Но Томми был малый что надо!

Спокойный, не дерганый. Особенно по сравнению со всеми остальными. К тому же он работал. Не всегда, конечно, но все-таки! Раньше он нет-нет да и встречался с Сузи. Катал ее на мотоцикле, в кино водил (наверно), да и в здешние пивнушки они обычно на пару заходили. Но о том, что Сузи залетела, мы узнали, только когда она уже на восьмом месяце была. А то и на девятом. Это была полька с толстыми ляжками, и даже ее старик ничего не знал, пока она в больницу не угодила. Сдается мне, не очень-то он внимательно смотрел. Да он и не просыхал почти. Короче, когда старуха сказала ему, что Сузи в больнице, он чуть умом не тронулся. А через пару дней протрезвел, расчувствовался, приперся в больницу и давай нюни распускать: мол, он все сделает для своей маленькой дочурки (она была всего на дюйм-другой ниже Томми, а весила на сорок фунтов больше) – и почему она не сказала ему, что залетела, беда-то, мол, какая, а та просто посмотрела на него, попросила закурить и говорит, никакая, мол, это не беда, и примерно через недельку старик уже, как обычно, изучал программку скачек, попивал пивко и поджидал какого-нибудь богатенького лоха. И все же надо отдать ему должное. Свадьбу он и вправду закатил на славу. Началось веселье после бракосочетания, но все самое интересное было после крестин. То есть, когда Шпик выпил пивка и должен был прокатиться. Шпик уже давно спал и видел, как он на мотоцикле разъезжает. Целых полгода в шлеме ходил, а мотоцикла еще и в помине не было. Само собой, все, у кого есть мотоцикл, носят шлемы. Никаких сапог там, никаких курток с орлами и прочего дерьма, но шлем нужен, чтоб волосы в глаза не лезли. Короче, шлем у Шпика был, а мотоцикла не было. Он целыми ночами просиживал «У Грека», а со шлемом расставаться не желал ни за какие коврижки. Попробовал бы ты, чувак, стащить тот шлем у него о башки, так он бы спятил. Ну, а Томми, короче, изредка давал Шпику покататься, и тогда Шпик и впрямь с ума сходил, аж дергался. Заводил треклятый мотоцикл, мутузил его, поносил на чем свет стоит, орал, вопил, поправлял свой распроклятый шлем и катил по Второй авеню, а грохот подымался адский. Потом Томми махал ему рукой, чтоб возвращался. Шпик медленно разворачивался, подъезжал с обратной вспышкой к Томми, пару раз газовал, опускал подпорку, глушил движок, осторожненько слезал, похлопывал по сиденью, по баку и говорил ему, что это классная машина. Просто классная. А на другой день Шпик обходил все мотомагазины Нижнего Манхэттена, мечтательно глазел на машины в витринах, заходил и приценивался, а продавец говорил ему, что за два дня ничего не изменилось, как была цена полторы тысячи, так и осталась, и Шпик спрашивал, нет ли новых подержанных машин, а продавец качал головой и занимался своим делом, тогда Шпик принимался разглядывать фары, сиденья, вымпела, ветровые стекла, багажники и потихоньку с ума сходил, а потом возвращался к «Греку» и рассказывал нам, какой он видел классный «Харли-Дэвидсон» – новенький, последняя модель, причем он знал каждую полоску хрома, каждый болт и каждую гайку в этой чертовой машине, и все смеялись, а кто-нибудь подкрадывался к нему сзади через боковую дверь, снимал с него шлем и бросал другому, и Шпик как чокнутый из кожи вон лез, лишь бы заполучить его обратно, а потом кто-нибудь снова нахлобучивал шлем ему на голову, и мы смеялись, а он твердил, что мы, мол, и понятия не имеем, каково это – мотоцикл хотеть. Потом кто-нибудь обещал покатать его, если он купит кофе с булочкой, тут уж Шпик не выдерживал и расставался с десятицентовиком (нелегко было заставить его с чем-нибудь расстаться, особенно с деньгами. Наверно, он пытался накопить на мотоцикл и ныкал бабки в кубышку.), поправлял свой шлем, они трогались с места, он орал «Побереги-и-ись! „, они выезжали на Кольцевую парковую и давай лавировать в потоке машин, Шпик шалел от счастья, орал, визжал, а когда они возвращались к «Греку“, все твердил: Черт возьми! Я просто обязан купить мотоцикл! Чувак, ты и понятия не имеешь, каково это – мотоцикл хотеть! А на другой день отправлялся в Нижний Манхэттен.

Ну, а когда Сузи, короче, сообщила Томми, что она в интересном положении, он, наверно, слегка удивился. Точно не знаю. Он ничего не сказал, но, наверно, так оно и было. Короче, сообщила она ему, и они поехали кататься по Кольцевой, а на обратном пути заскочили на Кони-Айленд, поели «У Натана» хот-догов – Томми тогда как раз работал, – и он, наверно, сказал, что женится на ней. Во всяком случае, он вряд ли отказался. Вообще-то ему было все равно. Мотоцикл-то у него уже имелся. Все бабки выплачены, да и до ума доведен так, как он хотел, а жить они могли у ее старика со старухой. Внизу. Так что ему было глубоко наплевать. А ей, по-моему, хотелось замуж. Такие дела. Правда, не знаю, может, она его даже и не просила. Ведь она могла бы запросто избавиться от малыша. Есть же всякие разные учреждения. Но Томми-то был малый порядочный. Никогда никому не надоедал, никогда не бил ее, ничего такого, вот ей, наверно, и захотелось замуж. Да и работать при муже незачем. Корми себе только малыша, ну и все такое. Так что в общем-то все кончилось неплохо. И вот, короче, приходит Томми как-то раз к «Греку» и говорит, что скоро будет папашей, Алекс угощает его чашкой кофе за счет заведения, а Томми разрешает Шпику покататься.

Короче, хмель с ее старика слегка сошел, и он обещает ей (когда она приходит с младенцем из больницы и говорит, это, мол, дедуля, а старик снова нюни распускает) устроить настоящую свадьбу, идет в бар Мэрфи и говорит ему, что хочет снять верхний этаж для свадебного приема. Мэрфи спрашивает, когда, мол, а тот говорит, что точно не знает, но скоро, тогда Мэрфи говорит, мол, скоро намечается попойка у авиационного командования «Ворон», поэтому старик говорит, что через две недели, оставляет задаток, идет домой и все рассказывает, они хватают Томми за жабры, тот соглашается и заканчивает на свой мотоцикл глянец наводить – так они, короче, назначают день свадьбы и начинают готовиться к крестинам. На крестинах-то они, само собой, слегка приврали, понятное дело, но старуха рассудила так, что лучше уж слегка приврать, чем вообще бедную крошку не крестить. Короче, выправили они все бумаги, некоторые ребята пошли с ними, и через несколько минут все было кончено, а потом мы пошли к «Мэрфи» дожидаться крестин и подыскивать подходящих крестных. В конце концов, по-моему, нашли каких-то дядю с тетей, точно не знаю, во всяком случае, это было уже тогда, когда пошло веселье. «Зал Мэрфи» – это большая комната над баром, там на маленькой стойке в углу стояли бутылки виски и бочонки с пивом, а длиннющий стол ломился от всяких разных бутербродов. Короче, схватил каждый по кувшину пива, все набросились на бутерброды, и тут входит Шпик и говорит, что раздобыл мотоцикл. Ну и видок у него был! Глаза вытаращил так, что они прямо на лоб полезли. Я уж думал, он обкурился или еще чего, а он просто от мотоцикла тащился. Он купил за какие-то гроши старый полицейский драндулет и довел его до ума. То есть плеснул на него краски, спер где-то коляску с классной жопой, сплошь мех да хром, и аж кипятком ссал от желания кататься. Мы велели ему не дергаться, расслабиться и хорошенько отметить свадьбу Томми. Короче, кто-то сунул ему в руку кувшин пива, но когда кто-то попытался стащить у него с башки этот треклятый шлем, он прямо озверел, тогда мы и говорим, ладно, так и быть, мол, пойдем вниз, глянем на его мотоцикл. И глянули. Тоже мне машина! Сам знаешь, чувак, если уж копы сбывают с рук мотоцикл, значит, он свое отъездил. Но это все-таки был мотоцикл, причем даже на ходу. Сдается мне, этот сукин сын не отказался бы от драндулета, даже если бы пришлось его толкать или крутить педали, как на детском автомобильчике. Короче, минут пять, а то и больше, он пытается его завести, а мы слушаем, как движок то чихнет, то заглохнет, но потом Шпик с гнусной ухмылочкой на роже все-таки отчалил, и мы снова поднялись наверх, а через пару минут и он заявился. Лыбится, сияет на весь треклятый зал, а ремешок шлема на подбородке завязан. Точно говорю, чувак, этот зассыха всех достал! Ну и что, наплевать и забыть, веселились-то мы на славу, к тому же понятия не имели, каково это – мотоцикл хотеть, и Шпик вскорости уже трепался про свой мотоцикл с мамашей Сузи, а та в момент наклюкалась и давай слезы лить по своей бедной маленькой дочурке – плачет и рассказывает, как та выглядела, когда родилась, мол, кажется, все это было только вчера, и вот она уже совсем большая, вышла замуж, стала матерью, а Шпик все кивает да поддакивает, но вообще-то ему все это до фени, ему бы только свечи почистить да, может, карбюратор перебрать… что за ночь можно сделать самому, и это ни черта не будет стоить… и тогда этот драндулет станет гонять по дороге не хуже любого другого мотоцикла, а если учесть, что он обошелся всего в сотнягу, то выходит, это чертовски выгодная сделка… а Сузи уже давно наплевала на старика со старухой и знай себе наворачивала бутерброды с салями, и гулянка шла вовсю. Само собой, некоторые ханыги из бара приплелись наверх, всех поздравили и похватали что сумели, а когда кончились крестины и они вернулись с малышом, все принялись твердить старику со старухой, что ребенок в точности похож на них (а старуха, чувак, ну просто образина!), а те хмыкают, хлопают всех по спине и велят пить до дна, а у кого-то был фотоаппарат, и сверкали лампы-вспышки, а потом их об стенку разбивали. Ребенок, само собой, принялся орать, но его убаюкали, и все разгулялись, как и положено на свадьбе. У них был патефон с кучей классных пластинок вроде Иллинойса Жаке и Кентона. И заявилась Роберта, настоящий гомик с понятием из нашего района. Она сразу начала танцевать и задницей вихлять, и некоторые из ребят, уже пьяные в хлам, плясали с ней, а она оттягивалась на всю катушку! Само собой, она, как всегда (если не было травы), тащилась под бенни, и кто-то из ребят спросил ее, не она ли невеста, а Роберта говорит, нет, мол, она обычно принимает противозачаточные меры, а потом ну плясать со стариком и старухой, предками Сузи. Вот это была умора! Она вихляет своей толстой жопой, вся в поту, в соплях и слезах, а мы со смеху обоссываемся. Да, чувак, свадьба удалась на славу!

Само собой, Томми на выпивку особенно не налегал. Не потому, конечно, что это была его свадьба. К тому времени это уже значения не имело. Нет, просто он вообще был малопьющий. Изредка примет пару кружек пива, и всё. Такие дела. Но и он вроде как веселился вовсю. Во всяком случае, для такого спокойного малого как Томми. Все гости чуть было не затосковали, когда старуха откопала где-то пластинку, на которой какая-то телка поет «Потому что», а потом она шатаясь подходит к Сузи и ну обнимать ее и целовать, а Сузи пытается запихнуть в рот бутерброд с салями, но жевать не может, потому как на ней висит старуха. Зато Роберта нас просто со смеху уморила. Она стояла в углу и делала вид, будто поет – вот это, чувак, была потеха! Представь, короче: хлопает глазами (а глаза у нее подведены, и на веки наклеено что-то блестящее типа звездной пыли) вертит и вихляет жопой, ну и все такое. А старуха ее не видит (сдается мне, к тому времени она уже вообще мало чего видела), она хочет с Сузи потанцевать и ну кружиться в вальсе, то и дело спотыкаясь, а Сузи все держит в руке тот бутерброд с салями, но тут пластинка кончилась, Роберта мигом поставила Дайну Вашингтон, Сузи отделалась от старухи, и все опять принялись веселиться. Вскорости старуха отрубилась, и ее уложили на раскладушку в задней комнате, а мы под конец принялись скакать в углу под музыку и накачиваться виски, и даже Шпика слегка развезло. Тони совсем окосел, схватил какую-то телку за жопу, и вышла неувязочка с ее мужем, но до серьезной драки дело не дошло, поэтому мы просто затолкали Тони в угол и дали ему проспаться. Само собой, несколько старых ирландцев принялись друг друга мутузить, но особого беспокойства от них не было, да и дело было далеко от стойки, поэтому их никто не трогал, и они дрались, пока не вырубились.

Но Шпику уже на месте не сиделось. Ему хотелось кататься. Все велели ему ехать, но в одиночку он кататься не хотел, а все, кроме Томми, были слишком пьяны, чтоб ездить на треклятом мотоцикле. Тогда Сузи и говорит Томми, поезжай, мол, ты. Почему бы и нет, черт подери! Все равно, мол, сегодня ночью ничего нельзя. Понятное дело, слишком рано. А она решила разыскать ребенка, унести его домой и лечь спать. Сказала, что все равно уже ног не чует. Всего недели две прошло, как она родила. Да и ребенок был просто здоровенный. Фунтов восемь, что ли. Точно не знаю, но что-то вроде этого. Она сказала, что это все равно что срать арбузом. Ребенка рожать. Короче, она всюду поискала, нашла малыша и слиняла. Ну, а Томми решил прокатиться со Шпиком. Ночка выдалась славная. Как раз такая, чтоб ездить с ветерком. А назавтра, наверно, целый день дома торчать и все приводить в порядок. Сам знаешь, то туда поставить, это сюда, за малышом присматривать, ну и все такое. Короче, когда Роберта видит, что Томми собрался линять, она подходит, точно уличная шлюха, и начинает вкрадчиво так убалтывать Томми, чтоб он взял ее покататься, мол, у нее такое подавленное настроение, когда она видит, как другие люди заводят ребенка и к медовому месяцу готовятся, а сама при этом хлопает глазами, и все со смеху покатываются, тогда Томми смеется и соглашается, Роберта хихикает и машет ручкой на прощанье. Шпик уже спускается по лестнице в накрепко завязанном на подбородке шлеме, и они линяют.

Ну, а мы, само собой, торчали там, пока нас наутро пинками не выставили. Ну и что? Наплевать и забыть. Старик ведь большие бабки выложил за помещение и все прочее. Не пропадать же всему этому зря!

Часть IV.

Траляля

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя; искала я его и не нашла его.

Встретили меня стражи, обходящие город: «не видали ли вы того, которого любит душа моя?»

