– То, что вместо твоего портрета, который ты мне посулила, нашел я свой, да еще в смешном и сатиричном вкусе.

– Погоди на час, вот следует развязка: гляди, видишь, я двинула пружинку, ну где ж ветряная мельница?

– Она сокрылась, а на место ее вижу я шлем Минервин.

– Так точно: вот я пожала вторую пружинку. Ну где ж дурацкая палка? Видишь ли вместо ее узду, однако с теми же словами, которые мартышка на языке имела. Верь, что я тебя люблю, поди домой, не забывай пословицу: не забегай вперед, не отставай сзади; помни, что есть в нас скрытые пружинки, которые когда, взяв терпение, в себе найдем, то безобразие переменится в красоту, глупость в разум и пороки в добродетели.

Фортуна велика, да ума мало

Фортуна без ума, как тело без души, Слепа и в голову ослину поселилась, Перо, неложную нам повесть опиши, Скажи нам истину, с Лавидом что случилось. Для басенки такой, Фортуна, не утой Ошибки, сделанны от слепоты тобою, Дабы вперед другой, Пленясь твоею красотой, Узнал бы, какова, фортуна, ты собою.

Лавид, сын великого героя и славного паши Ратира, по предсказанию жрецов, хиромантиков и всех знающих угадывать будущее другим, а себе ничего, был рожден во свет с отменным счастием.

Не стал ничего щадить Ратир для лучшего воспитания своего сына, выписывает разных учителей, всему Лавида обучает, платит много денег. Учители богатеют... Голова Лавидова становится беднее, он ничего не понимает: но Лавид прекрасен... счастлив... его любят и все ему прощают... Уже Лавид наш не младенец; надобно ему показать свет, или Лавида показать свету... Надобно, говорят ученые, послать его путешествовать; совет приемлется, сыскан для Лавида предводитель, вверяется ему сын и с ним великое имение...

– Не щади денег, – говорит родитель наставнику сына своего, – я хочу, чтобы он в целом свете был признан за умного, ученого и достойного человека... Хочу, чтобы он был отличен от всех, ведая, что фортуна произвела его на свет, она будет с ним неотлучна, и он должен прославиться ею во всем свете.

С сими и подобными сему наставлениями отправлен Лавид в путь от его родителя. Многое на пути встречается достойное примечания, обо всем наставник Лавиду сказывает; он не понимает... скучает слышанным... не велит мешать себе заниматься собачкою, которую подарила ему на дорогу его нянюшка, свистит... поет... пляшет... время проходит... путь продолжается без малейшего для Лавида успеху... Многие уже соседственные города проехали; Лавид смотрит на все без размышления, он пьет... ест... ходит в позорище... деньги тратятся... голова так же пуста остается, как была и прежде, и уже начинает скучать долгим, по его мнению, путешествием; он помышляет, как бы скорее в отечество возвратиться. Наставник сверх воли Лавидовой останавливается в европейском городе, ведет его по разным ученым местам, хочет занять его примечанием тех вещей, кои могут быть полезными для просвещения разума человеческого. Лавид сердится... убегает его присутствия... отнимает деньги у наставника и выгоняет его от себя, остается один и начинает жить по своей воле. Бояся родителя возвратиться скоро во отечество, расположился жить в сем городе, делает знакомство с игроками, фортуна ему служит; всех обыгрывает. Прекрасен... молод... хотя и глуп... прельщает своим богатством и красотою молодых девиц; они ищут его знакомства... бегают за ним... влюбляют его насильно: он верит, что его любят, любит и сам; его обманывают, новая любовница заменяет ему прежнюю, ни о чем не крушится; забыл отечество, родителя, ни о чем не думает... Фортуна, поставя трон свой в пустоте головы его, печется о его выгодах, доставляет ему знатный чин, он берется ко двору, обворожает с первого вида государя и его окружающих; наружность Лавидова была обманчива, и всякий, увидя его, заключал, что он скромен, хитр и осторожен; его видом и государь был обманут, вверяется ему должность посольская, отправляют его в соседний город для заключения вечного союза. Он гордится препорученною ему должностию, гордится знатностию своего чина, надувает пустую свою голову приятным воображением, как представлять ему в виде посла государя; роскошь подает средство к пышным выдумкам; ничего не щадится для изобретения показаться богатым и великолепным послом. Золотая карета, убор с каменьями на лошадей... пажи... скороходы... гайдуки в богатой одежде... словом, все уже изготовлено к отъезду, и Лавид наш совершенно на пути!

Но предстала пред него нежная его любовница в отчаянии... в слезах... бросается в его объятия.