Песнь Песней 3 2, 3

Впервые Траляля отдалась, когда ей было пятнадцать лет. Страсти особой не было. Так, развлеченьице. Она ошивалась «У Грека» вместе с другими местными малолетками. Заняться нечем. Сиди себе да языком трепи. Слушай музыкальный автомат. Пей кофе. Стреляй сигареты. Кругом тоска зеленая. Она и согласилась. В парке. Три или четыре парочки, подыскавшие себе по местечку на травке, под деревцем. Строго говоря, она не согласилась. Она вообще ни слова ни сказала. То ли Тони, то ли Винни, да и кто бы там ни был, просто-напросто довел дело до конца. Потом все встретились у выхода. И давай друг дружке улыбаться во весь рот. Ребята чувствовали себя продувными ловеласами. Девчонки шли впереди и обменивались впечатлениями. Хихикали и говорили намеками. А Траляля только плечами пожимала. Перепихнулись, значит перепихнулись. К чему весь этот бред собачий? В парк она ходила часто. У нее всегда был богатый выбор. Остальным девчонкам хотелось не меньше, но они только в игрушки играли. Им нравилось динамить. И хихикать. А Траляля не выебывалась. Динамисток никто не любит. Либо ты даешь, либо нет. И все дела. К тому же у нее были большие сиськи. Она была сложена как взрослая женщина. Не как малолетка. Ей отдавали предпочтение. И еще до того, как кончилось первое лето, она принялась в игрушки играть. Правда, по-другому. Она ребят не динамила. Да и какой смысл? И денег тоже никаких. Некоторые девчонки ее раздражали, и она унижала их, мешала с дерьмом. Если девчонка западала на кого-нибудь из ребят или по какой-либо причине пыталась с ним сойтись, Траляля тут же его отбивала. Так, забавы ради. Девчонки ее ненавидели. Ну и что, подумаешь! Кому они нужны? То, чего она хотела, было у ребят. Особенно тогда, когда они обчищали карманы какого-нибудь пьянчуги или проворачивали гоп-стоп. Ей всегда с этого что-нибудь да перепадало. Они водили ее в кино. Покупали ей сигареты. Угощали пирожком в пиццерии. Пьянчуг было как собак нерезаных. Во время войны у всех денежки водились. В порту было полным-полно подвыпивших морячков. А на базе, само собой – полным-полно солдатни, и они всегда были готовы раскошелиться на пару-тройку долларов. Иногда и больше. А Траляля всегда получала свою долю. Без обмана. Всё очень просто. Ребята получали массу удовольствия, а она – пару-тройку долларов. Если не находилось свободной комнаты, всегда можно было пойти в подвал здания «Вольфе». В эти длиннющие подвальные лабиринты. Один ставил пистон, а остальные ее лапали. Порой целыми часами. Но она получала то, чего хотела. Ей надо было только давать, никому не отказывая. К тому же это было приятно. Иногда. А если и нет – ну и что? Это не имело значения. Лежи себе на спине. Или стой, наклонившись над мусорным ящиком. Все лучше, чем работать. Да и приятно к тому же. Во всяком случае какое-то время. Но время неумолимо. Они повзрослели. И перестали довольствоваться парой-тройкой долларов из карманов пьянчуг. Зачем дожидаться, когда отрубится какой-нибудь алкаш? Который уже почти все бабки пропил. Лучше уж самим вырубать их, когда они будут возвращаться на военную базу. Каждую ночь они дюжинами выходили от «Уилли» – из бара на другой стороне улицы, напротив «Грека». Ребята перехватывали их по дороге на базу или в порт. Солдатиков обычно пропускали. С них и взять-то было почти нечего. Зато морячки обычно бывали при бабках. Чересчур здоровых или слишком трезвых они били по башке кирпичом. Если же морячок выглядел слабаком, то один держал его, а другой (другие) мутузил(и). Несколько раз они подстерегли лоха на пустыре на Пятьдесят седьмой улице. Вот где можно было оттянуться! В глубине у забора было темно, хоть глаз коли. Они метелили его, пока руки не уставали. Масса удовольствия. Потом – пирожок с пивком. И Траляля. Она всегда была с ними. Со временем они приобрели полезный опыт. Сделались разборчивее. И сильнее. Кирпичи им больше были не нужны. Они совершали обход баров и засекали какого-нибудь парня с пачкой бабок. Когда тот выходил, они его до нитки обирали. Порой его заманивала Траляля. Вела в подворотню. Иногда – через пустырь. Все шло как по маслу. У всех появились новые шмотки. Траляля стала хорошо одеваться. Свитера меняла каждые два-три дня. Все у ребят получалось легко. Знай себе – морячков выслеживай. Они тут все равно люди временные, так что все шито-крыто. Насрать всем на них. К тому же столько бабок им ни к чему. Да и что такое пара-тройка шишек! Они вообще погибнуть могли бы, так что все это пустяки. Солдатню ребята не трогали. Разве что изредка. Они действовали с умом, и никто не причинял им хлопот. Но Траляля хотела получать еще больше – малая доля ее уже не устраивала. Пришла пора предпринять что-нибудь на свой страх и риск. Она прикинула и решила, что, чем давать двоим мужикам за пару-тройку зеленых, разумнее будет дать одному и получить всё сполна. Все пьянчуги на нее заглядывались. И пялились на ее сиськи. Так что дело плёвое. Главное – подцепить богатенького лоха. Не какого-нибудь там ханыгу с парой паршивых долларов. К чертям собачьим все это дерьмо. Она сидела «У Грека» одна и ждала. Вошел солдатик и заказал кофе с гамбургером. Спросил, не хочет ли она чего. Можно, почему бы и нет. Он улыбнулся. Вытащил из толстой пачки купюру и бросил ее на стойку. Траляля принялась выпячивать сиськи. Он рассказал ей о своих нашивках. И о наградах. О «Бронзовой звезде». И о «Пурпурном сердце» с двумя «Пучками дубовых листьев» за ранения. Два года служил за океаном. Теперь домой. Он говорил и распускал нюни, а она улыбалась. Она надеялась, что купюры у него не только по одному доллару. Хотела увести его, пока не заявился кто-нибудь из ребят. Они сели в такси и поехали в одну гостиницу в Нижнем Манхэттене. Он купил бутылку виски, и они сидели, пили, а он все говорил. Она то и дело наполняла его стакан. Он продолжал болтать. О войне. О том, как его ранили. О родном доме. О том, чем он собирается заниматься. О том, как долго провалялся в госпитале, и обо всех операциях. Она все подливала, а он никак не вырубался. Ублюдок. Он сказал, что просто хочет немного побыть с ней рядом. Поговорить и немного выпить. Она ждала. На чем свет стоит кляла его вместе с его треклятой мамашей. Да насрать мне на твою простреленную ногу! Она просидела там больше часа. Выеби он ее, может, она сумела бы вынуть деньги у него из кармана. Но он только знай себе языком трепал. Ну и черт с ним. Она огрела его бутылкой по голове. Обчистила его карманы и ушла. Взяла из бумажника деньги, а бумажник выбросила. Сосчитала их в вагоне подземки. Пятьдесят зеленых. Неплохо. Столько сразу никогда еще не получала. Хотя вообще-то заработала больше. Слушала ведь весь этот бред собачий. Ага. Вот сукин сын! Надо было его еще разок огреть. Какие-то паршивые пятьдесят зеленых, а он балаболит как заведенный. Она оставила при себе десятку, остальное заныкала и поспешила обратно к «Греку». Там были Тони с Алом, и они спросили, где она пропадала. Алекс говорит, ты пару часов назад слиняла с пьяным солдатиком. Ага. Гнусный тип. Я думала, он упакован. Бабки вырулила? Ага. Сколько? Десятку. Он мне все время мозги пудрил насчет того, что у него куча бабок, а у самого только паршивая десятка и была. Да ну? Дайка посмотреть. Она показала им деньги. И это всё, точно? Хотите меня обшмонать? Думаете, я что-нибудь в жопе, что ли, припрятала? Ладно, потом посмотрим. Ага. Ну, а вы чего? Бабки срубили? Раздобыли немного. Но тебе-то чего волноваться? Ты теперь богатенькая. Она молча пожала плечами. Потом улыбнулась и сказала, что может угостить их кофе. Без булочек? Ну и ну! Просто кровопийцы какие-то! Ладно, ладно. Эй, Алекс… Они еще сидели у стойки, когда вошел тот солдатик. К голове он прижимал окровавленный носовой платок, а запястье и щека были испачканы запекшейся кровью. Он схватил Траляля за руку и стащил ее с табурета. Отдай бумажник, чертова шлюха! Она плюнула ему в лицо и велела пойти подрочить. Ал с Тони прижали его к стене и спросили, чего он тут выпендривается. Слушайте, я вас не знаю, и вы меня не знаете. Мне незачем с вами драться, ребята. Я только хочу забрать свой бумажник. Мне нужно мое удостоверение личности, иначе я не смогу вернуться на базу. А эти чертовы деньги можете оставить себе. Мне наплевать. Траляля заорала, внаглую обозвав солдатика беспонтовым разъебаем и сукиным сыном, а потом принялась пинать его ногами, опасаясь, как бы он не проболтался, сколько она взяла. Тоже мне герой выискался, распиздяй паршивый! Иди продай пару медалей, раз уж тебе, бля, позарез бабки нужны! Она снова плюнула ему в лицо, уже не опасаясь, что он проболтается, а просто разозлившись, чертовски разозлившись. Какой-то паршивый полтинник, а он тут расхныкался. Да и какого черта у него было так мало бабок! Ах ты, бля, подонок паршивый! Она врезала ему ногой по яйцам. Он снова ее схватил. Плача и пытаясь отдышаться после удара, он согнулся от боли. Без пропуска меня на базу не пустят. Я должен вернуться. Завтра меня отправляют самолетом домой. Я почти три года дома не был. Я весь изранен. Ну пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА! Только бумажник, больше мне ничего не нужно. Только удостоверение. ПРОШУ ВАС, ПОЖАЛУЙСТА!!! Слезы оставляли дорожки на запекшейся крови, он обмяк, Тони с Алом крепко держали его, а Траляля наотмашь била его по лицу и пинала, плевалась и чертыхалась. Алекс крикнул, чтобы они прекратили и выметались. Мне тут неприятности не нужны. Тони обхватил солдатика за шею, Ал запихнул ему в рот окровавленный платок, они выволокли его на улицу и затащили в темную подворотню. Он все еще плакал, умолял отдать ему удостоверение и пытался сказать, что хочет домой, как вдруг Тони за волосы приподнял ему голову, а Ал несколько раз врезал кулаком в живот и по лицу, потом стал держать его, а Тони несколько раз ударил; но вскоре они остановились – не испугавшись, как бы не появились копы, нет, просто они знали, что у него нет денег, и к тому же утомились, избивая морячка, которого обобрали чуть раньше, вот они и бросили его, и он навзничь упал на землю. Прежде чем они ушли, Траляля так оттоптала ему лицо, что расквасила и сломала нос, а из обоих глаз потекла кровь, потом несколько раз врезала ему ногой по яйцам. Ах ты, поганый мешок с дерьмом! – потом они не спеша прогулялись до Четвертой авеню и доехали на метро до Манхэттена. Мало ли – вдруг кто-нибудь шухер подымет. Через денек-другой его отсюда отправят, и все будет шито-крыто. Подумаешь, очередной ебучий вояка. К тому же он получил по заслугам. Они поели в кафетерии и пошли в ночную киношку. На другой день они сняли пару номеров в одной гостинице в Ист-Сайде и до вечера пробыли на Манхэттене. Когда они возвратились к «Греку», Алекс сообщил им, что приходили несколько человек из военной полиции и один полицейский сыщик и спрашивали, кто избил вчера вечером солдата. Сказали, что он в тяжелом состоянии. Пришлось его прооперировать, и он еще может ослепнуть на один глаз. Жалко парня, сплошная невезуха. Военные пообещали убить тех, кто это сделал, если найдут. Тех ебаных подонков. А легавый чего? Ничего. Вы же понимаете. Ага! Убить, значит, нас! Вот гады! Да их всех просто из принципа мочить надо. Траляля рассмеялась. Надо было обвинить его в изнасиловании. Мне же только через неделю восемнадцать стукнет. А этот грязный урод, этот сукин сын меня изнасиловал. Они рассмеялись и заказали кофе с булочками. Когда они доели и допили, Ал и Тони решили, что сейчас самое время обойти пару-тройку баров и посмотреть что да как. В одном из баров они заметили, как буфетчик потихоньку положил в жестяную коробку за стойкой какой-то конверт. Судя по всему, в коробке была куча бабок. Они внимательно осмотрели окно в мужском туалете и переулочек за окном, потом вышли из бара и вернулись к «Греку». Сообщив о своем намерении Траляля, они пошли в комнату, которую снимали над одним из баров на Первой авеню. Когда бары закрылись, они взяли отвертку с запасными насадками и направились к тому бару. Пока они пытались проникнуть внутрь, Траляля стояла на стреме на улице. Всего несколько минут понадобилось им, чтобы открыть окно, спрыгнуть внутрь, подкрасться к стойке, взять коробку, вылезти в окно и спрыгнуть в переулок. В переулке они вскрыли коробку и принялись считать. Покончив с подсчетами, они едва не впали в панику. У них было без малого две тысячи долларов. С минуту они в изумлении глазели на деньги, потом рассовали их по карманам. И тут Тони переложил несколько сотен в другой карман и предложил Алу сказать Траляля, что это всё, больше нет. Они заулыбались, едва не прыснув со смеху, а потом, успокоившись, пошли прочь из переулка встречаться с Траляля. Коробку они прихватили с собой и выбросили ее в канализационный люк, потом направились обратно в свою комнату. Когда они вышли из переулка, Траляля подбежала к ним и спросила, как все прошло и сколько удалось взять, а Тони велел ей помалкивать о том, что они разжились парой сотен, и не дергаться, пока не доберутся до комнаты. Когда они вернулись в комнату, Ал принялся рассказывать ей, какое это было плевое дельце, как они просто-напросто влезли в окно и взяли коробку, но Траляля не желала его слушать и продолжала допытываться, сколько у них бабок. Тони вынул из кармана пачку купюр, и они пересчитали деньги. Неплохо, да, Трал? Две с половиной сотни. Ага. Может, отдадите мне мой полтинник сейчас? Зачем это? Ты же сейчас никуда не идешь. Она пожала плечами, и они легли спать. На другой день они зашли к «Греку» выпить кофе, и тут заявились два сыщика и велели им выйти на улицу. Обыскав их, они взяли у них из карманов деньги и затолкали их в свою машину. Сыщики помахали купюрами у них перед носом и покачали головами. Надо быть идиотами, чтобы грабануть черную кассу букмекера! Умнее ничего не придумали? А? Ну и ну! Нечего сказать, ловкачи! Сыщики рассмеялись – как профессионалы они и в самом деле только диву давались, глядя на глупые физиономии ребят и понимая, что те и вправду знать не знают, кого обокрали. Тони постепенно начал выходить из комы и принялся доказывать, что они тут ни при чем. Один из сыщиков отвесил ему оплеуху и велел заткнуться. Ради Бога, только не надо нам мозги канифолить. Так я и поверил, что вы нашли пару кусков на каком-нибудь пустыре! Траляля аж взвизгнула: сколько-сколько?! Сыщики мельком взглянули на нее и снова повернулись к Тони с Алом. Если ты изредка обираешь пьяных морячков, может, это и сойдет тебе с рук, но когда ты начинаешь брать деньги из моего кармана, ты заходить слишком далеко, сынок. Хороша парочка бестолковых сопляков… Ладно, сестренка, вали отсюда. Или хочешь с нами прокатиться? Траляля машинально попятилась прочь, по-прежнему в изумлении глазея на Тони и Ала. Дверца захлопнулась, и они укатили. Траляля вернулась к «Греку» и села у стойки, на чем свет стоит кляня сперва Тони с Алом, а потом легавых – за то, что повязали их раньше, чем она успела получить свою долю. Даже потратить ничего не успели. Ублюдки проклятые. Вонючие, поганые сукины дети. А эти легавые – и вовсе ворюги паршивые. До вечера она сидела и пила кофе, потом вышла и направилась на другую сторону улицы, к «Уилли». Там она подошла к краю стойки и принялась обо всем рассказывать Рути, официантке, каждые две минуты прерывая рассказ и кляня на чем свет стоит Тони, Ала, легавых и полнейшую невезуху. Бар постепенно заполнялся, и Рути каждые две минуты отходила от нее, чтобы кому-нибудь налить, а когда возвращалась, Траляля повторяла рассказ с самого начала, громко крича про два куска – мол, даже потратить ничего не успели. То и дело повторяя рассказ, она позабыла про Тони с Алом и кляла уже только легавых, свою невезуху да изредка проходивших мимо морячков и солдатиков, которые спрашивали, не хочет ли она выпить, или просто поглядывали на нее. Рути продолжала наполнять стакан Траляля, как только та его осушала, и советовала ей на все это наплевать. Такова жизнь. Стену лбом не прошибешь. Денег кругом хватает, только бери. Может, не так много, но вполне достаточно. Траляля поворчала, допила свой стакан и велела Рути налить под завязку. В конце концов она справилась со своей яростью, притихла, и когда к ней шатаясь подвалил молодой морячок, мельком взглянула на него и дала согласие. Рути принесла им по стаканчику и улыбнулась. Траляля внимательно посмотрела, как он вынимает из кармана деньги, и решила, что овчинка стоит выделки. Она сказала ему, что есть заведения получше, чем эта тошниловка. Ладно, тогда пошли, детка. Он залпом допил свои стакан, Траляля оставила свой полный на стойке, и они ушли. Когда они сели в такси, морячок спросил ее, куда, мол, и она сказала, что ей все равно, куда угодно. Ну и ладно. Отвезите нас на Таймс-сквер. Он угостил ее сигаретой и принялся рассказывать обо всем на свете. Звали его Гарри. Родом из Айдахо. Только что вернулся из Италии. Направлялся в… она не давала себе труда улыбаться, но наблюдала за ним, пытаясь прикинуть, скоро ли он вырубится. Бывает и так, что они всю ночь пьют, и хоть бы хны. Раз на раз не приходится.