– Ты меня оставляешь, – говорит ему прерывающимся от рыдания голосом, – оставляешь, жестокий, навсегда, сжалься на мои слезы. Одной жертвы я от тебя требую; сей день, сей день только останься со мною, проведи его в моем доме, простись со мною и отправься в путь, который разлучает нас с тобою навеки.

Лавид на предложение любовницы соглашается; она берет его с собою в свой дом, вымышляет разные увеселения, садятся за стол: любовница угощает своего любовника, угощает его разными напитками и, приметя, что ослабевают его чувства, кладет в крепкое вино порошок, засыпляющий человека на сутки, подносит сей напиток Лавиду. Он выпивает и чрез несколько секунд падает бесчувствен; тогда сказала Лавидова любовница брату своему:

– Воспользуйся, друг мой, сим случаем, тебе следовало быть послом, а не сему глупцу; но слепая фортуна ему во всем спомоществовала. Отправь его на корабле, отъезжающем в сию ночь в Индию; возвращайся скорее ко мне; пусть он за глупость свою пропадает, а ты заменишь его место в министерстве.

Бесчувственный Лавид, провождаем братом своей любовницы, относится на корабль, отправляется в Индию, и брат к сестре с сим известием возвратился. Скоро известно стало у двора, что Лавид оставил дом, имение и пропал безызвестно. Государь, раздраженный сим поступком, считает его за беглеца и обманщика, ищет способного человека заменить его место. Ему представляют брата Лавидовой любовницы; государь успокоевается, делает его послом, и забывают все о Лавиде. Но время нам оглянуться на путешествующего Лавида: сутки прошли, он проснулся, видит себя на корабле плывущего среди моря, дивится, спрашивает всех, как с ним сие случилося; ему не отвечают... он бесится: называет себя послом... государем... кличет своих людей; его принимают за безумного, схватывают, бросают в кают и запирают тамо. Раздраженный Лавид, видя себя как невольника заключенна и не привыкнув переносить горести, вдается в отчаяние.

Жестокая буря заставила плавателей позабыть о Лавиде; корабль в опасности, несомый валами, бьется о камни; уже близки плаватели к погибели; на сие время фортуна уснула, и от того Лавид претерпел сии несчастия, но она пробудилась и, увидя Лавида в опасности и страхе, исторгла его из оной. Корабль был разбит, плаватели погибли, а Лавид, крепко держащийся за доску, выброшен волною на землю хотя бесчувствен, но жив.

Но сколь велико было его удивление, когда, опамятовавшись, нашел себя окруженного неизвестным народом, пекущимся о его здравии. Жрец, предводительствующий сим народом, падает к ногам Лавидовым, просит с покорностию быть его над ними начальником и сказывает, что за несколько десятков лет было пророчество от первого их волхва, удалившегося теперь в пустыню, что бурею принесен будет в их остров человек и что его они должны сделать своим государем, если хотят быть совершенно счастливыми, чего с нетерпением они дожидалися.

– С тех пор, – говорит жрец, – поставлен на брегу сего острова страж, но до сего времени никого он не видал, а теперь, усмотрев выброшенного волною человека, пришел сказать нам. Мы узнали, что пророчество свершилось, поспешали увидеть тебя, поздравить тебя своим государем и во всем покориться твоей воле.

Лавид, не отвечая ни слова, дает знак наклонением головы жителям острова к согласию на их предложения; народ подхватывает его на руки, несет с радостным восклицанием во свое жилище, делает его над собою властителем и во всем покоряется его воле.

Протекают дни... недели... без малейшего признака подданным, чтобы был кто правителем над ними. Они с нетерпением ожидают Лавидовых повелений; Лавид спит... ест... и не помышляет о правлении вверившегося ему народа. Вельможи и прочие жители острова, наскучив молчанием своего государя, собираются в его чертоги, с покорностию просят начатия его правления, рассказывают ему о несогласии, происшедшем от вольности между ими, просят его покровительства и справедливого дел решения. На все оное с важным видом, в первый раз еще в его жизни, отвечал Лавид порядочно:

– Устроить мир и благоденствие избран я вами; покорность ваша заставляет меня приступить к рассмотрению дел ваших; исполню оное. Завтрашний день соберитеся в мои чертоги, я буду разбирателем дел ваших: но помните, как решу чье дело, так оно беспрекословно остаться должно.

Ответом Лавидовым все были довольны и спокойно оставили его чертоги. Час, назначенный государем, наступил к решению дел, собралися все в его чертогах, не замешкал и Лавид тут своим присутствием и прежде, нежели начал слушать дела, предлагает подданным о необходимой пользе для его здравия.