Она успокоилась и призадумалась. Здесь ему дать по башке не удастся. Придется просто дождаться, когда он вырубится, а то и вообще просто денег попросить. Все равно они сорят деньгами. Надо только остаться с ним где-нибудь наедине. Если он не вырубится, я попросту его чем-нибудь огрею… эх, жаль, ты не видела, что мы сделали с той маленькой потаскушкой… Он все трепал языком, а Траляля курила, и фонарные столбы мелькали за окошком, и тикал счетчик. Когда такси остановилось у входа в «Перекресток», он умолк. Они вышли из машины и попытались обосноваться в «Перекрестке», но буфетчик посмотрел на пьяного морячка и отрицательно покачал головой. Тогда они перешли улицу и зашли в другой бар. Бар был набит битком, но они отыскали в глубине маленький столик и сели. Они заказали выпивку, и Траляля, отхлебнув немного из своего стакана, пододвинула его к морячку, когда тот допил свой. Он снова принялся болтать, но, постепенно расчувствовавшись под воздействием освещения и музыки, переменил тему и заговорил о том, какая Траляля красавица и какое удовольствие он хочет ей доставить; а она пообещала ему такое удовольствие, какого он в жизни не получал, и даже не потрудилась при этом скрыть зевоту. Морячок просиял и стал пить быстрее, а Траляля спросила, не даст ли он ей немного денег. Она, мол, на мели, а ей нужны деньги, иначе ее выселят из комнаты. Он велел ей не переживать, пообещал устроить куда-нибудь на ночлег и подмигнул, а Траляля хотела было погасить об его физиономию сигарету, – скупердяй паршивый! – но рассудила, что лучше пока ничего не делать и выждать удобного случая, чтобы заполучить его денежки. Он принялся гладить ее по руке, а она оглядела бар и заметила, что на нее глазеет армейский офицер. У него было много нашивок, совсем, как у того, которого она обчистила, и она решила, что денег у него больше, чек у Гарри. Офицеры обычно при бабках. Она встала из-за столика, сказав Гарри, что идет в туалет. Офицер слегка покачнулся, когда она подошла к нему, и улыбнулся. Он взял ее за локоть и спросил, куда она собралась. Никуда. Нет, мы не можем позволить такой хорошенькой девушке уйти неведомо куда. У меня есть местечко, где нам никто не помешает, и целый бурдюк виски. Ну что ж… Она велела ему обождать и вернулась к столику. Гарри уже почти заснул, она попыталась достать у него из кармана деньги, и тут он зашевелился. Когда глаза Гарри открылись, она, вынув руку из его кармана, принялась расталкивать его; требуя, чтобы он проснулся. Я-то думала, ты хочешь мне удовольствие доставить. А то как же! Он кивнул, и голова его стала медленно опускаться на стол. Эй, Гарри, проснись! Официант спрашивает, есть ли у тебя деньги. Покажи им бабки, а то мне платить придется. Он медленно достал из кармана скомканные купюры, и Траляля, выхватив их у него, сказала, ну что, мол, я же говорила, он при деньгах. Она взяла со столика сигареты, положила деньги к себе в сумочку и снова подошла к стойке. Мой приятель дрыхнет, так что вряд ли он будет против, но, по-моему, нам лучше уйти. Они вышли из бара и направились к нему в гостиницу. Траляля надеялась, что не ошиблась. Могло быть и так, что Гарри еще где-нибудь деньги заныкал. Правда, у офицера, наверно, больше, а у Гарри она, может, всё забрала, к тому же у этого придурка скорее всего есть чем поживиться. Она посмотрела на него, попытавшись прикинуть, сколько у него может быть, но все офицеры выглядят одинаково. А все из-за этой треклятой формы. Потом ей стало интересно, сколько денег она взяла у Гарри и когда наконец сможет их сосчитать как только они пришли к нему в номер, она сразу направилась в ванную, слегка разгладила купюры и сосчитала их. Сорок пять. Черт подери. Ладно, насрать на это. Она сложила деньги, вышла из ванной и сунула их в карман какого-то кителя. Офицер налил понемножку в два стакана, они сели, несколько минут поболтали, поток погасили свет. Траляля рассудила, что пока нет смысла что-либо предпринимать, поэтому она расслабилась и наслаждалась жизнью. Когда они курили и пили по второй, он повернулся, поцеловал ее и сказал, что отродясь не видел такой великолепной пары сисек. Несколько минут он еще болтал, но она его не слушала. Она думала о своих сиськах, о его словах, о том, что с такими сиськами она может закадрить любого, и к чертям собачьим «Уилли» со всеми тамошними тупицами, лучше уж здесь ненадолго зависнуть и приятно время провести. Они погасили свои сигареты, и до самого утра ей было наплевать на то, сколько у него денег. Наутро, за завтраком, он пытался вспомнить все, что было в баре, но в памяти лишь смутно всплывал Гарри, а расспрашивать ее ему не хотелось. Несколько раз он пытался заговорить, но при взгляде на нее начинал испытывать смутное чувство вины. Когда они поели, он дал ей прикурить, улыбнулся и спросил, не против ли она, если он ей что-нибудь купит. Платье или что-нибудь вроде того. Я имею в виду, ну, в общем… мне бы хотелось купить тебе небольшой подарок. Как он ни старался не казаться глуповатым и сентиментальным, все же с утра, с легкого похмелья, ему было нелегко выразить свои чувства, а она казалась ему хорошенькой и даже немного наивной. Больше всего ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он предлагает заплатить ей, будто оскорбляет ее, намекая на то, что она всего лишь обыкновенная проститутка; и все же он уже не чувствовал себя таким одиноким и хотел отблагодарить ее. Видишь ли, через несколько дней у меня кончается отпуск, и надо будет возвращаться обратно, вот я и подумал, что мы, наверно, могли бы… то есть, подумал, что мы могли бы провести вместе еще какое-то время… Он бормотал все это извиняющимся тоном, в надежде, что она понимает, о чем он хочет сказать, но она пропускала его слова мимо ушей, а когда заметила, что он договорил, попросту согласилась. Да насрать на все! Это куда лучше, чем от пьянчуг отбиваться, да и чувствовала она себя с утра неплохо, гораздо лучше, чем накануне (лишь изредка вспоминая про легавых и про деньги, которые те у нее отобрали), а перед отъездом за границу он мог бы отдать ей свои деньги (ему-то они зачем?), к тому же с такими сиськами бедствовать ей никогда не придется, а самое главное – черт подери – ее еще никогда так классно не дрючили… Они прошлись по магазинам, и она купила платье, пару свитеров (на два номера меньше, чем нужно), туфли, чулки, плоскую сумочку и большой пакет для своей одежды. Когда он посоветовал ей купить косметичку, она принялась было отнекиваться (не поняв, что это такое, когда он вручил ей подарок, да и не видя смысла тратить на это деньги – ведь с тем же успехом он мог бы отдать ей наличные), а он с удовольствием оценил скромность, мешающую ей истратить слишком много его денег и еще он был в восторге от того, как искренне, совсем по-детски, приходила она в возбуждение в магазинах, разглядывая и покупая товары. Они принесли все свертки в гостиницу, где Траляля надела новое платье и новые туфли, и отправились обедать, а потом в кино. В течение следующих нескольких дней они ходили в кино, в рестораны (Траляля старалась брать на заметку те, где постоянно бывали офицеры), снова по магазинам и возвращались в гостиницу. На четвертый день, когда они проснулись, он сказал, что ему пора ехать, и спросил, не проводит ли она его до вокзала. Она поехала с ним, рассчитывая, что он отдаст ей свои деньги, а потом, чувствуя неловкость, стояла рядом с ним на перроне, среди их сумок и чемоданов, и ждала когда он сядет на поезд и уедет. Наконец пришла пора прощаться, и он протянул ей конверт, а она подставила ему щечку для поцелуя. Конверт был тоненький, и она решила, что там, наверно, чек. Она положила его в сумочку, взяла свой пакет, пошла в зал ожидания, села на скамейку и открыла конверт. Потом развернула листок бумаги и начала читать: Милая Трал! Мне бы многое хотелось да и следовало сказать, но… Письмо. ПИСЬМО, черт бы его побрал. Она разорвала конверт и несколько раз перевернула письмо. Ни цента. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду и чего не в силах сказать… она всматривалась в слова… на тот случай, если ты все-таки испытываешь те чувства, на которые я надеюсь, внизу я пишу свой адрес. Не знаю, доживу ли я до конца войны, но… Вот дерьмо! Без злости, а просто констатируя факт. Она выбросила письмо, доехала на метро до Бруклина и зашла к «Уилли», чтобы похвастать новым нарядом. За стойкой стояла Рути, а в отдельной кабинке сидела с морячком Морячка Энни. Пару минут Траляля поболтала у стойки с Рути, ответив на вопросы насчет шмоток и рассказав о богатом клиенте, с которым она жила, о том, сколько денег он дал ей и куда ее водил. Рути время от времени отходила наливать выпивку, а когда возвращалась, Траляля продолжала свой рассказ, но вскоре, когда скудное воображение Траляля иссякло, Рути надоело слушать ее бред собачий. Траляля обернулась, взглянула на Энни и спросила, когда ее выпустили из каталажки. Энни велела ей пойти подрочить. Это, мол, ты лучше всех умеешь. Энни рассмеялась, а Траляля велела ей не раскрывать свое поганое хлебало, а то говнецом попахивает. Морячок встал, вышел из кабинки и, пошатываясь, направился к Траляля. Не надо так разговаривать с моей девушкой. С этой шлюхой потасканной, что ли? Мог бы подыскать кого-нибудь получше. Она улыбнулась и выпятила грудь. Морячок рассмеялся, облокотился на стойку и спросил, не хочет ли она выпить. Само собой. Но только не в этом гадюшнике. Пойдем в какое-нибудь заведение, которое не кишит вонючими потаскухами. Морячок расхохотался, вернулся к столику, допил свое виски и ушел с Траляля. Энни заорала на них и попыталась запустить в Траляля стаканом, но кто-то схватил ее за руку. Траляля с клиентом (он был не дурак выпить и к тому же…) сели в такси и поехали на Нижний Манхэттен. Траляля намеревалась сразу же от него отделаться (ей просто хотелось поднасрать Энни), но потом решила запастись терпением. Она осталась с ним, они пошли в гостиницу, и когда он отрубился, она забрала все его деньги и вернулась на Верхний Манхэттен. На Таймс-сквер она зашла в бар и села у стойки. Там было полным-полно военных, и когда она поглядывала вокруг, несколько пьяных морячков ей улыбнулись, но она не обратила на них внимания, а больше никто в баре не обращал внимания на нее. Ей во что бы то ни стало хотелось подцепить богатого лоха. Никаких беспонтовых пьяных морячков и солдатиков. Нет уж! Ни за что на свете! С ее-то шмотками и сиськами? Что, черт подери, эти молокососы о себе возомнили! Да плевала я в их гнусные хари! Дерьмо! Они мне жопу должны лизать, но и этого не умеют. Погасив сигарету, она отхлебнула глоточек из своего стакана. Она ждала. Улыбнулась нескольким офицерам, у которых, судя по всему, имелись бабки, но они были с женщинами. Вполголоса обругала этих уродин последними словами, опустила пониже лиф своего платья и, поглядывая вокруг, стала потягивать выпивку. Хотя пила она маленькими глоточками, выпивка быстро кончилась, и ей пришлось заказать еще одну порцию. Буфетчик налил ей еще и разглядел в ней непрофессиональную шлюху. Он улыбнулся и хотел было сказать, что она пытает счастья не в том заведении, но промолчал и просто налил ей еще, думая о том, что ей куда больше повезло бы в одном из баров на Восьмой авеню. Она стала потягивать новую порцию и закурила еще одну сигарету. Почему она до сих пор одна? Что это за притон? Каждый, у кого есть хоть пара зеленых, сидит с бабой. Гнусные потаскухи. Ни у одной нет такой классной пары больших сисек, как у нее. Она может охмурить любого сукина сына в баре «Уилли», любого ханыгу, который забредет к «Греку». А этим гадам здесь хоть бы хны. Да они все должны вокруг нее увиваться. Не должна она сидеть в одиночестве. Она здесь уже два часа. Ей захотелось встать и громко отхуесоситъ всех и каждого в заведении. Все вы – сплошь подонки паршивые! Она стала ворчать на проходивших мимо женщин. Одернула платье, чтобы оно было в обтяжку, и с трудом расправила плечи. Время всё шло и шло. Пьянчуг она по-прежнему игнорировала, рассчитывая, что нагрянет какой-нибудь тип при бабках. Так и не притронувшись к третьей порции выпивки, она сидела, поглядывая вокруг, кляня на чем свет стоит каждого сукина сына в заведении и ведя себя все более безрассудно и вызывающе. Вскоре она уже была готова закричать и чертовски жалела, что у нее нет ножа, а то бы поотрезала всем их паршивые яйца. К ней подошел флотский главный старшина и спросил, не хочет ли она выпить, а она чуть было не плюнула ему в физиономию, но, посмотрев на часы, чертыхнулась и пробурчала: да-да, мол, пойдем. Она залпом осушили свой стакан, и они ушли. В голове у нее все еще вертелись и были готовы сорваться с языка такие яростные вопли (да еще тот сукин сын не дал мне ничего, кроме паршивого письма), что она просто лежала на кровати, уставившись в потолок, и не обращала внимания на моряка, пока тот ее дрючил, да и когда он наконец в последний раз слез с нее и заснул, она еще несколько часов не смыкала глаз и продолжала чертыхаться. На другой день она потребовала у него денег, а он рассмеялся. Она попыталась ударить его, но он схватил ее за руку, отвесил ей оплеуху и сказал, что она не в своем уме. Потом рассмеялся и велел ей не дергаться. У него было еще несколько дней отпуска, да и денег на двоих хватало. Они могли бы неплохо провести время. Она обругала его последними словами и плюнула, а он велел ей собирать манатки и проваливать. Она зашла в кафетерий, сходила в туа-лет, ополоснула лицо и купила чашку кофе с булочкой. Выйдя, она направилась в тот же бар. Народу там было не очень много, в основном военные, пытавшиеся опохмелиться, и она, усевшись, потягивала порцию за порцией, пока бар не начал заполняться. Она пыталась присмотреть богатого лоха, но примерно через час, после нескольких порций, перестала обращать внимание на посетителей и принялась ждать. Какие-то морячки спросили, не хочет ли она выпить, а она сказала, что ей на все насрать, почему бы и нет, и пошла с ними. Несколько часов они бродили по округе и пили, потом она пошла с двумя из них в гостиницу, а наутро они дали ей пару зеленых, поэтому она провела с ними еще несколько дней, то ли два, то ли три, почти ни разу за это время не протрезвев и то и дело возвращаясь с ними и их приятелями в номер. А потом они то ли ушли, то ли куда-то пропали, и она вернулась в бар, чтобы подыскать еще одного, а то и целый экипаж какого-нибудь треклятого корабля. Без разницы. Она одернула платье, чтобы оно было в обтяжку, но умыться и не подумала. Не успела она дойти до стойки, как кто-то схватил ее за руку, довел до боковой двери и велел уходить. Она стояла на углу Сорок второй и Бродвея, кляня их на чем свет стоит и недоумевая, почему это каких-то паршивых шлюх пускают, а милую девчушку выставляют пинками, ах вы, куча гнусных придурков! Она повернулась, перешла улицу, все еще бормоча что-то про себя, и зашла в другой бар. Заведение было набито битком, она с трудом протиснулась в глубину зала, встала возле музыкального автомата и огляделась. Когда кто-нибудь подходил, чтобы завести пластинку, она улыбалась, расправляла плечи и откидывала волосы с лица. Так она стояла, пила, улыбалась, и в конце концов ушла с пьяным солдатом. Почти всю ночь они дрючились, немного поспали, потом проснулись и снова принялись пить и дрючиться. Она провела с ним день или два, может, больше, точно она не знала, впрочем, это не имело никакого значения, потом он куда-то подевался, а она вновь очутилась в каком-то баре и принялась стрелять глазками. Мотаясь из бара в бар, она по-прежнему одергивала платье, чтобы оно было в обтяжку, изредка, перед уходом из гостиницы, ополаскивала лицо, расплескивала выпивку, и вскоре, перестав стрелять глазками, уже попросту говорила: да-да, мол, насрать мне на все, – пододвигала к буфетчику пустой стакан и порой так и не удосуживалась посмотреть, что за пьянь угощает ее выпивкой, влезает ей на живот, слезает обратно и сюсюкает над ее сиськами; она попросту пила, потом раздевалась, раздвигала ноги и, едва ей успевали засадить, погружалась в сон или в пьяное оцепенение. Шло время – месяцы, а может, годы, как знать, и платье пропало, остались лишь затасканная юбка да свитер, и бродвейские бары сменились барами Восьмой авеню, но вскоре даже из этих притонов с их потаскухами, торговцами наркотой, сутенерами, гомиками и забулдыгами, вообразившими себя головорезами, ее прогнали пинками, и узорчатый линолеум превратился в доски, а потом пол покрылся опилками, и она засиживалась в портовых гадюшниках за бутылкой пива, ворча и кляня на чем стоит каждого сукина сына, который ее наебал, и шла с любым, кто смотрел на нее или знал, где можно завалиться спать. Медовый месяц кончился, а она все одергивала свитер, чтобы он был в обтяжку, но глазками стрелять уже не имело смысла. Выйдя из ночлежки, она, еле передвигая ноги, плелась в ближайший бар, и сидела там, пока не поступало очередное предложение переночевать. И все же каждый вечер она выпячивала сиськи и озиралась вокруг в поисках богатого лоха, не желая иметь дела ни с одним треклятым алкашом, но ханыги смотрели только на свои пивные бутылки, и она принималась дожидаться богатого лоха, который не пожалеет лишних полдоллара на пиво для готовой отдаться тёлки, и тащилась из притона в притон, постепенно зарастая грязью и покрываясь паршой. В баре на Саут-стрит один морячок купил ей бутылку пива, а его приятели, которые пили за его счет, панически испугались, как бы он их не бросил и не истратил на нее деньги, приготовленные на их пиво, поэтому, когда он пошел в сортир, они отобрали у нее бутылку и вышвырнули ее на улицу. Сидя на краю тротуара, она вопила, пока подошедший коп не пнул ее ногой и не велел ей проваливать. Она с трудом поднялась на ноги, кляня всех сукиных детей вместе с их братьями и крича, что они могут свою паршивую бутылку себе в жопу засунуть. Не нужно ей угощение от всякой треклятой мрази. Все, что захочет, она получит в баре «Уилли». Хорош, побалдела – и будет. Она вернется к «Уилли», где ее слово – закон. Вот это классное заведение. Там всегда есть люди при бабках. Не такие ханыги, как эти подонки. Пускай не думают, будто она за какие-то гроши позволит каждому треклятому ханыге залезать к ней в трусы и лапать ее за сиськи. Дерьмо! Да она, просто сидя «У Уилли», может с любого морячка все его жалованье содрать. «У Уилли» все ее знают. Это уж как пить дать. Спотыкаясь, она спустилась в подземку и, бормоча ругательства, доехала до Бруклина, а по ее грязному лицу все струился пот. Поднявшись на три ступеньки ко входу, она испытала мимолетное разочарование из-за того, что дверь не закрыта и ее нельзя резко распахнуть. Всего на миг она остановилась на пороге и огляделась, потом направилась в глубину зала, где сидели Морячка Энни, Рути и морячок. Она встала рядом с морячком, наклонилась у него перед носом, улыбнулась Энни и Рути, потом заказала выпивку. Буфетчик взглянул на нее и спросил, есть ли у нее деньги. Она ответила, что это не его собачье дело. Вот, дружок мой заплатит. Правда, милый? Морячок рассмеялся и выложил купюру, а она получила свою выпивку и презрительно усмехнулась, глядя на этого гнусного профана – буфетчика. Поганый мешок с дерьмом. Энни отвела ее в сторонку и сказала, что если она попробует встать ей поперек горла, она ей кишки выпустит и на пол вывалит. Рути, мол, хочет уйти, как только появится дружок Джека, и если ты все испоганишь, тебе, сука, не сдобровать. Траляля резко высвободила руку, вернулась к стойке, прислонилась к морячку и потерлась о его руку сиськами. Он рассмеялся и предложил ей махнуть стаканчик. Рути велела Энни не переживать за нее, скоро, мол, придет Фред, и мы свалим, и они заговорили с Джеком, а Траляля наклонилась к ним, встряла в разговор и заворчала на Энни, надеясь, что та вконец изведется, когда Джек уйдет с ней, а Джек смеялся по любому поводу, колотил по стойке и покупал выпивку, и Траляля улыбалась и пила, а музыкальный автомат орал, захлебываясь песнями хиллбилли и изредка блюзовыми, а красные и синие неоновые огоньки вокруг зеркала за стойкой мигали и потрескивали а солдаты моряки и шлюхи в кабинках и у стойки вопили и смеялись и

Траляля подняла свои стакан махнула его одним духом и с громким стуком поставила на стойку и потерлась сиськами о руку Джека а тот посмотрел на нее прикидывая сколько у нее на лице угрей и не прорвется ли начав сочиться гноем тот большой прыщ на щеке и что-то сказал Энни потом расхохотался и хлопнул ее по ноге а Энни улыбнулась и сбросила Траляля со счетов а касса звякала и дым висел себе в воздухе и Фред пришел и присоединился к компании а Траляля громко потребовала еще одну порцию и спросила у Фреда нравятся ли ему ее сиськи а он ткнул в них пальцем и сказал вроде мол настоящие а Джек принялся колотить по стойке и смеяться и Энни кляня Траляля на чем свет стоит попыталась уговорить их уйти а они сказали давай еще немного посидим, тут весело, и Фред подмигнул а кто-то стукнул по столу и оглушительно расхохотался и на пол упал стакан и дым стал опускаться ниже добравшись до двери а Траляля расстегивала Джеку ширинку и улыбалась а он смеясь застегивал ее пять-шесть-семь раз и пялился на прыщ а огоньки мерцали и касса звякала напевно и Траляля сказала Джеку что у нее большие сиськи а тот стал колотить по стойке и смеяться и Фред рассмеялся подмигнув а Рути с Энни хотели уйти пока кто-нибудь им всю мазу не испоганил и прикидывали сколько денег у ребят с возмущением наблюдая как они тратятся на Траляля а Траляля залпом осушала стакан за стаканом и громко требовала еще и Фред с Джеком перемигивались и колотили по стойке и на пол упал еще один стакан и кто-то принялся оплакивать пролитое пиво и две руки боролись под столом за место под юбкой а девица выпускала дым в физиономии мужчин и кто-то отрубился уронив голову на столик и стакан схватили не дав ему упасть а Траляля сияла у нее все получалось и она еще утрет нос Энни да и кому угодно и она жадно осушила еще один стакан и выпивка пролилась ей на подбородок и она повисла на шее у Джека и потерлась грудью о его щеку а он поднял руки повертел сиськи точно дверные ручки и расхохотался а Траляля улыбнулась ну теперь-то уж дело на мази и насрать на всех тех разъебаев а кто-то нализался вдрызг и кто-то выволок пьянчугу из кабинки и вышвырнул из бара через черный ход а Траляля задрала свитер подбросила сиськи на ладонях и ну ухмыляться ухмыляться ухмыляться и Джек с Фредом принялись хохотать и улюлюкать а буфетчик велел ей спрятать эти треклятые штуковины и катиться ко всем чертям и Рути с Энни перемигнулись а Траляля медленно повернулась изо всех сил подбрасывая руками груди показывая всему бару предметы своей гордости – она все улыбалась и хвастливо подбрасывала ладонями самую большую и красивую пару сисек на свете и кто-то крикнул что такого быть не может и Траляля уткнулась грудью ему в физиономию и все рассмеялись и упал со столика еще один стакан а ребята стояли и смотрели и руки появились из-под юбки и сиськи Траляля облили пивом и кто-то заорал что это был обряд крещения а пиво потекло по животу закапало с сосков и она шлепнула ему сиськами по физиономии и кто-то крикнул ты же мол его задушишь… вот это смерть… эй, а на десерт-то что?.. я же велел тебе спрятать эти треклятые штуковины бегемотина ебучая а Траляля сказала ему что у нее самые аппетитные сиськи на свете и повалилась на музыкальный автомат и игла процарапала пластинку издав звук наподобие долгого рычанья и кто-то крикнул мол сплошные сиськи а пизденки никакой и Траляля предложила ему пойти проверить и какой-то подвыпивший солдат с шумом вывалился из кабинки и сказал пошли и стаканы стали падать и Джек опрокинул свой табурет и упал на Фреда и они уже на грани истерики облокотились на стойку а Рути надеялась что ее не уволят ведь это уже чересчур а Энни закрыла глаза и рассмеялась обрадовавшись что им не придется беспокоиться насчет Траляля да и ребята истратили не так уж много денег а Траляля все подбрасывала сиськи на ладонях поворачиваясь к каждому пока двое или трое за руку тащили ее к выходу и громко звала Джека обещая поебаться с ним так что у него аж в глазах потемнеет не то что эта гнусная распиздяйка с которой он сидит и кто-то крикнул мы сейчас придем и когда ее тащили по ступенькам вниз она споткнулась о чьи-то ноги оцарапала лодыжки о каменные ступеньки и завопила но вся компания тащила ее за руку не замедляя шага а Джек с Фредом всё хохотали опершись на стойку а Рути сняла свои фартук собравшись уходить пока что-нибудь им мазу не испортило а десять или пятнадцать пьянчуг доволокли Траляля до раз-битой машины на пустыре что на углу Пятьдесят седьмой улицы и сорвали с нее одежду и затолкали ее в машину и несколько ребят подрались за право быть первым и наконец образовалось нечто вроде очереди все орали и смеялись и кто-то крикнул ребятам стоявшим в хвосте чтобы они сходили за пивком и те сходили принесли баночного пива и раздали его всем участникам групповухи и ребята из «Грека» подошли и некоторые другие малолетние жители округи стояли смотрели и ждали а Траляля вопила и пихала свои сиськи в физиономии возникавшие у нее перед глазами и все передавали друг другу пиво а пустые банки бросали на землю или швыряли подальше и ребята вылезали из машины становились в хвост и выпивали пару банок пива снова дожидаясь своей очереди и подошли еще ребята из «Уилли» а после телефонного звонка на военную базу подвалили еще морячки с солдатиками и из «Уилли» принесли еще пивка и Траляля пила пивко пока ее тянули и кто-то спросил ведет ли кто-нибудь счет и кто-то крикнул что таких больших цифр никто не знает а по заляпанной грязью спине Траляля струился пот и саднило от пота и грязи ноги оцарапанные о ступеньки и пот с пивом капали ей на лицо с физиономий но она всё кричала что у нее самая большая чертова пара сисек на свете и кто-то ответил это уж мол как пить дать и подвалил еще народ человек сорок а может пятьдесят и они дрючили ее и снова становились в очередь и пили пиво и орали и смеялись и кто-то крикнул что в машине мол пиздятиной воняет тогда Траляля вместе с сиденьем вынесли из машины и положили на пустыре и она лежала на сиденье голая и в людских тенях не видно было ее прыщей и парши и она пила похлопывая себя другой рукой по сиськам и кто-то попытался запихнуть ей пивную банку в рот и все засмеялись а Траляля чертыхнулась и выплюнула кусочек зуба и кто-то снова попытался запихнуть ей банку а все смеялись и орали и на нее взобрался следующий и на сей раз ей разбили губы и кровь тонкой струйкой потекла на подбородок и кто-то вытер ей лоб смоченным пивом носовым платком и ей дали новую банку пива и она пила и кричала про свои сиськи и сломался еще один зуб и шире стала рана на губах а все смеялись смеялась и она и всё пила пила и вскоре отрубилась и ей влепили несколько пощечин а она что-то бормотала и вертела головой но привести ее в чувство они так и не смогли и потому так и продолжали ебать ее а она лежала без сознания на автомобильном сиденье посреди пустыря и вскорости им надоела телка бесчувственная как бревно и групповуха кончилась все разошлись кто к «Уилли» кто к «Греку» кто на базу а малолетки которые смотрели и ждали своей очереди были раздосадованы и сорвали зло на Траляля – в клочья разодрали ее одежду погасили пару-тройку сигарет о ее соски нассали и сдрочили на нее запихнули ей в манду метловище а потом им все это наскучило и они ушли оставив ее лежать среди битых бутылок ржавых жестянок и камней пустыря а Джек с Фредом и Рути с Энни по-прежнему смеясь с трудом влезли в такси и проезжая мимо пустыря наклонились к окошку и хорошенько рассмотрели Траляля лежавшую там нагишом всю в крови моче и сперме и увидели что из промежности у нее сочится кровь а на сиденье между ног уже образовалось небольшое пятно и Рути с Энни были счастливы и совершенно успокоились ведь они уже катили на Нижний Манхэттен и мазу им никто не перебил и им светила куча денег и Фред смотрел в заднее окошко и Джек колотил себя по ноге и хохотал во всё горло…

Часть V.

Забастовка

Проходил я мимо поля человека ленивого и мимо виноградника человека скудоумного: и вот, всё это заросло терном, поверхность его покрылась крапивою, и казенная ограда его обрушилась.

Притч. 24, 30–31

Гарри посмотрел на сына, который лежал на столе и играл пеленкой. Мальчик надел ее себе на голову и захихикал. Несколько секунд Гарри наблюдал, как он размахивает пеленкой. Потом посмотрел на пенис сына. Поглазел, потом дотронулся. Ему стало интересно, может ли у восьмимесячного малыша возникнуть в этом месте какое-то особое ощущение. Возможно, он почувствовал то же самое, что и при прикосновении к любой другой части тела. Порой, когда малышу хотелось писать, пипка делалась жесткой на ощупь, но, по мнению Гарри, это еще ни о чем не говорило. Его рука все еще лежала на пенисе сына, когда он услышал, как в комнату вошла жена. Он отдернул руку. Отошел. Мэри взяла из рук младенца чистую пеленку и поцеловала его в животик. Гарри смотрел, как она трется щекой о животик младенца, то и дело задевая шеей о пенис. Впечатление было такое, будто она хочет взять в рот. Он отвернулся. Ему стало противно смотреть, подступила легкая тошнота. Он вышел в гостиную. Мэри одела и уложила ребенка. Гарри услышал, как она двигает кроватку взад-вперед. Услышал, как младенец сосет свою бутылочку. Все мышцы в теле Гарри были напряжены, нервы издерганы. Ему было чертовски жаль, что нельзя взять все эти звуки да и засунуть Мэри в жопу. Взять треклятого малыша да и запихнуть обратно ей в манду. Он взял телепрограмму, взглянул на свои часы, провел пальцем сверху вниз по колонке цифр, провел еще раз, потом включил телевизор и покрутил ручки настройки. Через несколько минут в комнату вошла жена, встала рядом с Гарри и погладила его по затылку. Что передают? Не знаю, – помотав головой и наклонившись вперед, подальше от ее руки. Она подошла к низкому столику, взяла из лежавшей там пачки сигарету и села на кушетку. Когда Гарри стряхнул с затылка ее руку, она испытала мимолетное разочарование, но лишь мимолетное. Она все понимала. Порой Гарри вел себя странно. Переживает, наверно, насчет работы, а тут еще того и гляди забастовка начнется. Наверно, все из-за этого.

Гарри старался не замечать присутствия жены, но как ни таращился он на экран, как ни закрывал себе рукой боковой обзор, забыть о том, что она рядом, не удавалось. Рядом! Сидит на кушетке. Смотрит на него. Улыбается. Черт подери, какого хуя она улыбается? Опять ей небось неймется, хочет в койку меня затащить. Вечно торчит над душой. Чертовски жаль, что по ящику сплошная лабуда. Неужто нельзя показывать бокс по вторникам? Они там что, думают, людям только по пятницам бокс подавай? Какого хуя лыбишься?

Гарри зевнул и повернул голову, пытаясь закрыть лицо рукой… Мэри молча улыбалась… пытаясь заинтересоваться передачей, что бы там ни показывали; пытаясь не заснуть, пока сон не одолеет жену. Хоть бы эта сучка ебучая дрыхнуть пошла. Уже больше года женаты, и за все это время считанное число раз засыпала первой. Он смотрел на экран, курил и не обращал внимания на Мэри. Снова зевнул, не успев скрыть зевоту – так неожиданно она подступила. Попытался подавить ее во время зевка, попытался кашлянуть или издать какой-нибудь другой треклятый звук, но только и сумел, что широко разинуть рот да испустить протяжный стон. Кажись, уже поздно, Гарри, может, пора на боковую? Иди, ложись. Я еще сигаретку выкурю. На минуту она задумалась, не выкурить ли и ей еще одну, но решила, что не стоит. В таком настроении Гарри делался очень раздражительным, если ему чересчур докучали. Она встала и, проходя мимо, погладила его по затылку… Гарри резко наклонил голову вперед… и удалилась в спальню.

Гарри знал, что, когда он ляжет, она еще не будет спать. Телевизор был по-прежнему включен, но Гарри его не смотрел. В конце концов, сигарета оказалась слишком короткой, и еще разок затянуться не удалось. Он бросил ее в пепельницу. Когда Гарри вошел в спальню, Мэри перевернулась на спину. Ни слова не говоря, она стала смотреть, как он раздевается… Гарри, повернувшись к ней спиной, складывал одежду на стул возле кровати… Мэри разглядывала волосы на его пояснице, думая о грязи, въевшейся в мозоли и под ногти у него на руках. Гарри посидел минутку на краю кровати, но спасения не было: где еще лечь, как не рядом с ней? Он опустил голову на подушку, потом перенес ноги на кровать, а Мэри приподняла одеяло, чтобы он смог накрыть ноги. Она натянула одеяло ему на грудь и легла на бок, лицом к нему. Гарри лег на бок, повернувшись к ней спиной. Мэри принялась гладить его шею, плечи, потом спину. Гарри чертовски хотелось, чтобы она уснула и оставила его в покое. Он чувствовал, как ее рука опускается вниз по его спине, и надеялся, что ничего не произойдет; надеялся, что ему удастся заснуть (когда-то он думал, что после свадьбы сможет к этому привыкнуть); жалел, что нельзя повернуться, врезать ей по ее гнусной харе и велеть перестать – черт возьми, сколько раз он хотел размозжить ей башку! Он попытался думать о чем-нибудь, лишь бы не обращать внимания ни на жену, ни на то, что она делает, ни на то, что происходит. Попытался сосредоточить мысли на боксерском поединке, который он видел по телевизору в прошлую пятницу – когда Пит Лофлин так измудохал какого-то ебучего ниггера, что у того вся рожа была в крови, и рефери остановил бой в шестом раунде, а Гарри из-за этого чертовски разозлился… но он все равно чувствовал у себя на бедре ее руку. Гарри попытался вспомнить, какой видок был на прошлой неделе у хозяина, которого он опять отчитал… он криво усмехнулся… этот ублюдок мной помыкать не будет. Я все высказываю ему прямо в глаза. Вице-президент. Дерьмо. Он знает, что меня не наебешь. Да одно мое слово – и через пять минут закроют весь завод… ласковая рука не исчезала. От него уже ничего не зависело. Сучка ебучая. Неужто нельзя просто оставить меня в покое? Хорошо бы она ушла и этого ебаного малыша с собой прихватила. Взять бы да и выдрать ей пизду к чертям собачьим.

Он крепко, до боли в глазах, зажмурился, потом вдруг навалился на Мэри, заехав ей локтем по голове, повернулся и втиснул ее руку себе между ног, едва не сломав ей запястье… На миг Мэри были оглушена – удар локтем она скорее услышала, чем почувствовала; с трудом высвободила руку; увидела на себе его тело; ощутила его тяжесть, его руку, нащупывающую ее промежность… потом расслабилась и обняла его. Гарри, от ярости нетерпеливый и неловкий, шарил у нее в промежности; ему хотелось побыстрей ей засадить, но, попытавшись это сделать, он обжег и оцарапал залупу и на секунду остановился, и все же ярость и ненависть толкали его вперед до тех пор, пока он не засунул целиком… Мэри слегка поморщилась, потом вздохнула… а Гарри изо всех сил пихал и долбил, желая вышибить у нее из башки все мысли о ебле; жалея, что нельзя надеть резинку, облепленную железными опилками или притертым стеклом и выдрать ей все кишки… Мэри обвивала его ноги своими и все крепче сжимала объятия, кусала его в шею и ворочалась с боку на бок от возбуждения, чувствуя, как его хуй снова и снова целиком входит в нее… Гарри, лишенный телесной чувствительности, не ощущал ни боли, ни наслаждения, а лишь двигался с силой и автоматизмом некоего механизма; не в состоянии даже сформулировать неясную мысль, проблеск мысли, потонувший в его ярости и ненависти; не в силах даже попытаться выяснить, не причиняет ли он боль жене, совершенно не подозревая о том наслаждении, которое ей доставляет; его душевное состояние мешало ему быстро достичь желанного оргазма, слезть с жены и повернуться к ней спиной; он не подозревал, что лишь благодаря его грубости и жестокости в постели жена остается ему верна, и чем упорнее он пытается отделаться от нее, пропороть ей хуем кишки, тем крепче, прочнее она к нему привязывается… а Мэри ворочалась с боку на бок, почти лишившись сил от возбуждения, испытав один оргазм, другой, пока Гарри продолжал вонзаться в нее и долбить так, что сперма в конце концов полилась, но он все продолжал в том же ритме и с той же мощью, не чувствуя нечего, и лишь тогда, когда вместе со спермой его покинули силы, резко остановился, внезапно почувствовав отвращение и тошноту. Он поспешно слез с жены, лег на бок, повернувшись к ней спиной, вцепился руками в подушку, едва ее не порвав, и, чуть не плача, зарылся в нее лицом; его тошнило, едва не выворачивало наизнанку; казалось, его отвращение змеей обвивается вокруг него, не спеша, методично причиняя боль и выдавливая жизнь, но всякий раз, как приближался момент, когда оставалось еще чуть надавить, чтобы положить конец всему: жизни, страданиям, боли, – оно переставало сжиматься, сдерживало давление, не давая Гарри умереть, и тело его вновь переполнялось болью, а душа страдала от омерзения. Он застонал, и Мэри, протянув руку, дотронулась до его плеча, по-прежнему трепеща. Она закрыла глаза, полностью расслабилась и вскоре уснула, а рука ее медленно соскользнула с плеча Гарри.

Гарри ничего не оставалось, кроме как безропотно терпеть тошноту и гадливое чувство отвращения. Ему хотелось курить, но он боялся – боялся, что от малейшего движения, даже от глубокого вдоха, его попросту вывернет наизнанку; боялся даже сглотнуть слюну. Поэтому он просто лежал, ощущая отвратительный привкус во рту; тошнило его так, что казалось, будто желудок прижался к нёбу; он так и лежал, зарывшись лицом в подушку и крепко зажмурившись; сосредоточившись на своей тошноте, пытаясь выбросить из головы мысли о давлении и мерзком привкусе, а если не удастся, то хотя бы сдержать рвоту. Он знал – ибо уже долгие годы боролся с тошнотой и, каждый раз терпя поражение, склонялся в конце концов над умывальником или унитазом, если успевал туда добраться, – знал, что больше ничего не может поделать. Больше ничего не помогало. Разве что слезы. Но плакать он уже разучился. Раньше он часто плакал – запершись в ванной, или на улице, сбежав от женщины, с которой переспал, – но слезы больше не текли из глаз, даже если он не сдерживал их, если пытался дать им волю, а глаза лишь беспомощно опухали, увлажнялись и болели, и так же беспомощно сжималось под неослабным давлением горло. Он просто лежал… хоть бы что-нибудь произошло! Он крепче ухватился за подушку, сильнее стиснул зубы, но пронизывающая боль в ушах и судорога в шее вынудили его расслабиться. По телу пробежала невольная дрожь. Во тьме, однако, не было просвета, даже серого; глаза его были закрыты, а голова – втиснута в полусферу черноты с незримыми, неощутимыми гра-ницами, которых для Гарри не существовало вовсе. Была лишь чернота.

Он до судорог напряг пальцы ног, и боль стала усиливаться; попытался сосредоточиться на боли так, чтобы позабыть обо всем остальном. Казалось, пальцы вот-вот сломаются, свело ступни, потом икры ног, боль сделалась нестерпимой, а он все не расслаблял мышцы, и лишь тогда, когда ему захотелось закричать, перестал напрягаться, но мышцы все не расслаблялись, и ему пришлось отдать все силы на то, чтобы снять в них напряжение, иначе он умер бы от боли. Икры ног все еще болели, хоть и начали понемногу расслабляться, но ступни выкручивало так, что казалось, они того и гляди вывернутся пятками вперед, а пальцы – с хрустом сломаются. Хоть он и не стискивал больше зубы, уши и шея болели по-прежнему – и все же одна цель была достигнута: он позабыл о тошноте и чувстве отвращения, о давлении на горло и привкусе желчи… уши и шея болели, однако этой боли он почти не замечал. Напряжение в икрах еще немного ослабло, постепенно мышцы расслабились так, что сперва ступни, потом пальцы ног начали разгибаться, и тут он стал замечать боль в челюсти, затем и она понемногу начала проходить, и в конце концов не стало ни боли, ни судорог, а он все лежал, уже не так крепко вцепившись в подушку, лежал, изнемогая, обливаясь потом, не чувствуя поначалу ничего, кроме слабости, потом постепенно вспомнил о желудке и горле, да и отвращение с тошнотой вновь напомнили о себе. Если бы что-нибудь произошло… навернулись слезы, но из глаз так и не хлынули. Что-нибудь… что угодно… господи, боже сраный. Он невольно открыл глаза – слезы всё набегали. В поле зрения возникла конторка: там были две большие шарообразное ручки, сверху одна поменьше, еще одна большая – сбоку; стена. Глаза защипало от пота. Он вытер лицо о подушку. Слегка повернул голову – так, чтобы виден был потолок. Перевести взгляд дальше он был не в силах. Потолок оказался на месте. Стены тоже. Никаких тайн. Ничто не скрыто. Кое-какие вещи были достойны внимания. В них виделся некий порядок. Глазам стало лучше. Они не были больше измученными. Не боялись больше смотреть. Теперь он должен был пошевелиться. Давление, вероятно, ослабло. Оно еще чувствовалось, но явно не было уже таким сильным. Наверняка. Надо было собраться с силами и пошевелиться. Он сглотнул слюну… еще раз… горло обожгло горечью. Он лежал совершенно неподвижно. Не дыша. Содержимое желудка бурлило, пытаясь извергнуться наружу. Горло пульсировало. Горело. Он снова сглотнул… сделал вдох. Неглубокий. Извержение понемногу шло на убыль. Пульсация в горле успокаивалась. Но жжение не прекращалось. Сглотнул… вдохнул… медленно подтянул ноги к животу… потихоньку свесил их с кровати. Медленно приподнялся. Не дыша. Зажав пальцами нос. Осторожно вдохнув воздух сквозь зубы… встал. Вытер лицо… медленно вышел в гостиную. Сел, закурил и уставился в окно. Затянулся сигаретой. На улице пусто. Ни души. Напротив, на стоянке – машина, пустая. Прикурил вторую сигарету от первой. В горле горело, зато в желудке стало поспокойней. Тошнота перестала быть угрожающей. Однако еще не прошла. Мерзость. Мерзкий привкус во рту. Он сидел и курил. Смотрел прямо перед собой. Глаза увлажнялись. Болели. Слез не было. Бросил сигарету в пепельницу. Вытер лицо. Вернулся в постель. Уставился в потолок, и глаза в конце концов стали закрываться. Хоть бы что-нибудь произошло. Что? Что? Что может произойти? Чего ради? В каком смысле? Он чувствовал жжение в слезящихся глазах. Трудно было долго держать их открытыми. Тело стало слабеть. Голова слегка повернулась в сторону. Он лег поудобнее. На Мэри так и не взглянул. О ней и не вспомнил. Его всего передернуло. Он коснулся лицом подушки. Застонал в полусне. И вскоре уснул.