– Повелеваю и прошу вас, – говорил он, – построить карусель... Наполненная моя голова о благосостоянии вашем требует отдыхновения и удовольствия, а движение тела сохранит мое здравие. Карусель будет служить пользою не одному мне, но и вам, препровождающим со мною несколько часов в оной, для выправления стана и для движения, необходимо нужного для всякого человека.

По сих словах сел Лавид на свое место и велел предлагать себе о делах.

Первый из вельможей докладывает ему, что он десять лет был правителем острова, великие имеет у себя доходы, много душ и земель, но обижен своим соседом, у которого только 5 душ и который отнимает у него землю, бьет его крестьян и разоряет его до конца.

– Какая наглость! – вскричал Лавид. – Велите сему дерзновенному отсечь голову, а имение его отдать сему вельможе.

Второй проситель объявляет Лавиду, что сын первого вельможи увез у него насильно дочь, держал ее полтора года у себя и сбыл со двора. Лавид повелевает за такую наглость сына вельможи расстрелять, а за худое смотрение отца за дочерью, что могли ее у него похитить, посадить его в тюрьму и с дочерью, откуда никто ее не увезет.

Третий челобитчик просит государя на своих родителей, которые строгостию своею и скупостию довели его до отчаяния. Он впустился в роскошь, нажил много долгу и должен или умереть в тюрьме, или заключен быть вечно дома с своими родителями, чему предпочтет он лучше смерть, нежели такую скучную жизнь.

– Какие грубые нравы, – возопиял Лавид... бесится, вскакивает с своего места. – Отнимать у молодого человека свободу, лишать его удовольствий!.. – Повелевает родителей доносчика послать в ссылку, а сыну отдать их имение...

Садится, берет бумагу и пишет: «Впредь отныне повелеваю не мешаться родителям в дела детей, мужьям в дела жен, бедным искать у богатых покровительства и самим собою обид им не делать, в прочем жить всякому по своей воле; почитать меня... меня одного бояться и слушать. Кто сей закон нарушать станет, того лишать жизни, а имение взять на государя». По написании сих полезных строк Лавид прочитывает сие всему собранию и повелевает, чтобы во всей строгости наблюдать его повеления, с досадою удаляется из собрания, подтверждая однако, чтобы карусель непременно в скором времени был готов. Тогда увидели жители острова сделанную ошибку в выборе государя: но не утверждаются в оном. Привыкнувшие к суеверию, ожидают впредь своего счастия, и с поспешностию исполняется приказ Лавидов.

Началися роскоши, оттого что попалося имение в руки молодых людей... Разорвалася связь родства, потому что дети перестали почитать родителей... Браки уничтожены, оттого что жены перестали уважать мужей, а мужья не смели в их дела мешаться. Учредилась смертная казнь от богачей, желающих еще приобрести себе имение разорением бедных, кои хотели просить на них и коим одно только было решение, что рубили им головы. В короткое время много бы истребилося народа, если бы по счастию их не поспела карусель. Докладывают об оной государю; он первый захотел показать в ней свое искусство и при собрании всего народа садится на лошадь, срубливает на всем скаку мечом сделанные головы, попадает в цель стрелою... вдруг лошадь останавливает, опять скачет, и веревка, спущенная со столба петлею для бросания во оную мяча, была причиною конца Лавидова. Разъяренная лошадь расскакалась столь сильно под Лавидом, что набежала прямо на сию веревку, в петлю которой попалася Лавидова голова, подобная легкостию своею мячу.

Веревка сдернула Лавида с лошади, и он повис на петле и удавился. Тогда народ познает свою ошибку... Бегут, сыскивают волхва, приводят к удавленному Лавиду, рассказывают все подробно, как его нашли, сделали своим государем.. какие получили от него законы и как он наконец дни свои окончил... Народ приходит в бешенство и хочет наказать волхва за лживое пророчество.

– Постойте, – отвечает пустынножитель с важным видом, – не я, а вы виновны. Я предсказывал вам о человеке, выброшенном на ваш остров из моря, который бы, умом управляя вами, мог сделать вас совершенно счастливыми, а не о скоте, каков был сей Лавид, у коего в ослиную голову поселилася фортуна и сделала его над вами начальником. Впредь будьте осторожны в выборе людей, поставьте над собою правителем человека, а не скота. Он достойную получил смерть за свою глупость, и ему следует сия надпись: фортуна велика, да ума мало.

Почувствовал народ истину слов пустынножителя, отпустили его в покое в его уединение, и дабы впредь не сделать подобной сему ошибки, оставили столб, на коем Лавид удавился, с сею надписью: фортуна велика, да ума мало. Сия надпись и поныне на сем острове хранится, и оттуда, сказывают, пословица сия имеет свое начало.