Гарпии ринулись вниз на Гарри, и во тьме, под их крыльями, ему не было видно ничего, кроме их глаз: маленькие, полные ненависти, их глазки смеялись над ним, насмехались, а он пытался от них ускользнуть, зная, что не сумеет и что, прежде чем медленно убить его, они смогут вдоволь с ним позабавиться. Он попытался отвернуться, но не смог пошевелить головой. Он не оставлял попыток, и в конце концов завертел головой во все стороны, но глазки всё сверкали и насмехались, всё быстрее и быстрее хлопали гигантские крылья, вокруг Гарри поднялся вихрь, и он оцепенел, осознав, какие у них большие острые клювы, и ощутив, как касаются его лица кончики перьев. Он пытался слезть со скалы, но сколько ни слезал, всякий раз вновь оказывался на вершине, где кружил вихрь, а гарпии зловеще кричали, кричали, и сквозь завывание ветра и зловещие крики он слышал, как отдирают плоть от его живота, этот резкий пронзительный звук раздавался у него в ушах оглушительным рваным эхом, потом он слышал свои вопли, а гарпии медленно, очень медленно отрывали кусочки плоти от его живота, потом медленно тянули, и плоть отделялась от тела длинными узкими полосами, а он вопил и ворочался с боку на бок, вскакивал и убегал, спотыкался и падал со скалы, но по-прежнему был на вершине, и гарпии по-прежнему насмехались над ним, выдирая плоть из его живота, из груди, царапая клювами ребра, и внезапно вонзали клювы ему в глаза и выдергивали их из глазниц, и, лишаясь глаз, он дважды слышал хлюпающий звук, а зловещие крики гарпий делались такими громкими, что он больше не слышал собственных воплей, и он пытался отбиваться от них ногами и кулаками, но тело отказывалось повиноваться ему, и оставалось только лежать неподвижно, а они сызнова, вновь и вновь, принимались выдирать плоть из его живота и груди, царапать ребра и снова выдергивать глаза из глазниц а он стоял один на улице и смотрел, медленно поворачиваясь кругом – смотрел, смотрел в никуда. Все простиралось во все стороны бесконечно, покуда не возникали стены, которые, казалось, двигались на эксцентриковой тяге, и стены эти смыкались, в то же время описывая полукруг за полукругом, а Гарри все поворачивался кругом, и стены смыкались, и Гарри кричал и заливался слезами, но ничто не нарушало тишину, даже стены не издавали ни звука, сближаясь, и Гарри бежал, пока но натыкался на стену и не оказывался посреди уменьшающейся комнаты, где ощущал безупречную гладкость стен, когда те касались его рук, затылка, носа, и стена медленно расплющивала его а глаза его катились, подпрыгивая, вверх по склону холма, и Гарри ковылял вслед за ними, разыскивая их, подбирая камни и колючки и пытаясь всунуть их в пустые глазницы – он выплевывал камни и вскрикивал, когда ранил и без того кровоточащие глазницы о колючки, и продолжал спотыкаясь подниматься по склону холма, а глаза время от времени останавливались, изумленно таращились друг на дружку и, дождавшись, когда Гарри поравняется о ними, снова катились в гору, а Гарри запихивал в глазницы еще две колючки и кричал, разодрав о них веки, кричал всё громче и громче, сжимая колючки и пытаясь их вытащить, но никак не мог крепко сжать их окровавленными пальцами, и крики его делались вое громче и громче, пока он наконец и вправду не закричал – он подскочил на кровати, открыл глаза и ждал целую вечность, пока стена и комод не показались ему знакомыми.

Мэри шевельнулась, а Гарри схватился за голову и застонал. Кошмар не всегда был одним и тем же, но когда он кончался, всякий раз казалось, будто ничего не меняется. Уже не один год Гарри, полумертвый от страха, вскакивал иногда в постели, пытаясь спихнуть с груди тяжесть, мешавшую дышать, а потом в поле зрения постепенно возникал какой-нибудь знакомый предмет, и он понимал, что наконец-то проснулся. Глаза его снова опухли, но слезы так и не потекли. Он довольно долго сидел, потом опустился затылком на подушку, вытер ладонью лицо и голову, потом заслонил рукой глаза.

Гарри прошел несколько кварталов от дома до завода, прокомпостировал свой рабочий листок, переоделся и направился к своему станку. Он был худшим токарем из тысячи с лишним рабочих завода. На завод он пришел незадолго до начала войны и всю войну там проработал. Вскоре после того, как началась война, цехового старосту призвали в армию, а Гарри занял его место и стал больше времени посвящать профсоюзной деятельности, чем работе. С самого начала он принялся упорно травить хозяев и вскоре сделался полноправным членом внешней группировки союза. Во время войны руководство компании не имело права его уволить, а когда оно попыталось сделать это после войны, профсоюз пригрозил забастовкой, и потому Гарри по-прежнему стоял за тем же токарным станком.

Каждое утро Гарри, с полчасика поработав, выключал станок и совершал обход завода, напоминая злостным неплательщикам о необходимости своевременной уплаты взносов; спрашивая у других, почему они не были на последнем профсоюзном собрании; а то и попросту советуя некоторым рабочим не особенно напрягаться: спешка тебе ничего не даст. Ты просто помогаешь компании наживаться, а у них денег и без того хватает. И хотя он проделывал это уже долгие годы и мастера научились не обращать на него внимания, многие руководящие работники, особенно экономисты, занимавшиеся сметной калькуляцией стоимости, инженеры-технологи и генеральный директор, он же вице-президент компании, приходили в ярость всякий раз, когда видели, как он, демонстративно игнорируя все правила и инструкции, разгуливает по заводу. Обычно они, багровея от злости, направлялись в другую сторону, но иногда строго спрашивали, чем он занимается, и он отвечал, что выполняет свои обязанности, а если они продолжали донимать его вопросами, то посылал их к едрене фене: мол, справляйся они со своими обязанностями так же хорошо, как он, всем жилось бы гораздо лучше, да и что, черт подери, они смыслят в работе, только и знают, что целыми днями свои толстые жопы просиживать да почесывать яйца от скуки… и удалялся, неизменно поглядывая на всех с ехидной улыбочкой – всей позой своей давая понять, что не боится никаких хвастливых толстожопых хозяев, а вот они-то как раз наверняка его побаиваются, – удалялся, уверенный в своей правоте и в том, что он резал именно правду-матку.

Его утренний обход продолжался, как правило, полтора-два часа. Потом он возвращался к станку и трудился до обеденного перерыва. Гарри никогда не ходил обедать домой, он шел в бар напротив и ел вместе с работягами. Для начала он всегда опрокидывал пару стаканчиков и запивал их пивком, потом – две-три бутылки пива с бутербродом и еще две-три под конец. Он болтал с некоторыми рабочими, выслушивал их анекдоты, их россказни о победах на поприще ебли, сопровождая каждую небылицу одной из своих собственных – о том, как снял одну красотку и кинул ей палку, как она решила, что он просто бесподобен, и захотела увидеться с ним еще разок, – и все терпеливо слушали, испытывая облегчение, когда он наконец покидал их компанию, чтобы присоединиться к другой; а Гарри продолжал обход бара, считанные минуты слушая, потом рассказывая свои небылицы или анекдот про гомика, которому отрезали яйца; изредка нажимая пальцев кому-нибудь на живот и издавая громкий пердеж; или спрашивая у кого-нибудь, когда его угостят выпивкой, смеясь, похлопывая парня по плечу и отходя, когда тот говорил, мол, сразу, как дождусь угощения от тебя; если же рабочий был новичком, Гарри ставил свой пустой стакан на стойку, дожидался, когда буфетчик нальет под завязку и расплачивался лежавшей на стойке мелочью неопытного рабочего.

После обеда Гарри достиг того этапа работы, когда для правильной обработки детали требовалось подрегулировать станок и произвести кое-какие расчеты, поэтому он решил немного прогуляться. Если он отставал от графика слишком надолго, все эти операции приходилось выполнять мастеру. Он не спеша бродил по заводу, спрашивая у некоторых рабочих, как идут дела, но большей частью помалкивая и просто растягивая губы в своей улыбочке – бродил, посматривая по сторонам. Прогуливаясь по цеху, расположенному на шестом этаже, он вдруг остановился, нахмурился, на несколько минут глубоко задумался, достал из кармана профсоюзную брошюрку с описанием обязанностей рабочих различной квалификации, заглянул в нее, потом подошел к одному из столов, отключил токарный станок и спросил у рабочего, чем это он тут, черт подери, занимается. Рабочий молча стоял, пытаясь понять, что случилось и о чем Гарри толкует. Гарри стоял перед ним, размахивая брошюркой и пытаясь перекричать заводской шум. Некоторые из работавших неподалеку людей оглянулись, а мастер подбежал и принялся орать на токаря, все еще стоявшего перед Гарри и пытавшегося понять, что происходит, – принялся орать, почему, мол, отключен токарный станок? Гарри повернулся к мастеру и спросил, не он ли дал рабочему это задание. А кто же еще, по-твоему, черт подери? Другого мастера тут нет, правда? Ну и какого черта ты поручил ему обрабатывать нержавейку, а? Что значит, какого черта? Этот малый – токарь высшего разряда. Он уже сто лет нержавейку обрабатывает. Почему это вдруг он не должен этого делать? Потому что он новичок, вот почему. Он всего пару месяцев здесь работает. Даже полноправным членом профсоюза еще не стал. Разве не так, а? Не так, что ли? – крича прямо в лицо токарю и размахивая брошюркой. Да, но у меня двадцатилетний стаж. Я всё обрабатывать умею. Гарри подошел почти вплотную к нему и, повернувшись спиной к мастеру, заорал еще громче. Да насрать мне, что ты там обрабатывать умеешь, слышишь? Профсоюз постановил, что обрабатывать нержавейку могут только полноправные члены или те, кто проработал тут не меньше шести месяцев, и лучше делай, что я тебе говорю, а не то тебя живо забаллотируют! – заорав еще громче, с распухшим лицом… токарь непонимающе уставился на него, желая лишь одного: чтобы его оставили в покое и не мешали работать… слышишь меня? Мастер наконец-то втиснулся в поле зрения Гарри и заорал, чтобы тот заткнулся. Черт подери, какого хуя ты тут разорался? Хочу – и ору! А ты лучше отстрани этого малого от работы, а не то и на свою жопу беду накличешь. Черт подери, Гарри, заказ надо выполнить, а этот малый – единственный свободный токарь, которому это по силам. А мне по хую, даже если тебе придется, бля, десять лет готового изделия дожидаться, и насрать мне, во что это обойдется хозяину! Брось, Гарри, не упрямься, ты же… Да смогу я обработать и нержавейку, и любую треклятую деталь, которая у вас тут сыщется. Слушай, приятель, лучше заткни свой поганый рот, а не то окажешься в полном дерьме! Токарь побагровел и потянулся за гаечным ключом, а мастер поспешно встал перед ним, схватил его за плечи и велел ему пойти перекурить: когда мы решим этот вопрос, я тебя позову. Он ушел, а мастер глубоко вздохнул, на секунду закрыл глаза и вновь повернулся к Гарри. Слушай, Гарри, нет смысла делать из этого проблему. Ты же знаешь, я никогда не нарушаю предписаний профсоюза, но заказ надо выполнить, а он может это сделать, так кому от этого хуже? Даже не пытайся подлизываться, Майк. Нержавейку он обрабатывать не будет. Ладно, ладно, сейчас позвоню наверх и выясню, что можно сделать. Он пошел к своему столу звонить, а Гарри прислонился к бездействующему станку. Мастер повесил трубку и вернулся. Сейчас спустится Уилсон, и, возможно, мы сумеем всё уладить. Да насрать мне, кто там спустится!

Через несколько минут к ним через весь цех торопливо направился Уилсон, руководитель производства. Улыбнувшись, он обнял Майка и Гарри за плечи. Какие трудности, ребята? – улыбаясь Гарри и понимающе, ободряюще сжимая плечо Майка. Гарри нахмурился, повернулся так, чтобы рука Уилсона упала с его плеча, и заговорил сквозь зубы. Токарь, работающий на этом станке, обрабатывать нержавейку не будет. Я пытался объяснить ему, мистер Уилсон, что заказ надо выполнить… ничего страшного, Майк, – похлопывая его по плечу и еще шире улыбаясь обоим, – я уверен, что мы сумеем все уладить. Гарри – человек благоразумный. Нечего тут улаживать. Нержавейку он обрабатывать не будет. Майк собрался было раздраженно всплеснуть руками, но Уилсон помешал ему это сделать, на мгновение обняв его одной рукой, потом улыбнулся и снова похлопал его по спине. Может, пойдем в комнату отдыха, покурим и все обсудим? Вы не против, ребята? Майк согласился и направился в курилку. Гарри хмыкнул, не двинувшись с места, когда Уилсон жестом пригласил его следовать за Майком, и лишь тогда, когда Уилсон сам направился туда, тоже пошел, отставая от Уилсона меньше, чем на шаг. В курилке Уилсон достал пачку и предложил им сигареты. Майк взял одну и сунул ее в рот. Гарри молча вынул сигарету из собственной пачки и, не обращая внимания на зажигалку Уилсона, закурил. Уилсон спросил, не хотят ли они по бутылочке коки, и оба отказались. Токарь, до той поры сидевший в углу, подошел к Майку и спросил, может ли он продолжить работу. Гарри принялся было что-то орать, но Майк велел токарю идти на рабочее место, а станок не включать. Обожди пока. Через минуту мы подойдем. Рабочий ушел, и Уилсон тотчас же повернулся к Гарри – улыбаясь, стараясь казаться спокойным и не показывать своего к нему отвращения.

Уилсон посмотрел на Гарри и решил больше не пытаться обнять его за плечи – этот номер не пройдет. Послушай, Гарри, твоя позиция мне понятна, и я с ней считаюсь. Мы давно знакомы, ведь я уже много лет имею удовольствие с тобой работать и знаю, так же, как знает Майк, да и все на заводе, что ты добросовестный, честный труженик и что тебе дороги интересы организации и рабочих. Не правда ли, Майк? Майк машинально кивнул. Вот я и говорю, Гарри, все мы знаем, что ты хороший парень и что лучше тебя никто не смог бы следить за выполнением решений профсоюза на нашем заводе, и за это мы все тебя уважаем и тобой восхищаемся. Да, твои способности, твой ум, вызывают у всех уважение и восхищение. Поверь моим словам, ведь я говорю это не как руководитель организации, а как человек, который трудится здесь вместе со всеми, как товарищ по работе. Я ни за что на свете не стал бы просить кого бы то ни было пойти даже на малейшее нарушение профсоюзных инструкций. Для меня договор – это священный документ, и я буду следовать ему, чего бы это мне ни стоило… однако – и это я говорю как работник и руководитель… видишь ли в чем дело, у нас тут всё так же, как в профсоюзе. У вас есть устав и регламент. Так? Я уверен, что ты с ними знаком. Мало того, я уверен, что ты строго их соблюдаешь, но, вероятно, бывают случаи, когда тебе приходится делать незначительное исключение. Нет, обожди минутку… Гарри наклонился вперед и попытался что-то сказать… дай договорить. Вот послушай, допустим, в правилах оказано, что собрание должно начинаться в восемь часов, но вдруг поднимается сильная вьюга, и люди добираются на собрание на полчаса или на час дольше, чем обычно. Тогда тебе приходится либо ждать и начинать собрание с опозданием, либо начинать собрание вовремя при отсутствии надлежащего количества участников. Уилсон улыбнулся, сделал передышку и затянулся своей сигаретой, довольный собственной ловкостью и считая позицию Гарри несостоятельной. Гарри затянулся своей сигаретой, выпустил дым в сторону Уилсона, бросил окурок на пол и раздавил его каблуком. То, чем мы занимаемся на профсоюзных собраниях, вас не касается до тех пор, пока нам не захочется вам об этом рассказать. Ну конечно, Гарри, это мне известно, я и не имел в виду ничего другого. Я только пытаюсь сказать, что наша организация, как и ваш профсоюз, как впрочем, и любая другая организация, – это одна команда, и все, кто связан с этой организацией, от президента до лифтеров, – члены этой команды, и все мы должны ладить друг с другом. Все выполняют в равной степени важную работу. Работа президента не более важна, чем твоя, ведь если ты откажешься со всеми сотрудничать так же, как должен сотрудничать президент, работа не будет выполнена. Вот что я пытаюсь сказать. Мы все должны стоять у руля – так же, как в профсоюзе. Так вот, у нас есть заказ, который необходимо выполнить, причем немедленно. В настоящий момент заказ способен выполнить только этот новый рабочий. Именно по этой причине он его и выполняет. Безусловно, мы не намерены по собственной инициативе просить кого-либо делать то, что могло бы даже рассматриваться как нарушение профсоюзных правил, но этот заказ надо выполнить… слушайте, этот парень – новичок, и нержавейку обрабатывать он не будет, так что хватит зря языком молоть. Если вы разрешите ему продолжить работу, я всему треклятому заводу дам указание начать забастовку, – Гарри побагровел, взгляд стал свирепым, – понятно? Если понадобится, я целый день простою у этого ебаного станка, и только попробуйте разрешить парню продолжить работу – ей-богу, и двух ебаных секунд не пройдет, как весь ебаный завод выйдет на улицу, и ни один разъебай из тех кровососов, что заправляют этой лавочкой, меня не остановит! Ясно? Если вам нужна забастовка, вы ее получите. Он вышел из курилки, хлопнул дверью и опять подошел к станку. Ни слова не сказав рабочему, который с нетерпением ждал, прислонившись к столу, он попросту встал у станка с другой стороны.

С минуту Майк с Уилсоном смотрели на дверь, потом Майк спросил Уилсона, не хочет ли тот, чтобы он все-таки разрешил рабочему продолжить. Нет, Майк, лучше не надо. Мне неприятности ни к чему. Срочно возвращайся за свой стол. Я поговорю с мистером Харрингтоном.

Разговор с мистером Харрингтоном никак не входил в планы Уилсона, но другого выхода он не видел. Он ни в коем случае не хотел брать на себя ответственность за приближение срока забастовки. Мистер Харрингтон жестом пригласил Уилсона сесть и спросил, что его тревожит. Уилсон сел на стул и все рассказал. Едва услышав имя Гарри, мистер Харрингтон помрачнел, потом, когда Уилсон начал вдаваться в подробности, стукнул кулаком по столу. Он слушал, все больше свирепея и негодуя – не только потому, что Гарри имел наглость бросить вызов и ему, одному из вице-президентов, и всей корпорации, но и потому, что знал: придется пойти на компромисс и вместо того, чтобы стереть Гарри в порошок, как бы ему этого ни хотелось, постараться во что бы то ни стало избежать неприятностей; заказ, о котором шла речь, надо было выполнить в срок. Он не мог допустить простоя. Но скоро начнется забастовка, и тогда он от Гарри избавится. Он уже давно ненавидел Гарри и никак не мог избавиться от него, но надеялся, что забастовка ему в этом поможет. Как глава переговорной комиссии, представлявшей корпорацию, он знал, что сумеет убедить всех ее членов в необходимости и в дальнейшем отвергать требования профсоюза, даже если эти требования будут обоснованными. Он знал, что корпорация может позволить рабочим бастовать до конца года практически без потери чистых поступлений. Мистер Харрингтон предполагал, что, если забастовка продлится полгода, профсоюз охотно прекратит ее, как только он согласится с большей частью требований при условии, что получит возможность уволить Гарри. Игра стоила свеч. Терять ему было нечего.

К тому времени, как Уилсон закончил свой рассказ, мистер Харрингтон уже принял решение. Он уставился Уилсону прямо в глаза. Ну и напортачили же вы там! Уголки рта у Уилсона опустились чуть ниже. Он промолчал. Похоже, мне тут за всех приходится отдуваться, иначе того и гляди вся организация развалится. Я тут кое-что… ладно, сейчас это не важно. Главное – обеспечить выполнение заказа. Так вот… нам просто придется поручить это кому-нибудь другому. Сколько человек у вас работают над заказом Кирни? Шесть. Отлично. Отстраните одного токаря от работы над этим заказом, пускай поменяется с тем, который выполнял заказ Коллинза. Если мне память не изменяет, изделие Кирни сплошь латунное. Да, так и есть. Но для того чтобы ввести рабочего в курс дела, потребуется не меньше часа, а я пытался сэкономить как можно больше времени. Хороша экономия! Вы так упорно пытались сэкономить время, что уже больше часа потеряли. Так что возвращайтесь в цех и выполняйте мое распоряжение.

Уилсон тотчас же встал и вывел из кабинета. Он сразу направился к мастеру, занимавшемуся заказом Кирни, и объяснил ситуацию. Мастер отстранил одного из своих рабочих от выполнения заказа, и рабочий пошел с Уилсоном на шестой этаж. Уилсон объяснил Майку и Гарри суть дела и сказал новичку, к кому следует явиться наверху. Увидев, что он ушел, а Майк с токарем, которого Уилсон привел сверху, подошли к станку с заготовкой из нержавеющей стали, Гарри удалился.

Когда он вернулся на свое рабочее место, мастер как раз заканчивал подготовку его станка к обработке детали. Как по-твоему, Гарри, успеешь ты доделать эту деталь к завтрашнему утру? Дело срочное. Ага, само собой. Я бы и сегодня доделал, да этот сопливый умник Уилсон пытался сплутовать, вот и пришлось вправить ему мозги. Он думал, что может мной помыкать, но я из него живо всю дурь выбил. Едва Гарри повернулся к своему станку, как мастер удалился. Когда он отошел на пару шагов, Гарри заметил, что его нет рядом, усмехнулся и пробурчал: вот заячья душонка! Боится, как бы хозяин не увидел его со мной. Резким ударом по кнопке Гарри включил станок и приступил к работе. Да насрать на него!

Работать Гарри старался как можно медленнее, почти незаметно перемещая резец, и когда пришло время отправляться домой, на обработку детали по-прежнему требовалось еще по меньшей мере несколько часов.

Домой Гарри пришел в приподнятом настроении. Помыв руки и побрызгав водой на лицо, он рассказал жене, что произошло, а когда она, как обычно, посоветовала ему быть поосторожнее, чтобы не потерять работу, он, как обычно, злорадно рассмеялся и сказал ей: они не смогут меня уволить. Пусть только попробуют, у меня весь завод забастовку объявит, и они это знают. Я им, бля, не какая-нибудь мелкая сошка. Поев, он пошел в бар и там принялся громко рассказывать ребятам, как отчитал на работе сопливого кровососа-начальника, то и дело прерывая рассказ своим злорадным смехом.

Когда Гарри вернулся домой, Мэри уже легла, но ему было все равно, спит она или нет – так или иначе, некоторое время она не будет его донимать. Он разделся, плюхнулся на кровать и посмотрел, не проснулась ли Мэри, но та лишь что-то негромко проворчала и подтянула коленки поближе к подбородку. Так и лежа на боку, к ней лицом, Гарри уснул.

Наутро Гарри, прежде чем идти к своему станку, поднялся на шестой этаж. Он должен был проверить, не обрабатывает ли новичок деталь из нержавейки. Увидев, что того нет на рабочем месте, он улыбнулся и некоторое время постоял там, дабы убедиться, что они не пытаются плутовать, а перед уходом подошел и мастеру и сказал, что заглянет к нему попозже. Он совершил обход остальных цехов завода, а когда вернулся к своему станку, прошло уже более двух часов. Резко ударив по кнопке включения, он принялся за работу. Подошел мастер и спросил, когда будет готова деталь: все остальные уже обработаны, и мы ждем только эту. Гарри насмешливо посмотрел на мастера и сказал, что деталь будет готова тогда, когда он ее обработает. Мастер мельком взглянул на деталь, прикинул, сколько времени потребуется Гарри на ее обработку, и удалился. Гарри несколько минут пристально смотрел на него: ишь, умник, бля, выискался, – потом опять повернулся к детали.

После обеда Гарри снова поднялся на шестой этаж и произвел повторную проверку, потом побродил по заводу. В конце концов он добрался до своего станка и закончил обработку детали, потом опять поднялся на шестой этаж. Новичок снова был на своем рабочем месте, но в станке крутилась латунная заготовка. Гарри подошел к нему. Так-то лучше. Вчера ты чуть профсоюзного билета не лишился, старина. Тот мельком взглянул на Гарри и хотел было высказать все, что о нем думает, но смолчал – утром ему рассказали про Гарри и про то, как по его милости нескольких ребят абсолютно ни за что исключили из профсоюза. Гарри усмехнулся и ушел. По-прежнему сияя и чувствуя себя всесильным, он вернулся на свое рабочее место. Судьба новички его не особенно волновала, но он был рад, что сумел подложить хозяину большую свинью. Остаток дня он провел на рабочем месте, время от времени размышляя о вчерашних событиях и о том, что через две недели теряет силу договор профсоюза с компанией, а переговорные комиссии еще не пришли к соглашению по поводу нового договора, и наверняка будет объявлена забастовка. Гарри так радовала перспектива начать забастовку – закрыть все предприятие, выставить пикеты и наблюдать, как хозяева, жалкая кучка боссов, приходят на пустующий завод, сидят за своими столами, думают думу и терзаются из-за всех тех денег, которые они теряют, в то время как он каждую неделю получает свои от профсоюза, – что он то и дело посмеивался про себя, а иной раз испытывал желание заорать во все горло: да клали мы с прибором на вашу ублюдочную компанию, кровососы безмозглые! Мы вам еще покажем! Вы еще на коленях будете умолять нас на работу вернуться! Мы вас в бараний рог скрутим, жирные разъебаи!

День ото дня Гарри рос в собственных глазах. Он разгуливал по заводу, приветственно махал руками рабочим и орал им что-то сквозь шум, думая о том, что скоро здесь будет тихо. Заглохнет вся эта ебучая лавочка. Его мысленному взору уже рисовались карикатурные бумажные доллары с крылышками, вылетающие в окно из кармана и бумажника толстого лысого босса с сигарой во рту; и простофили в дорогих костюмах и белых рубашках с галстуками, сидящие за пустыми столами и вскрывающие пустые конверты, в которых должна лежать зарплата. Ему чудилось, как рушатся гигантские бетонные здания, как разлетаются во все стороны их обломки, а сам он парит в воздухе и сметает все эти здания с лица земли. В воображении своем он расплющивал головы и тела, выбрасывал их из окон, смотрел, как они шлепаются вниз на тротуар и хохотал во все горло, наблюдая, как трупы, плавающие в лужах крови, медленно уносятся течением к сточным канавам и как он, Гарри Блэк, тридцатитрехлетний цеховой староста, член руководства триста девяносто второй местной профсоюзной организации, наблюдает и хохочет во все горло.

Вечерами, после ужина, он шел на пустующий склад, где профсоюз делал ремонт, переоборудуя помещение для нужд стачечного комитета. Он мало делал и много болтал.

Гарри стал крепче спать – глубоким сном без сновидений; однако перед сном, когда он лежал на боку, ему еще более отчетливо, живо представлялись многочисленные пустующие цеха, разрушающиеся здания и падающие тела, более резко очерченными виделись силуэты и лица, более мягкой и дряблой – плоть; тлели кончики сигар, запахи сигарного дыма и лосьона после бритья приводили в негодование и доставляли удовольствие. Потом образы постепенно начинали перекрывать друг друга, переплетались и вместе кружились одним расплывчатым, сделанным в многократной экспозиции фотоснимком, а с лица Гарри почти исчезала презрительная усмешка, он улыбался и засыпал.

В последний день действия договора Гарри насвистывал за работой. Вернее оказать, издавал невнятный шипящий звук, временами напоминавший свист. Новый договор пока еще не был подписан, и вечером должно было состояться профсоюзное собрание. Когда рабочий день закончился, Гарри вышел из цеха в веселом расположении духа, похлопывая многих рабочих по спине с таким глубоким чувством товарищества, на какое только был способен, напоминая им про собрание и прощаясь до встречи в зале. Некоторые рабочие по дороге домой зашли в бар, не спеша выпили пивка и поболтали о забастовке, желая знать, как долго она продлится и чего они добьются. Гарри купил бутылку пива и расхаживал по бару, то похлопывая кого-нибудь по спине, то стискивая чье-нибудь плечо и произнося лишь несколько слов: мол, час настал, вечером все решится. Примерно с полчасика он околачивался в баре, потом отправился домой.

Когда Гарри вошел в зал, все руководство уже было в президиуме. Миновав боковые ступеньки, он гордо прошествовал перед залом и одним прыжком взобрался на сцену. Там он с обычной своей улыбочкой пожал всем руки, послушал немного, о чем говорят собравшиеся группами члены президиума, и продолжал переходить от группы к группе, пока зал медленно заполнялся, а через десять минут после того момента, как, согласно регламенту, должно было начаться собрание, председатель местной организации дал понять, что скоро начнет, группы разошлись, все заняли свои места, и Гарри сел на стул во втором ряду с краю, подвинувшись так, чтобы его было видно между двумя рабочими, сидящими впереди.

Председатель сел, достал из портфеля бумаги, просмотрел их, время от времени передавая документы кому-нибудь другому, достал повестку дня и прекратил начавшуюся было дискуссию. В конце концов бумаги были распределены так, как ему хотелось, и он поднялся, оставшись стоять за небольшим столом. Люди в зале притихли, а председатель объявил собрание открытым и предоставил слово секретарю, попросив его зачитать протокол предыдущего собрания. Протокол был зачитан, поставлен на голосование и одобрен рядовыми членами организации. Затем казначей сделал доклад, состоявший из множества цифр и пояснений по поводу статей расхода, по поводу того, сколько денег в кассе и сколько в забастовочном фонде – цифры, касающиеся забастовочного фонда, были оглашены последними, громко и медленно, и неофициальная группа поддержки, рассредоточившаяся по всему залу, принялась, как и было запланировано, аплодировать и свистеть в знак одобрения, и многие другие последовали ее примеру. Доклад был поставлен на голосование и одобрен рядовыми членами организации.

Потом председатель перешел к рассмотрению насущных задач и сообщил членам профсоюза, что они знают, зачем на самом деле все сегодня здесь собрались. Вновь аплодисменты и одобрительный свист группы поддержки и многих других. Председатель с важным видом поднял руки, требуя тишины. Ваша переговорная комиссия долгое время упорно трудилась, пытаясь заключить справедливый договор и добиться для вас, рабочих, справедливой оплаты труда. Аплодисменты. Мы требуем не многого – только того, что зарабатываем. Но хозяева компании хотят, чтобы всю работу выполняли вы, а все деньги прикарманивали они. Шиканье и топот. Разрешите мне огласить только их последнее предложение. Он схватил со стола бумаги, смял в руке края листов и презрительно посмотрел на них. Они хотят, чтобы мы сохранили тридцатипятичасовую рабочую неделю… громкие возмущенные выкрики… хотят предоставить нам жалкие двенадцать дней отдыха… вновь возмущенные выкрики… несмотря на поднявшийся шум, председатель продолжал читать. Никаких отгулов на дни рождения, учет рабочего времени и полставки за сверхурочную работу… очередной взрыв негодования… повышение зарплаты на какие-то несчастные двадцать пять центов в час и весьма незначительное увеличение их отчислений на программу социального обеспечения, к тому же они хотят, чтобы ее контролировал независимый попечитель… он читал, поглядывая на рабочих с презрительным выражением на лице… далее – куча пустых обещаний, не имеющих никакого значения, и они еще набрались наглости все это нам предлагать… гиканье и свист. Но мы показали им, – стуча кулаком по столу и вызывающе крича, – мы показали им, каковы настоящие члены профсоюза: мы послали их к черту! Он выпил глоток воды, потом вытер лицо, слегка опустил голову и подождал, пока рабочие не успокоились. Послушайте, всем нам известно, как много мы работаем – не забывайте, что я и сам двадцать лет в поте лица трудился у токарного станка, а это было еще до создания профсоюза, когда на предприятиях существовала настоящая потогонная система… аплодисменты… председатель поднял руки. И хозяева компании тоже знают, как много вы работаете, но разве их это волнует?.. громкое НЕ-Е-Е-ЕТ группы поддержки и некоторых других, потом рёв рабочих… а вот нас волнует, не правда ли?.. оглушительное ДА-А-А-А-А… вы правы, черт побери, волнует, и, ей-богу, среди нас нет ни одного человека, который допустит, чтобы это сошло им с рук… рёв… и могу вас заверить, что они это знают. Он сделал паузу, выпил глоток воды, откашлялся. Мы требуем всего лишь справедливой платы за добросовестно выполненную работу и приличных условий труда, а на это имеет право каждый американец как свободный человек, – подчеркнув слова «имеет право», «американец», «свободный» ударами кулаком по столу и слегка наклонившись вперед, к рабочим, которые кричали и топали ногами. Теперь все мы знаем, чего требуем… рабочие в зале принялись недоуменно переглядываться, пытаясь вспомнить, чего же они такого требуют… но я оглашу наши требования в том виде, в каком они были предъявлены руководству компании. Тридцатичасовая рабочая неделя… одобрительные возгласы… увеличение на двадцать пять процентов отчислений из доходов компании на нашу программу социального обеспечения, в дальнейшем контролируемую профсоюзом, – оторвав взгляд от бумаг, наклонившись вперед и стукнув кулаком по столу, – я сказал, контролируемую профсоюзом, чтобы эти чертовы адвокаты и бухгалтеры, работающие на компанию, не смогли обманом лишить вас того, что вы заслужили… свист и топот… шестнадцать оплачиваемых дней отдыха, в том числе день рождения каждого члена профсоюза, или двойная оплата, если он вынужден работать в любой из этих дней отдыха… аплодисменты. Он выпрямился. Так вот… ваша переговорная комиссия встречалась с комиссией компании, и после напряженных двухнедельных переговоров… а среди нас нет ни одного человека, который не знает, что вы заслуживаете всего, чего мы требовали… и через две недели вице-президент сообщил нам, что компания не в состоянии удовлетворить наши требования… крики и шиканье… Мы встретимся с ними еще раз, но я хочу, чтобы каждый из присутствующих понял, что ни сейчас, ни в будущем мы не намерены позволять им брать нас за горло и принуждать одобрять договор, который является несправедливым по отношению к рядовым членам нашего профсоюза… свист, крики, топот… и на какие бы ухищрения они ни пошли, какие бы махинации ни пытались провернуть, да и как долго ни пришлось бы нам бастовать, все это не сойдет им с рук… рёв… а если они думают, что имеют дело с недоумками, то скоро им придется изменить свое мнение…

Еще полчаса выступал председатель триста девяносто второй местной организации – его то и дело перебивали одобрительными возгласами, топотом, свистом, а он объяснял, что если сейчас рабочие пойдут на поводу у компании, их всю жизнь будут грабить и безжалостно эксплуатировать; что за ними стоят все члены профсоюза в стране, которые торжественно поклялись оказывать им всяческое содействие – то есть помогать деньгами – до окончания забастовки; что профсоюз полностью готов к забастовке и все идет по заранее намеченному плану: для размещения временного стачечного комитета арендован пустующий склад, уже сделаны надписи на деревянных нагрудных плакатах и напечатаны инструкции, где сказано, когда каждый из собратьев должен дежурить в пикете… он не скупился на обвинения и обещания…

Закончив выступление, он представил аудитории других членов президиума, которые рассказали, как они намерены содействовать успешному проведению забастовки и помогать своим собратьям по профсоюзу. Когда они закончили выступать, председатель представил аудитории собрата Гарри Блэка, цехового старосту и профсоюзного активиста, который назначен руководителем штаб-квартиры стачечного комитета. Выступая, Гарри старался смотреть поверх голов рабочих, сидевших в зале, но все же не мог не видеть их лиц, поэтому он опустил голову и прищурился так, чтобы в поле зрения остались только его башмаки и край сцены. Как уже сказал собрат Джонс, для стачечного комитета союз арендовал склад, это здание все вы знаете, оно рядом с баром «Уилли», и до самого окончания забастовки по субботам, с утра, каждому будет бесплатно выдаваться продуктовый набор на сумму в десять долларов, а помещение просторное, там все уместится, так что насчет этого можно не волноваться, и не успеем мы закончить забастовку, как хозяева будут на коленях умолять нас выйти на работу. Гарри повернулся, широко открыл глаза и попытался отыскать свое место, но перед глазами все поплыло, он помотал головой из стороны в сторону, пытаясь сориентироваться, а председатель подошел к нему, похлопал его по плечу и подтолкнул к стулу. Гарри оступился, наткнулся на одного из сидевших рядом с ним членов президиума и, найдя наконец свое место, сел, а из-под мышек у него капал пот, рубашка прилипла к спине и груди. Он опустил голову, закрыл на минуту глаза и не слышал ничего до тех пор, пока наконец не поднял голову и не увидел, что председатель опять выступает перед рабочими.

Теперь вы имеете некоторое представление о том, как много мы работаем, чтобы создать вам идеальные условия для забастовки и получить возможность заботиться обо всем до самого ее окончания. Он выпил глоток воды, потом вытер лицо носовым платком. Несколько минут он молча стоял, слегка наклонив голову и слушая, как кричат рабочие, а когда заметил, что шум начинает смолкать, вновь обратил к залу осунувшееся, смиренное лицо и поднял руки, требуя тишины. Слушатели притихли, а он медленно, с тем же смиренным выражением лица, оглядел зал, потом снова заговорил. Он проанализировал проведенную подготовку; сказал, что каждый должен пару часов в неделю дежурить в пикетах и что после каждого дежурства в учетной книжке будет ставиться штамп, а если у кого-то не будет штампа и он не сумеет доказать, что не явился по уважительной причине, то книжку у него отберут, нам штрейкбрехеры не нужны… крики и аплодисменты… и всем пикетчикам будут раздавать кофе с бутербродами, – и более подробно рассказал о том, как будет проводиться забастовка, после чего предоставил рядовым членам профсоюза самим решать, чего они хотят: принять предложение компании или объявить забастовку. Едва он договорил, как один из членов неофициальной группы поддержки выдвинул предложение послать компанию к черту и объявить забастовку. Другой член группы поддержал предложение, а председатель крикнул, что предложение выдвинуто и надлежащим образом поддержано. Все, кто за это предложение, скажите «да», – и поднялся шум: некоторые рабочие принялись роптать, кое-кто стал в замешательстве озираться вокруг, но почти все по-прежнему плыли по течению, подхватившему их в тот вечер, и после первого «да» присоединили свои голоса к общему рёву. Председатель стукнул по столу: предложение принято без голосования на основании единодушного одобрения, – стукнул еще раз, снова поднялся рёв, и заскрипели по полу ножки стульев: рабочие вставали и со всей силы хлопали друг друга по спине.