Век живи, век учись

Орондаль, Зороастров ученик, сидя некогда при подошве высокой горы у журчащего источника, рассуждал сам в себе о должности человека и воссылал от глубины сердца своего молитвы, да откроется ему настоящий путь его. Приятные слезы текли по его ланитам, душа его была спокойна; все окрест его молчало; тишина, производящая в чувствах человеческих приятное уныние, царствовала тогда окрест Орондаля. Одной рукой поддерживал он свою голову, в другой держал премудрые законы своего учителя; очи его, обращенные к небу, быв отягченны великими красами, на нем изображенными, закрылися; чувства его успокоилися, и он заснул.

Тогда представился Орондалю остров посреди моря. На нем зрел он мага, единого жителя и властителя того острова; совершенное спокойствие изображалося на очах его, он был един и сам в себе находил свое благо. По долгом на него воззрении услышал Орондаль слова, изреченные магом.

– Блажен я и треблажен, но един ли я наслаждаться истинным благом буду? Нет! я употреблю все мое искусство, да другие достигнут до такого же блаженства, коим я наслаждаюсь. Познания мои и магия да послужат к моему намерению.

Тогда увидел Орондаль, что маг вызвал силою своего искусства подобное себе существо, обучил всей силе магии и рек:

– В средине сего острова воздвигну я себе жилище, обнесу его непроницаемою стеною, тебя установлю единым посредником, помощию которого жители сего острова могут входить в мои чертоги. Они, прилежанием своим и точным исполнением твоих уставов найдя твою доверенность, силу моего искусства и единственный способ, коим я наслаждаюсь блаженством, чрез тебя токмо познать могут.

Тогда маг воздвиг в средине острова чертоги и, нарекши ученика своего царем острова, сокрылся в оные. Царь воскликнул велегласно так, что глас его слышен был во всех краях моря, и вызывал жителей на остров. Тогда увидел Орондаль, что со всех сторон моря приезжали населять остров. Царь принимал всех с ласкою и искусство свое разделял со всеми, жаждущими познать оное. Тогда ближайшие к нему, получив некие познанияв его науке, возгордись оным, возмнили, что уже в учителе и в силе его нужды не имеют, престали внимать его положениям, положились на свою силу, сделали заговор между собою, удалились от царя на другой край острова, учредили свое собственное царство и все внимание свое к тому обратили, чтобы, отвлекая жителей от законного царя, привлечь к своей стороне и тем усилить свое царство. Царь, видя их упорство и не желая силою приводить их ко благу, оставил их собственной воле и нарек других своими приближенними; но и те, обольщены быв удалившимися прежде от царя, приближилися к ним и между ими и царем в средине поселилися: но царь, зная, что они не сами собою, но прельщенны быв, от него удалилися, не столько на них прогневался, как на первых. Он, соболезнуя о их слабости и желая возвратить их к блаженству, не совсем от себя их отринул; но в самом их жилище воздвиг столб, на коем написал златыми буквами средство, помощию которого могли сии преступники, раскаявшись, войти опять в милость цареву и, научась его науке, введены быть в чертоги мага. Орондаль с жадностию приближился к столбу, воззрел на него и прочел следующие слова: век живи, век учись. Долго думал Орондаль об изъяснении оных, но прямого смысла не мог постигнуть. Тогда царь, видя его недоумение, рек ему:

– Орондаль, достойный человек просвещения! знай, что жители сии, удаляся самовольно от меня, уже не могут из моих уст получать изъяснения в науке, преподаваемой мною: но как я знал, что не сами собою меня отреклися, но прельщенны быв моими злодеями, то желая их блаженства, покрыл я мою науку разными изображениями, которые окрест их находятся, дабы могли они, проникая в истинный смысл оных, возлюбить сию науку и ко мне опять возвратиться. Но как к познанию сих изображений потребно неутомимое прилежание и моя помощь, то сими словами даю им разуметь, чтобы, оставя учение возмутителей и истребя свои догадки, век свой на то употребили, чтобы проникнуть в истинный смысл данных им мною изображений, а чрез то удалиться от прельстителя и возвратиться ко мне; я же есмь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

При сих словах Орондаль проснулся и столь был поражен сими словами, что сон свой предал потомкам: но время, истребляя все монументы, и смысл, сна сего истребило, слова же, написанные на столбе, обратило в пословицу, которая ныне ко всему пригодна стала; ибо науки столь размножились, а человеки под столь различными видами умеют сокрывать себя, что недостанет века нашего, чтобы всему научиться и так познать людей, чтобы ими не быть обмануту; почему пословица сия, по мнению сказавшего мне сон сей, может служить девизом для человеков вообще. Век живи, век учись.

В Риме был, а Папы не видал

Диспар'е, обтекши большую часть Европы, к великой радости своих родителей благополучно возвращается в дом свой. Слава трубит о том по всему городу; все желают видеть путешественника, и он, отдохнувши от трудов дорожных, удостоивает приятельские домы своим посещением. Неоспоримо, что в тех местах, где человека видят только снаружи, он показался достойным подражания; ибо все, что ни было на нем или что ни лежало в его карманах, было последней моды; следовательно, чрезвычайно. – В один неблагоприятный день попался он куда-то, где взирают далее и где не довольствуются рассуждениями о нарядах, а желают слышать о чем-то другом. Диспаре не вдруг проник в столь странный нрав хозяев, но, начав повесть о дороге своей с середки, или с Парижа, рассказывал, что ныне тамошние военные офицеры входят в домы знатные в своих мундирах и их за то уже не презирают; что путешествующий может приехать в столицу твердых умов без кафтана и без сорочки, лишь де только б был у него полный кошелек, то и все одеяние и прочее в минуту нанять можно. Еще примолвил он, что в Лондоне прекрасная, полезная и редкая изобретена чрезвычайность, что, не тратя кофейной гущи для загадыванья о будущем, употребляют к тому засмарканные платки и после отдают их прачке. Но он много бы еще насказал нелепостей, когда б некто из пожилых людей не спросил его о аглинском земледелии, о нравах и законах. – Диспаре начал хохотать; но усмотри, что никто не смеется, почел за нужное ответствовать и сказал, что тамо пашут землю и едят хлеб. После предложены были ему вопросы гораздо полегче первого, о том, велика ли река Темза и хороша ли построена катедральная церковь. Однако славный путешествователь не постыдился, поворотя разговор, повествовать, сколько в Лондоне прихоженских девочек; как они без всяких чинов на улицах останавливают прохожих и какое прекрасное место Ги-де-Парк, также по чему он платил в трактире у Розбива за ежедневную пищу. То только беда, что ему перебил речь старый драгунский капитан, сказав пословицу: в Риме-де ты был, а папы не видал. После чего иные сожалели о родителях г. Диспаре, что они с великим убытком не получили великого сокровища, другие смеялись, а с тех пор пословица: в Риме был, а папы не видал, вошла в употребление.

Сиди у моря, жди погоды теплыя

Золото есть и всегда будет предметом искания всякого рода людей. Земледелец, проливая пот, пашет землю и избытками нивы своей не только наполняет закромы свои в зиму, но меняет их на золото, которое доставляет ему средства, служащие к награждению за труды его. Художник тщится превзойти другого художника не с тем, чтоб только его хвалили, но чтоб при сей похвале и золота носили больше к нему, нежели к другим его братьям. Где худо заплачены художники, не цветут там художества. Платят худо оттого, что не знают доброты и цены. Что купцы предприемлют для приобретения золота, всем известно. Да и самые дворяне, сии божки, туне приемлющие, а даром не дающие, чего не делают для золота? особливо в нынешние просвещенные времена! И вы, красавицы, часто, подавая руку согласия на женихово предложение, быстро взираете на дары или на случай, какой имеет будущий ваш супруг к достижению богатства, к приобретению золота. А вы, господа ученые, вы торгуете философиею; и как горят глаза ваши, взирая на призы, за квадратуру циркуля обещанные! одним словом: нет состояния, которое бы не имело в виду своем золота. Не исчисляю всех здесь для того, что не имею времени; ибо и я спешу с листом в типографию для получения золота. Любовь к сему металлу родилась вместе с ним: следовательно, давно владеет смертными. Златом изобилующий Офир посещаем был еще во времена Соломоновы. А из сего заключить можно, что нужду в золоте и мудрейший в человеках Соломон и глупейший из них Лаподур имеют.

Некто, купец ли он был или художник, дворянин или крестьянин, неизвестно, занявший голову свою приобретением золота и от него имеющем последовать во всем изобилии, столь углубился в мыслях, что послышалось ему, будто кто ему говорит: «Смертный! давно уже желаешь ты приобрести себе злата. За столь постоянное желание и за претерпенные в снискании успехов труды твои подаю тебе я средство, как сыскать золото. Будь только терпелив столько, сколь ты был доселе; терпение и время все одолевает. Город сей, в котором ты живешь, стоит на берегу моря. И ты должен девять зарей утренних и столько же вечерних проводить близ сей гавани. По прошествии сего времени поедет корабль за море, которого капитан будет иметь нужду в химике. Искав золота, ты получил уже практическое понятие о сей науке, можешь к нему явиться и ехать с ним за море, а тамо, я тебя уверяю, что золото сыщешь».