Собрание закончилось. Забастовка была официально объявлена.

Пикетирование должно было начаться в восемь часов, как и обычный рабочий день, однако Гарри уже в половине седьмого был в штаб-квартире стачечного комитета. Этот небольшой склад пустовал уже много лет, и туда провели телефон, принесли маленький холодильник, кухонную плиту и большую электрическую кофеварку. Повсюду стояли многочисленные складные стулья, а в углу – старый письменный стол. У задней стены было множество нагрудных плакатов для пикетчиков. Сев за стол, Гарри несколько минут смотрел на телефон, надеясь, что раздастся звонок и он сможет ответить: стачечный комитет триста девяносто второй местной организации, собрат Блэк, цеховой староста, у аппарата. Скоро телефон наверняка будет звонить беспрерывно, а он беспрерывно будет докладывать председателю и всем его помощникам о том, как руководит забастовкой. Гарри жалел, что ему некому позвонить и рассказать, где он находится и какие творятся дела. Вскоре должны были явиться участники пикета. Гарри откинулся на спинку стула, и тот слегка сдвинулся с места. Он посмотрел на ножки, увидел там колесики и немного покатался взад-вперед. Остановившись, он опять ненадолго уставился на телефон, потом изо всех сил оттолкнулся от стола, и стул покатился назад, к стене.

Первые пикетчики пришли без чего-то восемь. Гарри встал, откатив стул назад, похлопал каждого по спине и сказал, что все готово. Плакаты вон там. Можете взять по одному и начать пикетирование у главного входа на завод. Гарри ринулся к груде плакатов, выбрал три и раздал по одному каждому пикетчику, пытаясь вспомнить, что еще нужно сделать. Пикетчики направились к выходу, и тут один из них спросил, когда им поставят штампы в учетные книжки. На минуту Гарри застыл в изумлении, штампы в книжки, штамп. У него слегка задрожал подбородок. Ты сейчас штампы поставишь или потом, когда мы отдежурим? э-э-э-э… Значит, штамп надо ставить потом? Еще несколько человек вошли и заговорили – книжка, штамп, – с пикетчиками, которые получили плакаты и собрались уходить. На Гарри никто не смотрел. Улучив момент, он повернулся и направился к столу. Книжки надо было проштамповать. Да. Он выдвинул несколько ящиков, и тут до него дошло, что именно надо искать. Резиновую печать и подушечку. Он полностью выдвинул большой ящик. Заглянул. Ага, вот они. Достал их. Наверно, можно и сейчас. Несите сюда свои книжки. Пикетчики с плакатами подошли, и Гарри поставил им в книжки штампы. Каждый сукин сын, у которого не будет штампа, окажется по уши в дерьме. Один из только что вошедших рабочих, спросил, в чем дело. Перед уходом книжку надо проштамповать. Он подошел к столу и протянул книжку. Сперва надо получить плакат, – Гарри вернулся к груде плакатов и раздал каждому пикетчику по одному. Отлично, теперь я проштампую ваши книжки. Надо надеть плакат, чтоб тебя ребята узнали. Я как раз собирался это сделать, – Гарри поставил им штампы, а пикетчики надели плакаты и переглянулись, улыбаясь и отпуская шуточки. Всё, ребята, отчаливайте. Уже девятый час. И не стойте всей толпой на одном месте. Отойдите друг от друга подальше и все время двигаетесь. Чтоб никто не стоял столбом.

Пикетчики ушли, а Гарри вернулся к столу и печати с подушечкой. Он оторвал от блока бумаги листок, написал печатными буквами объявление: перед уходом проштампуй книжку, – и повесил его над грудой плакатов. Рабочие все подходили, а Гарри раздавал плакаты и ставил штампы в книжки; велел некоторым пикетчикам идти к задней стене завода и все время двигаться, чтоб никто не стоял столбом; а рабочие, приходя на дежурство и возвращаясь после пикетирования, наливали себе кофе, стояли на складе или у входа, на улице, болтали и перешучивались. Через несколько часов от этого столпотворения Гарри начал терять голову. Казалось, в руках, животе, ногах возникает некое напряжение, вынуждающее его скрежетать зубами. Он попросил одного из рабочих ненадолго его подменить, наказав ему не забывать ставить штампы в книжки, и направился в расположенный по соседству бар «Уилли». Подойдя к краю стойки, он выпил пару стаканчиков и постепенно начал приходить в себя. Он пробыл там еще некоторое время, выпивая, пока напряжение не спало. Потом вышел из бара и направился к заслону пикетчиков, чтобы проверить, как идут дела. Прем зрительно посмотрел на копов, прибывших на случай беспорядков, и помахал рукой пикетчикам, направляясь к боковой стене здания проверять, как идут дела там. Спросил у одного из рабочих, есть ли кто-нибудь позади здания, тот ответил, что, наверно, есть, а Гарри все равно решил пойти взглянуть. Пройдя квартал до задней стены завода, он несколько минут поговорил с пикетчиками, напомнив им, что нужно все время двигаться, чтобы эти ёбаные копы не смогли ни к чему придраться, потом вернулся в свой кабинет. Снова сел за стол и принялся ставить штампы.

Народу в кабинете поубавилось, многие рабочие стояли на улице, греясь на теплом майском солнышке, болтали, шутили, радовались выходному дню и тому, что можно просто слоняться без дела, пить пиво да чесать языки с ребятами; другие же, пользуясь свободным временем, мыли и чистили свои машины, и через весь кабинет нескончаемой вереницей шли за водой люди с ведрами.

В течение дня

Гарри сделал еще несколько заходов в бар и после каждого захода останавливался на улице, чтобы поболтать с рабочими и заверить их, что они еще покажут этим кровососам, кто тут хозяин. Во второй половине дня пришел один из руководителей профсоюза и спросил у Гарри, как идут дела. Гарри ответил, что у него все в полном порядке. Я заставляю ребят все время двигаться. Копы ни к чему придраться не смогут. И будьте спокойны, окромя кучки канцелярских крыс, на завод никто не пройдет. Молодец, Гарри. Гарри расплылся в своей улыбочке. И запомни: если тебе что-нибудь понадобится, просто записывай всё на счет союза и заноси в свою расходную ведомость. И не забывай представлять ведомость раз в неделю. Гарри сиял. Он кивнул. Ни о чем не беспокойтесь. Мы им хребет сломаем. Руководитель ушел, а Гарри развалился на стуле и выкурил сигарету, время от времени заговаривая с кем-нибудь из рабочих, потом, постепенно, снова почувствовал, как давит на него всё вокруг. Он встал со стула, вышел через черный ход во двор, постоял там некоторое время и почувствовал себя лучше, но вскоре туда вышли некоторые рабочие, одни принесли стулья, другие – карты, и через несколько минут началась игра, а Гарри вернулся в кабинет. Он решил было пойти пропустить стаканчик, потом спросил одного из рабочих, не знает ли тот поблизости заведение, где можно заказать пиво с доставкой. Ага, есть тут одно, на Второй авеню. Гарри позвонил, час спустя подъехал грузовичок, в кабинет вкатили бочонок пива, вынули затычку, и Гарри нацедил первый стакан. Ближе к концу дня бочонок опустел, и Гарри позвонил, чтобы заказать еще один, но ему сказали, что смогут доставить пиво не раньше пяти часов, поэтому Гарри велел привезти его завтра с утра.

К моменту окончания пикетирования Гарри пришел в себя и принялся перебрасываться шуточками с рабочими, входившими в кабинет со своими плакатами. Когда плакаты были свалены в кучу у стены и все ушли, Гарри остался, чтобы выкурить последнюю сигарету, сидя на своем стуле за своим столом. То напряжение, из-за которого ему казалось, будто разламывается все тело, было уже позабыто. Все плакаты были не месте; книжки проштампованы; профсоюзные лидеры были довольны тем, как он руководит забастовкой, к тому же после виски он ощущал приятное тепло. Все шло просто превосходно. Пикетчики все время двигались как положено, и каждый в меру сил боролся за то, чтобы сломать хребет хозяевам. Дело-то плевое. Нам нужно только заставлять пикетчиков все время двигаться да не допускать никого на работу, и они будут на коленях умолять нас вернуться на наших условиях. Первый день забастовки миновал.

Гарри плюхнулся за кухонный стол и попытался не обращать внимания на жену, которая подавала ужин и задавала вопросы о том, как проходит забастовка и как долго она продлится… Она положила еду на тарелки, села и начала есть, продолжая задавать вопросы, а Гарри невнятно отвечал. Время от времени он поглядывал на жену, и вскоре тело его начало напрягаться, и напряжение это росло до тех пор, пока тело вновь не превратилось в один гигантский тугой узел. Ему захотелось врезать жене по роже. Он взглянул на нее. Она продолжала задавать вопросы. Он бросил вилку на тарелку и встал из-за стола. Ты куда? В контору – кажется, я кое-что забыл. Не успела она и слова сказать, как он стремглав выбежал из дома и направился в бар. Он подошел к краю стойки, где и остался, принявшись молча, в одиночестве, пить. Примерно час спустя он опять почувствовал себя лучше и заметил в двух шагах от себя компанию соседских ребят. В сущности, он обратил на них внимание только из-за высокого женского голоса. Через минуту-другую до него наконец дошло, что один из стоящих рядом с ним ребят – гомик. Гарри смотрел на него, стараясь не выдавать своего любопытства, опуская глаза всякий раз, как кто-нибудь поворачивал голову в его сторону, потом вновь медленно поднимая их, чтобы уставиться на гомика. Не в силах расслышать всего, о чем тот говорил, Гарри любовался тем, как изящно гомик руками придает выразительность своим словам и как, говоря и жестикулируя, завораживающе, словно при замедленном движении на экране, выгибает шею. Судя по всему, он рассказывал ребятам про вечеринку, про бал гомиков, который состоялся в прошлый День Благодарения в заведении под названием «У Чарли Блэка». Гарри смотрел и слушал как зачарованный.

Они провели там больше часа, и все это время Гарри слушал, позабыв про свое пиво. Когда они уходили, он проводил их взглядом, надеясь, что они пойдут напротив, к «Греку», и через несколько минут можно будет последовать за ними, но они сели в машину и уехали. Они уехали, а Гарри всё глазел в дверной проем, и лишь внезапно заоравший музыкальный автомат заставил его заморгать и вновь повернуться к стойке. Он машинально поднял свой стакан и допил пиво.

В баре он пробыл почти до полуночи, все это время мысленно представляя себе лицо и руки гомика, по-прежнему слыша его голос. Когда он допил последний стакан пива и отправился домой, тела своего он не чувствовал – отчасти из-за того, что находился во власти сохранившихся в памяти образа и звука, отчасти от пива. На свежем воздухе образ слегка затуманился, но не исчез. Не исчез он и тогда, когда Гарри разделся и рухнул на кровать. Он лег на бок, отвернувшись от Мэри, но вскоре ее вкрадчивая рука и вкрадчивый голос заставили образ рассеяться. Когда она только начала свои ласки, образ был еще с ним, и он весь затрепетал от возбуждения. Потом он сообразил, что это Мэри, и не осталось ничего, кроме жены да ярости – ярости, не дававшей возбуждению угаснуть. Он резко повернулся и навалился на жену, отчаянно пытаясь вспомнить образ и звук, но они уже безвозвратно изгладились из памяти, а Мэри стонала и царапалась…

Он ворочался в постели, лежа некоторое время без сна, вновь чуть не плача, ослепленный смятением, но был так измучен после всех событий минувшего дня, что вскоре уснул.

Наутро он проснулся чуть свет и ушел так поспешно, что Мэри не успела с ним поговорить. Он зашел к «Греку» и выпил кофе с пирожным, то и дело поглядывая на часы, но было только начало седьмого. Взяв еще одну чашку кофе, еще одно пирожное, он стал торопливо есть и пить, продолжая поминутно смотреть на часы и испытывая жгучее желание бежать сломя голову – думая не о том, от чего и куда удирать, а лишь о едва ощутимом, но губительном давлении времени, времени, которое, казалось, обвивалось вокруг него, как питон. Бросив деньги на стойку, он пошел напротив, в свою контору. Там он сразу направился на свое место, сел и долго смотрел на стол – змея сжимала его с прежней силой, – чувствуя, что вокруг не хватает воздуха. Он закурил и оглядел кабинет. Подошел к пивному бочонку и немного покачал, но оттуда не вытекло ни капли. Не было даже пены. Бочонок был пуст. Ничего, скоро привезут новый.

Питон все душил его, и время казалось недвижимым. Стрелки часов застряли на циферблате. Необходимо было уже не только двигаться самому, но и сделать так, чтобы возобновилось движение времени; чтобы приходили рабочие, разбирали свои плакаты, шли дежурить в пикетах, шутили, пили кофе и пиво; чтобы он ставил штампы в книжки, отдавал распоряжения, наблюдал. Они должны были скоро прийти. На то, чтобы выкурить сигарету, требуется лишь определенное время, и хотя время при этом идет, на каждую но-вую сигарету его уходит, похоже, все меньше и меньше, а много выкурить невозможно, наступает момент, когда ты просто не в силах больше курить… по крайней мере некоторое время.

Он открыл заднюю дверь и посмотрел вокруг, ничего толком не разглядев. Казалось, на самом деле ничего и не существует. Ни один предмет не исчез из кабинета, каждый был виден на своем месте, и все же возникала путаница. Гарри знал каждую вещь, знал ее назначение, но полной ясности не было. Он немного посидел за столом, походил немного по кабинету… посидел… походил… посидел… походил… огляделся… посидел… походил… важно было только одно: чтобы пришли рабочие. Они должны были прийти. День должен был начаться. Он походил… посидел… покурил… питон все не исчезал. Неужто на часах нет стрелок? Он покурил… налил чашку кофе… Кофе был крепкий, горький, но, миновав рот и горло, он не оставил никакого привкуса. Только вяжущую пленку. Неужто часы больше не тикают? А вдруг даже солнце не движется? Вода закипает, кипяток льется сверху на кофе, кофе капает в чашку, и время течет… хоть и медленно, по капле, но все же течет… проходит. За какое время стул преодолевает несколько футов от стола до стены, когда Гарри отталкивается, и стул катится вспять на своих колесиках? Даже на это требуется время – время, за которое человек успевает дойти от двери до плакатов или от кофеварки до двери; за это время можно проштамповать три книжки, одну за другой: раз, два, три… и все же он не мог сосредоточиться ни на одной мысли. Только на мучительных попытках щелчком перевернуть спичечный коробок… дверь открылась, и вошли трое рабочих. Гарри вскочил. Питон заполз в коробок. День начался.

Приветик, как делишки? – ударившись об угол стола и поковыляв по направлению к рабочим. С утра пораньше, да? Ничего не поделаешь, из-за этих ублюдков приходится вставать ни свет ни заря. Еще немного кофе осталось. Скоро еще кофейку принесут. И пивка тоже. Рабочие с минуту постояли, глядя на него и слушая его грохочущий голос, потом направились к кофеварке. Закажу-ка я, пожалуй, в какой-нибудь пекарне пирожных, булочек и еще чего-нибудь такого. Нельзя же целый день ничего не есть, да? Профсоюз ведь хочет заботиться о своих рабочих. Нельзя топать в пикет на пустой желудок. Рабочие посмотрели на кофе, выпили его и принялись надевать плакаты. Не забудьте книжки проштамповать, – поправив плакат на одном из рабочих, потом ринувшись обратно к столу, рывком выдвинув ящик, сунув туда руку, пошарив и отыскав наконец печать и штемпельную подушечку. Книжку обязательно надо проштамповать. У кого не будет штампа, тот окажется по уши в дерьме. Вчерашняя смена отдежурила отлично. Вам надо только все время двигаться, а не то копы прицепятся. Рабочие, переглянувшись, положили свои книжки на стол, а Гарри, не переставая громко говорить, принялся колотить по книжкам печатью. Этих ебаных копов хлебом не корми, дай только пикет разогнать. Рабочие направились к выходу. Только не толпитесь – отойдите друг от друга и все время двигайтесь. Вы, ребята, можете пикетировать главный вход. Других я пошлю к черному ходу и боковым дверям, а если кто-то будет мешать, просто кричите, что никому не дадите сорвать забастовку. Рабочие вышли и направились на другую сторону улицы, к заводу, а Гарри крикнул им вслед, чтобы они все время двигались и не пропускали на завод никого, кроме гнусных канцелярских крыс. Рабочие, не останавливаясь, покачали головами. Им предстояло недолгое дежурстве, а потом весь день был в их распоряжении. Иногда и побастовать неплохо. Денек выдался славный.

Гарри стремительно мерил шагами кабинет. Вскоре должны были привезти пиво. Он посмотрел на плакаты. Они были на месте. Вошли еще несколько рабочих, и Гарри, велев им хватать плакаты, проштамповал книжки, объяснил, куда идти дежурить, добавив, что надо все время двигаться, и новые рабочие появились и похватали плакаты, и все пошло своим чередом, а вскоре приехал человек с пивом, и Гарри велел ему привезти еще два бочонка попозже, а потом заказал по телефону несколько коробок пирожных и булочек и подписал все счета, поставив свою размашистую подпись под каждым документом и указав внизу свой титул: цеховой староста, организация 392, – и весь день то и дело наполнял свой стакан пивом, а рабочие приходили и уходили, брали плакаты, возвращали их, ставили штампы в книжки; мыли и чистили свои машины, играли в карты или просто стояли, болтали и шутили, любуясь безоблачным небом и наслаждаясь теплой погодой; уходя после дежурства и перебрасываясь шуточками насчет трех выходных и насчет того, что они уже и не упомнят, когда в последний раз отдыхали в пятницу, и мало кто из них принимал забастовку всерьез. Какое-то время они должны были отдежурить в пикете – несколько дней, может, даже недельку-другую, но в такую погоду это не трудно (если немного потеплеет, после дежурства мы даже на пляж сможем сходить), а потерянные деньги они потом в два счета заработают, ведь зарплату повысят, к тому же в субботу профсоюз обещал выдать продукты, так что волноваться в общем-то не о чем. Это был внеочередной отпуск.

Бочонок пива опустел почти за час до того, как привезли еще два, а Гарри и те несколько человек, что постоянно пили вместе с ним, были уже слегка навеселе. Когда парень поставил оба бочонка на место, Гарри велел ему привезти еще четыре в понедельник утром. По идее этого нам должно хватить, – и он залился своим смехом.

Всю вторую половину дня Гарри просидел во дворе позади здания, попивая пиво и болтая с некоторыми рабочими, пока те играли в карты или попросту сидели без дела. Когда люди брали плакаты, он звал их во двор ставить штампы, а они подтрунивали над ним из-за того, что у него такая тяжелая работа, и он похлопывал их по спине, заливаясь своим смехом, и рабочие смеялись, надевали плакаты и шли к заводу, где прохаживались взад-вперед и болтали с копами, подтрунивая над ними из-за того, что им приходится дежурить там дольше, чей пикетчикам, а копы улыбались, отвечая, что и сами не прочь забастовать, хоть отдохнули бы немного, и желая пикетчикам добиться своего и побыстрее вернуться на работу, и время от времени кто-нибудь из рабочих застывал на минуту как вкопанный, смотрел на копов и улыбался, а кто-то другой смеху ради орал, что надо все время двигаться, и каждый час, или около того, группы пикетчиков менялись, и разговор между ними и копами начинался сызнова, почти слово в слово, а потом у копов тоже происходила смена дежурных, и уходившие махали руками пикетчикам, радуясь тому, что кончился рабочий день и начались выходные, а новые копы некоторое время стояли молча, но вскоре и они принимались болтать с пикетчиками, все наслаждались хорошей погодой и прелестью новизны, и день продолжался с закономерностью движения солнца по небу.