Обрадованный господин некто и ободренный в подвигах своих сим гласом предчувствия готов был исполнять повеленное: и в назначенное время сбылось все то, что ему сказано. По прошествии девятой зари утренней появляются парусы, летит корабль с восточной стороны, где был залив, которым входят в море желающие преплывать чрез все его пространство. Корабль входит в гавань. Корабельщики выходят на берег, и первое их слово было: «Нет ли здесь химика, знающего посредством диссолюции и коагуляции находить Адамову землю и, извлеча из оной квинт-эссенцию герметрическим образом, найти то, что производит золото». Искатель золота тотчас прибежал на слова сии и сказал, что они видят в нем сего химика и что ему известно все то, что служит к снисканию дражайшего сего металла. Представили его капитану, который весьма доволен был, что немногого ему стоило труда найти сего знахаря, которому и велел взять жилище в интрюме, яко в способнейшем месте для химических экспериментов. Капитан отдал приказ, чтоб запасались пресною водою и всем тем, что нужно к безбедному мореплаванию. Получив репорты, что корабль его не имеет уже ни в чем недостатка, пустился в море. Ветр был благоприятен; весьма скоро скрылся корабль от очей на берегу стоявших зрителей; и химик радовался, не взвидя больше жилища своего, и, ласкаясь найти золото, с удовольствием решился сносить труды и беспокойства морския жизни.

Не тщетно было упование его, не остались и труды и беспокойства без награждения. Достиг он златых островов, кои ни на которой морской и географической карте не назначены, ради того, чтоб вся Европа, имеющая большую пред прочими частями света в золоте нужду, возгорев желанием злата, не поплыла к сим неизвестным островам. Химик, чрез искусство свое нашедши материю золотую и обогатясь оною, возвратился в свое отечество. На том месте, где провел он девять зарей утренних и вечерних, поставил золотой монумент, вырезав на нем слова сии: сиди у моря тихого, жди погоды теплыя. Время, все пожирающее, снедающее даже и самых детей своих, истребило и монумент и надпись. Но память, сей дар небесный, на зло времени сохранила в сокровищнице своей слова сии, кои пришли к потомству и у нас вошли уже в пословицу: сиди у моря тихого, жди погоды теплыя.

Свое добро теряет, а чужого желает

Сия пословица началом своим обязана химии. Может быть, иным и невероятно сие покажется, а другим и совсем нескладно, но я позволяю читателям думать, что они хотят, от этого повесть моя, я чаю, не меньше справедлива будет.

В одном старинном манускрипте, который, видно, лет за триста до сего писан, между прочими важными повествованиями нашел я, что некоторый богатый дворянин, живучи в деревне, сыскал в землях своих железную руду; он захотел от сего иметь прибыль, стал варить и плавить ее и продавать на близлежащий завод: но можно ли железом умножить богатство? Дворянин наш слыхал, что бывали и есть люди, кои изо всего делают золото; для чего же из железа золота не добиться? Для сего только надобно было иметь книгу под титулом «Способ из ничего делать золото». Книга найдена, но она писана не по-русски, а дворянин наш кроме русского языка никакого не знал; новые хлопоты для богача, желающего еще богатее быть! Должно сыскать француза, которые тогда весьма редки в России были, или, лучше сказать, так мало было тогда французов, как много ныне, с тою только разностию, что тогда они дешевле были, но это, я чаю, оттого, что они умели золото делать. Наконец француз сыскан, следовательно, и золото делать обязался, они и тогда так же снисходительны и сговорчивы были, как и ныне; договор сделан, жалованье и содержание французу дано, и работа началась. Прежде всего надобно было сделать химическую печь, которая хотя и дорого стоила, но дворянин не жалел, будучи уверен, что она даст ему много золота. Эксперименты начались из железа, но та жила не годилась, по мнению француза, откуда прежде доставали; надобно искать в новом месте; наконец почти вся пахотная земля взрыта, крестьяне все употреблены в работу, но золото из железа не показывается; все, что имел дворянин в своем доме и в своих казенных, все пожрала с помощию француза химическая печь; но золота нет; дело дошло и до соседних земель, зачалися споры и хлопоты, а золота все-таки нет. Богатый дворянин наш сделался наконец так беден, как француз, а француз так богат, как дворянин. Соседи, будучи обижены им, подписали на его воротах: «Здесь живет человек, который свое добро теряет, а чужого желает».

Вот истинная причина сей пословицы; может быть, алчность к золоту и ныне изобретает новые пословицы. Много людей есть и теперь, кои стараются изо всего делать золото, и еще больше есть писателей, кои систему сию утверждают.

В полую воду за рекой не ночуй

Некто, умирая, оставил по себе сына с довольным наследством и с написанным на пергамине завещанием. Молодой человек едва успел возвратить земле землю, или, попросту, едва успел погребсти отца, с нетерпеливостию открывает сундуки и жадным взором пожирает лежащее в них богатство. Он не может придумать, что с ним зачать, ибо мечтается ему, будто сокровищи сии суть тот кладезь, при котором несчастные Данаиды, чрез целую вечность трудясь, никак не могут его исчерпать. – Он весьма беспокоится и мысленно строит уже великолепные палаты, окружает их прекрасными садами, рощами и гульбищами, собирает в них все совершенства красоты и нежности, все изящества изобретения и вкуса. – Притом очень хочется сему юноше уговорить богинь, чтоб они, оставя Олимп, переселились в новозданное им жилище; также намеряется он ко всякой из них в должности пажа придать по Купидону и велеть им беспрестанно щекотать красавиц сих золотыми своими крылышками. Что задумано, то и сделано; немногого, правда, недоставало, однако это сущая безделица, а именно, что места небесных богинь заступили земные, но с теми же титлами, какие имели первые: из них иную кликали Венерою народною, иную Ураниею земною, иную Фетидою речною, иную Психиею телесною, иную комнатного Авророю, и так далее... Деньги, радуйтеся! свобода ваша настоит, пленение ваше окончилось; изыдите, пользуйтесь светом и счищайте с себя грубую ржавчину, перескакивая из кармана в карман; освобождайтесь от мрака и твердынь сундучных.

Юность истощает собранное старостию, и всего остается мало; домы, сады и прочее переходят в ведомство других; красавицы удаляются, Купидоны их истаявают от недостатков и отлетают, все преобращается в другой вид; бедность в образе Гарпии пожирает все, что ни находит.

– О небо! – вопиет юноша. – О слепота юности! о суета суетств!.. Но не сам ли я виноват, не сам ли причина моей горести!.. Недостаток, нужда, вы подлинно гнусные чудовища, но ты, роскошь, не одних тиранов сих по себе оставила, болезнь, истлевающая внутренность мою, всего мучительнее.– Я чувствую в себе пламя огня негасимого, мрак меня объемлет! о роскошь, о невоздержание, вы сооружаете на сей земле ад и проливаете в жилы мои струи Ахеронта и Флегетона! – Если б не болезнь, я б не устрашился нищеты; природа сделала плеча мои к трудам способными. Но болезнь!.. Однако время поглядеть, что отец мой в завещание мне оставляет.

Побуждаем сим размышлением, берет он заплесневший пергамин, отрешает печати и видит в свитке златыми буквами начертанное: «В полую воду за рекой не ночуй». Юноша, прилагая к состоянию своему сие изречение, чувствует живо, что приказывается ему оставить берег порока и, доколе не лишен смертию возможности к очищению греха, доколе вода не все еще потопила, преплыть на другую страну в жилище добродетели; кидается поспешно к гробнице отцовой, обнимает хладный камень и с умилением вопиет:

– О родитель, дражайший мой родитель, завещание твое более приносит мне пользы, нежели богатство; расточая оное, приближался я к пропасти, впал в болезнь, теперь же не стану медлить за наводненною пороками моими рекою, не ночую за ней, возвращаюсь на тот же берег, который я безумно оставил. Каюсь: боже, приими мое раскаяние!

После сего воздержанием возвратил потерянное здравие, трудами приобрел паки расточенное богатство, спокойно достиг старости и часто молодым людям повторял родителя своего завет: в полую воду за рекой не ночуй. Но редким оно было на пользу.

Есть чего ждать, когда есть с кем жать

Сия пословица происходит от низкого состояния людей, но основанием своим она имеет важные причины, а именно: один из беднейшие крестьян имел у себя 8 человек сыновей и 4 дочерей. Жена его скучала таким большим семейством, говоря, что нечем и себя прокормить, не только такого множества детей; для каждого потребна пища, одежда: где взять? хотя земли и много, но кем ее обработывать? Муж досадовал за такое негодование и нередко говаривал жене своей: «Есть чего ждать, когда есть с кем жать».

Жена не понимала смысла слов ее мужа, и пока дети были малы, видя бедность, умножающуюся во всем доме, не переставала скучать ими: но когда они подросли и стали работать, то увидела справедливость слов мужа своего. Крестьянин приучил детей к земледелию; с рачением обработанная земля принесла столько хлеба, что, со всем довольством дома, продали его за хорошую сумму и получили довольно денег. Трудолюбие наградилося обретением имения; дочери за то, что были хорошие хозяйки, получили мужей достаточных... а сыновья за порядочное домостройство женилися сами на богатых. Разные промыслы открыли способы им к умножению достатка, и из беднейшего дома сделался наибогатейший, не крестьянский, а уже мещанский дом; хороший достаток позволил им за себя помещику внести большую сумму денег: чрез что вышли они в купцы... Тогда сказал муж жене:

– Видишь ли ты, что слова мои справедливы, детьми мы утешены, награждены достатком, а ты ими скучала, для того-то я тебе и говаривал: есть чего ждать, когда есть с кем жать.

– Так, – отвечала жена мужу, – но ждать-то каково было?..

В ответ на сие сказал жене муж:

– Знай, что бог милосерд, но милости его проливаются на тех, кои воле его покорны... Он научает нас терпению, кто умеет с терпением дожидаться его благодеяний, того он награждает; а благодать никому вдруг не дается; и для того помни навсегда мою пословицу: есть чего ждать, когда есть с кем жать. Чрез нее научишься быть терпеливою, а терпение есть первая добродетель.

С тех пор пословица сия: есть чего ждать, когда есть с кем жать, осталася в сей благочестивой семье и от них известна сделалася свету, а теперь, кажется, пословица сия годна сделалася всему роду человеческому. Родители воспитанием детей не скучают и с терпением ожидают их возраста, дабы после ими утешаться. Ученые говорят, надобно быть терпеливу, чтобы познать все науки, словом, все те, кои с терпением умеют ожидать за труды свои награждения, суть блаженны, и потому-то терпение первою добродетелию почитается, и пословица же сия, которой истинный смысл есть тот, что кто приготовляет себе помощь во трудах и с терпением умеет плода дожидаться, снимет его конечно, может нужным зерцалом служить для людей. Есть чего ждать, когда есть с кем жать.

Женские прихоти не исполнишь

На сию пословицу получена мною сказочка, где писатель утверждает, что основанием своим она имела следующие причины.

Когда был обычай, что девицы запиралися в терема и до дня замужства их никто не мог их видеть: в сие время один из среднего состояния людей имел у себя дочь. Прелести ее были столь велики, что отец ее с крайним негодованием выговаривал иногда, для чего не казать девушек в свет, а паче таких прекрасных, какова его дочь, и дабы усладить уединенную жизнь его дочери, рассудил за благо не прекословить ей ни в чем. Уже достигла она семнадцатилетнего ее возраста, как проведали многие жители о ее красоте, стали за нее свататься. Отец любил дочь, не хотел иначе ее выдать замуж, как за богатого человека. По желанию его скоро такой жених сыскался, скоро свадьба свершилася, и нежная дочка уже не сидит в терему. Муж, гордяся ее красотою, старается, чтобы все ее узнали, делает новые знакомства, отворил дом свой для увеселения: все ее утешает; но избалованный нрав ее требует беспрестанной новости и не насыщается тем, что уже имеет. Новые желания для удовольствования прихотей начали рождаться в молодой красавице поминутно: можно ли нежному мужу оскорблять милую жену, он слепо воле ее повинуется. Жене вздумалося иметь алмазов больше, нежели есть у кого-нибудь из женщин в городе. На другой день она их получила столько, сколько желала, и в тот же день ими скучила; захотелося украсить дом богатее и лучше всех домов, и то исполнено. Но возможно ли быть без желания и не наскучить тем, что уже сделано?

– Ах! мой друг, – сказала красавица однажды своему мужу, – как мне скучно, что я должна пить и есть все то, что только здесь родится!

– Чего же тебе хочется? – спросил муж ее.

– Я слыхала, – отвечала она, – что за морем продаются такие вещи, каких мы здесь отроду не видывали, и желала бы их иметь. – Тут навернулися у нее слезы на глаза.

Муж, испугавшись, чтобы от горести жена его не занемогла, в тот же день отправил лучшего из его служителей за море, и в скором времени привезена была провизия для стола; с жадностию всего привезенного красавица отведывает: но непривычка к переменной пище и пряность некоторых кореньев произвели в ней болезнь. Провизия выбрасывается, деньги потеряны, жена больна, и муж огорчен.

– Все бы хотел я сделать, – в отчаянии сказал супруг, – чтобы только возвратить мне здоровье моей жены.

Сим словом воспользовалася малодушная супруга, стала просить мужа своего, чтобы исполнить ее желание, а именно: говорила она:

– Сию ночь сказывала моя мамушка мне сказку о финисте ясного сокола перышке, если бы я его имела, то, конечно, бы выздоровела.

Как муж ни уверял ее, что это одна только выдумка, что перышко это не существует и что невозможно его иметь, жена ему не поверила и, не привыкши к отказам, вдалася в горесть, и столь сильно болезнь ее умножалася, что она жизнь окончила, а муж, потеряв жену и для ее прихотей все свое имение, от горести постригся; и для осторожности людям над гробом у жены своей написал сии слова: «Женские прихоти не исполнишь».