К тому времени, как в кучу у стены бросили последний плакат, Гарри был уже пьян. Он положил печать с подушечкой обратно в ящик и вместе с парочкой рабочих стал допивать пиво, то и дело наклоняясь над бочонком и работая насосом до тех пор, пока из пересохшего крана не раздалось шипение. Гарри обнял двоих приятелей, стоявших рядом, за плечи и сказал, что они еще покажут этим сукиным детям. А особенно этому сопляку Уилсону. Этот пидор ебучий у меня еще дождется, гомик сопливый! Все рассмеялись.

Заперев контору и перейдя улицу, Гарри зашел к «Греку». Там были некоторые соседские ребята, в том числе и те, что наведывались в бар накануне вечером, и Гарри сел у стойки, заказал поесть и стал время от времени перекидываться с ребятами парой слов насчет забастовки – они спрашивали, как идут дела, а он отвечал, что рабочие уже приперли хозяев к стенке и схватили за яйца, подзывал их к стойке и угощал. Он сидел в баре несколько часов, покуда не ушли ребята, потом тоже вышел и направился домой.

На другой день он проспал допоздна, а после завтрака сразу вышел из дома и направился к «Греку», но в столь ранний час никого из ребят там еще не было. Ничего не заказав, он немного посидел, потом пошел в свою контору и сел за стол. Выкурив несколько сигарет, он позвонил секретарю триста девяносто второй организации и сообщил, что находится в конторе и просто проверяет, всё ли в порядке, а секретарь похвалил его за усердие, и Гарри, повесив трубку, попытался вспомнить, кому еще можно позвонить, но на память пришел только номер торговцев пивом. Он позвонил им. Представился и сказал, что можно не дожидаться понедельника и прислать четыре бочонка прямо сейчас. Посидев некоторое время без дела, он заполнил свою расходную ведомость, потом принялся расхаживать по кабинету, а когда привезли пиво и поставили на место бочонки, наполнил кувшин, взял стакан, сел за стол и стал пить, глазея на улицу.

Где-то в середине дня Гарри увидел, как на стоянку у входа к «Греку» подъехала машина, из которой вышли несколько знакомых ребят, поэтому он запер контору и пошел к «Греку». Он поздоровался с ребятами, те кивнули, и он немного посидел с ними, но больше никто не пришел. В конце концов он спросил, не хотят ли они пивка, у меня в кабинете, бля, целых четыре бочонка, ребята сказали, что не откажутся, сообщили буфетчику, где их можно найти, и все направились в контору. Гарри достал стаканы для Винни, Сала и Малфи, они расселись и принялись пить пиво. Гарри стал рассказывать, как он руководит конторой и всей забастовкой, но они, считая его занудой еще с того раза, когда он впервые с ними заговорил, не обращали на него особого внимания, а лишь поддакивали, пили пиво да оглядывали кабинет. Малфи сказал, что здесь не помешал бы приемник, а то даже музыку послушать нельзя, и Винни с Салом согласились, а Гарри сказал, что приемника нет, но, может, и вправду стоит его раздобыть. Ага, само собой. Профсоюз должен выдать тебе приемник, чтоб ты не спятил тут от безделья. Ну да. Почему бы и нет. Гарри сказал им, что у него полно дел, ведь он отвечает за проведение забастовки. Вы же не знаете всего, что… если союз заплатит за пиво, пускай и на приемник раскошелится. Ага. Если ты скажешь, что тебе нужен приемник, они отказать не смогут. Ага. Ну да, если уж я куплю его, они вряд ли откажут. Ага, а после забастовки ты сможешь забрать его домой. Кому какое дело! Ну да, почему бы и нет? Мы тебе за двадцатник или тридцатник можем хороший достать. Черт возьми, это же куча денег! Куча денег? Да что такое тридцатник для профсоюза? Они же там миллионами ворочают. Мы достанем тебе хороший приемник, ты отдашь нам бабки, а потом получишь их с профсоюза. Не дрейфь, они не откажут. Как увидим хороший приемник, сразу берем его для тебя. Ребята переглянулись и заулыбались, вспомнив про приемник в витрине нового магазина на Пятой авеню. Мы тебе его прямо завтра принесем. Да ну, вот это здорово!

Они продолжали пить и трепаться, и Гарри рассказывал им о профсоюзе и о том, чем он занимается. Время от времени он брал пустой кувшин, наполнял его и ставил на стол, не забывая перед тем, как встать, оттолкнуть стул назад, чтобы он покатился к стене. Пару часов спустя пришли еще несколько местных ребят, и к заходу солнца у постепенно пьяневшего Гарри собралось уже больше десятка гостей, среди которых он чувствовал себя умудренным опытом старцем, потому что руководил забастовкой. Ребята пили пиво, не замечая Гарри, и заговаривали с ним только в случае необходимости; и все же Гарри сиял – он был рад гостям и полон возбуждающих предчувствий. Он спросил у Винни – смеясь и похлопывая его по плечу, – что за пидор был с ними недавно, и Винни сказал, что это гомик с Верхнего Манхэттена, одна из подружек Жоржетты. А что, хочешь с ней познакомиться? Вот еще, – похлопывая Винни по коленке, – больно надо знакомиться с каким-то ебучим пидором! Откуда мне знать, может, ты это дело любишь, – рассмеявшись и уставившись на Гарри. Ха-ха! – откинувшись на спинку стула, оттолкнувшись руками от стола и покатившись назад, к стене. Мне просто интересно, зачем это вам, ребята, гомик понадобился. Не думаю, что вы с такой мразью якшаетесь. Ну почему же, иногда с ними неплохо. Они всегда раскошеливаются, если есть бабки, а захочешь – и наркотой угостят. Обожди, может, она еще сегодня появится, – улыбнувшись. Ха-ха-ха! – подъехав на стуле обратно к столу. Нет, не люблю я этого дерьма. Меня только телки волнуют. Просто интересно знать, как это он в вашей компании оказался, вот и всё. У меня столько телок, что тебе их и за год не переебать. Черт подери, одну даже пришлось вчера вечером послать подальше, а ведь красивая была, стерва, но я своей старухе обещал палку бросить, сам знаешь, как это бывает. Иногда приходится… Винни, отвернувшись, заговорил с Салом и некоторыми другими ребятами, но Гарри уже понесло: он пустился в монолог о бесподобной бабенке, которая пару недель назад прилипла к нему и привезла его к себе домой, а у нее была новая машина, об одной блондинке, о многих других страшно ебливых бабах, заставляющих его как следует попотеть в койке, но ему это до фени, он сам любую бабу заебет, а гомиков он терпеть не может, при виде гомика его так и подмывает дать ему в хайло, а когда он бросает палку своей старухе, та вопит на весь дом как недорезанная, а Винни и его приятели встали и ушли, и Гарри наклонился к тем из оставшихся, кто сидел поближе, голос его все не умолкал, речь все лилась, и раздавался изредка его заливистый смех, лишь ненадолго он притих, выпил пива, опять наполнил свой стакан и вновь заговорил, уже потише, принявшись расхаживать по кабинету и уверять ребят, что если им приспичит оприходовать классную бабенку, он в любое время может это устроить, и некоторые кивнули, кое-кто даже улыбнулся, и вскоре Гарри смог-таки замолчать, вернулся за стол и стал пить пиво, уже быстрее, следя за тем, чтобы ни один кувшин не пустовал, веля ребятам пить до дна, осталось еще много, профсоюз позаботится, чтобы пиво лилось рекой, ха-ха-ха, и он осушил очередной стакан, опять налил, и вскоре его начало шатать, он посидел за своим столом, время от времени катаясь взад-вперед на стуле, опрокинул чей-то стакан и рассмеялся, когда пиво тонкой струйкой потекло вниз с края стола, кто-то закричал, что это был классный удар, еще двое-трое крикнули, ага, мол, меткий, а Гарри залился своим смехом, вытер стол ладонью и сказал, что пива еще полно, и ребята рассмеялись, и вскоре им надоело сидеть там с Гарри, и они стали прощаться, пока, еще увидимся, только смотри, чтоб пиво было холодное, а Гарри стал упрашивать их не уходить, посидеть еще немного. Попозже телок выпишем, – но ребята сказали, что у них дела, и ушли.

Гарри посмотрел на свой стол, на стакан и кувшин с пивом, ха-ха! Завтра выходной. Надо пойти поссать. Он встал, ударился о стол, отпихнул назад свой стул и рассмеялся, когда тот стукнулся о стену, оперся о стол, посмотрев на пиво, потом шатаясь вышел во двор и поссал, вздыхая. Вот что мне было нужно. Хорошенько проссаться. ха-ха! Главное – проссаться, всё остальное ерунда. Может, завтра ребята опять придут, уф-ф… так-то лучше. Он погасил свет и пошел домой.

Наутро он оделся, сразу вышел из дома и направился в свою контору. Налил кувшин пива и сел на свое место. Откинулся на спинку стула и положил ноги на стол. Посидеть немного в одиночестве и выпить пивка было даже приятно. Можно было воспользоваться передышкой. Он много работал в первые дни забастовки, и впереди был новый трудный день. Приятно было посидеть одному в своем кабинете. Ему это даже нравилось. В общем-то это было не так уж плохо. Он поднял кувшин, чтобы наполнить стакан. Кувшин был пуст. Он и понятия не имел, что уже так долго сидит: хотя, сдается мне, я здесь и вправду уже давно. Он рассмеялся, встал и наполнил кувшин, а потом стакан. Наверняка скоро появится кто-нибудь из ребят. Время, наверно, уже не раннее. Он откинулся на спинку стула и положил ноги на стол. Все-таки неплохо иногда побыть одному. Некоторое время.

У входа к «Греку» остановилась машина, и он встал из-за стола, подошел к двери и окликнул входивших к «Греку» ребят. Те оглянулись и не спеша перешли улицу. В руках у Винни был сверток. Гарри встретил ребят на пороге, они вошли и, налив себе пива, плюхнулись на стулья. Винни положил сверток на стол и разорвал бумагу. Вот, пожалуйста, Гарри. Мы же говорили, что достанем тебе приемник. Ну как? неплохо, да? Не будь нам бабки нужны позарез, ты бы ни за что его не получил. Гарри подошел к столу, взглянул на приемник, покрутил ручки и проверил, как движется по шкале указатель. Скажи спасибо, что мы на мели, чувак, иначе мы никогда не отдали бы его за какой-то паршивый тридцатник. Теперь тут хоть музыку можно послушать. А то у тебя тут прямо как в морге, – размотав провод и воткнув вилку в розетку. Есть даже короткие волны, чувак, – покрутив ручку настройки и остановившись, когда из приемника зазвучало пение на незнакомом языке. Вот видишь! Эх, жаль, бля, я не могу эту штуковину себе оставить! Ага, звук неплохой, – снова начав крутить ручку и останавливаясь всякий раз, как слышалась иностранная речь. Эй, Вин, поймай какую-нибудь музыку, что ли! Винни переключил приемник на стандартную полосу частот, а Гарри протянул руку и принялся вертеть ручку настройки. Он смотрел, как указатель движется мимо освещенных цифр, а когда послышалось хриплое звучание саксофона, кто-то крикнул, всё, мол, оставь, и чья-то рука, отпихнув руку Гарри, настроила приемник на сакс. Звук сделали погромче, кто-то велел Гарри наполнить кувшины, кто-то похлопал его по спине: классный приемник, правда, чувак? – а Гарри кивнул, взял кувшин, снова наполнил его и стал смотреть и слушать, как ребята щелкают пальцами и кричат под музыку, и он почувствовал их дружелюбие, более того – его вновь переполнили предчувствия, всё стало казаться вполне уместным, и ему стало уютно.

Когда Винни потребовал деньги, Гарри достал из бумажника тридцать долларов, отдал ему, велел ребятам допивать: пивоварне бочонки нужны, – рассмеялся, сказал, что пива еще полно, и опять принялся городить ахинею насчет профсоюза и женщин, а ребята, не обращая на него никакого внимания, продолжали пить, пока им не стало скучно, и тогда они оставили Гарри с его пивом и приемником. Некоторое время Гарри сидел в одиночестве: слушал приемник, крутил ручки настройки, пил пиво, заливался своим смехом, крепко сжимал ручки и вертел их быстро, потом медленно, перемещал указатель, куда и как ему хотелось, слушал пару минут одну станцию, настраивался на другую, переключался на короткие волны и чувствовал, что может поймать любую страну.

Гарри сидел за своим столом, пил пиво и слушал радио до тех пор, пока не начал клевать носом. Тогда он осушил свой стакан, выключил приемник из розетки, поставил его под стол, погасил свет, запер дверь и потопал пешком домой, ведь до дома было рукой подать – несколько кварталов, несколько минут ходьбы.

Наутро Гарри чувствовал себя разбитым, но все-таки добрел от дома до конторы. Его всего трясло, и он заставил себя выпить пива, чтобы немного поправиться до прихода рабочих. После пары стаканов пива с полдюжиной таблеток аспирина головная боль начала потихоньку проходить, улеглось брожение в желудке, но осталось чувство неловкости, смутная тревога, и Гарри проклинал еще не открывшиеся бары за то, что нельзя пойти пропустить стаканчик и опохмелиться как следует. Ближе к восьми начали появляться рабочие, чьи шутки и смех, звучавшие, пока они хватали плакаты и ставили штампы в книжки, стали действовать Гарри на нервы. Когда все плакаты разобрали и был готов свежий кофе, Гарри сходил в бар, опрокинул пару стаканчиков и вернулся, уверенный в том, что ему полегчало. Возвратившись в контору, он включил приемник, сел за стол и принялся пить пиво, перебрасываясь шутками с рабочими. Когда позвонил кто-то из руководства, Гарри сказал ему, что купил в контору приемник: решил, что после дежурства рабочим захочется послушать музыку или бейсбол, – и представитель руководства велел ему послать счет в профсоюз, пообещав возместить расходы. Гарри повесил трубку и откинулся на спинку стула, чувствуя себя весьма влиятельным должностным лицом, и хотя утро – пока он не пришел в себя после вчерашнего, – тянулось для него медленно, вторая половина дня промелькнула быстро, особенно после телефонного разговора (стачечный комитет, организация триста девяносто два, собрат Блэк у аппарата) с членом профсоюзного руководства.

Вечером, когда ушел последний рабочий, Гарри посидел немного за столом, попил пивка, а потом, перейдя улицу, зашел к «Греку». Пока не появились некоторые из ребят, он ел не спеша, потом стал есть торопливо, болтая и смеясь. Когда он доел, они пошли в контору, где принялись пить и слушать радио – ребята, как обычно, игнорировали Гарри, лишь изредка кивая или невнятно отвечая. Пришли еще несколько ребят, но они пробыли не очень долго, и вскоре Гарри опять сидел за своим столом один, с кувшином пива и стаканом. Солнце зашло, на улице стало тихо, прохладно, и хотя Гарри целый день пил пиво и уже давно перестал нервничать, по дороге домой у него вновь сосало под ложечкой.

Когда он пришел, ребенок уже спал, а Мэри, поджидая его, смотрела телевизор. Она позвала Гарри в гостиную, он сел в кресло, Мэри наклонилась и покрутила ему мочку уха, а он был смущен и не настолько пьян, чтобы отпихнуть ее руку. Покрутив ему немного мочку уха и увидев, что он не отворачивается, Мэри села на подлокотник кресла и обвила рукой его шею. Вскоре она уговорила его пойти в спальню, Гарри разделся, лег и лежал рядом с ней, пока она силком не затащила его на себя. Гарри по-прежнему, как и весь день, плыл по течению, только молча и вяло, все еще пребывая в страшной депрессии, которая стала одолевать его, когда ушли ребята и он остался один, с приемником, пивом, столом и стулом, – в депрессии, вызванной разочарованием после долгого ожидания. Когда Мэри стала тащить его на себя, он покорно переместился в указанном направлении, а она обняла его, обдавая жарким дыханием его шею и ворочаясь под ним. Гарри просто полежал на ней, пока не осознал, что слышит ее голос, потом слез, закурил и лег на бок. Мэри погладила его по спине, поцеловала в шею, а Гарри продолжал курить, по-прежнему лежа неподвижно, по-прежнему молча, и Мэри трепала его за ухо и гладила по плечу, пока он в конце концов не стряхнул с себя ее руки. Мэри полежала немного на спине, бормоча что-то себе под нос и слегка поворачиваясь с боку на бок, а Гарри все молчал – потом он наконец погасил сигарету, улегся поудобнее и забылся сном. Некоторое время Мэри смотрела на его спину, потом повернулась на бок, подтянула колени к подбородку и в конце концов уснула.

Когда Гарри велел Мэри приготовить завтрак, она послала его к черту. Он снова велел ей приготовить завтрак, пригрозив в противном случае проломить ей башку. Да отстань ты, возьми да и сам приготовь! Гарри обозвал ее ебучей потаскухой и вышел из дома. Он не мог вспомнить, как чувствовал себя накануне вечером, но точно знал, что с утра чувствует себя по-другому – в мыслях у него была только привычная обида на Мэри. Она снова была повинна в его страданиях так же, как хозяева – в том, что он мало зарабатывал. Все вместе они пытались отравлять ему жизнь; пытались выебать и наебать его, стоило ему только пошевелиться или что-нибудь предпринять; если бы не они, всё было бы совсем по-другому.

День ото дня Гарри все меньше суетился в конторе, пока по прошествии нескольких недель не стал большую часть времени проводить за своим столом, лишь изредка выходя к пикетчикам, чтобы ослабить напряжение от долгого сидения в тесном кабинете. Рабочие тоже стали медлительнее и во время дежурства в пикете двигались как сонные мухи – лишь бы не стоять столбом. Друг с другом они разговаривали вполголоса, а с полицейскими лишь перебрасывались парой слов или, что чаще всего, попросту молча им кивали. Ни в виде их, ни в поступках не сквозило отчаяние, но вся прелесть новизны, связанная с участием в забастовке, исчезла, и забастовка превратилась в обыкновенную работу, подобную любой другой, разве что за эту им никто не платил. Остатки беззаботности, еще сохранившиеся после первой недели пикетирования, постепенно улетучивались каждую субботу по мере образования очереди за продуктами и тогда, когда рабочие несли домой десятидолларовые наборы. Они обязаны были являться в зал заседаний, где перед раздачей продуктов председатель произносил речь, и в первую субботу он поведал им о том, как хорошо они дежурят в пикетах, и особенно похвалил собрата Гарри Блэка – за то, как он выполняет свои обязанности в качестве организатора и администратора местного отделения стачечного комитета. Он сообщил рабочим, что в течение минувшей недели ежедневно происходили встречи с переговорной комиссией компании, но те предлагают нищенскую зарплату, и что комиссия профсоюза отказывается идти на уступки, даже если придется бастовать целый год. Когда он закончил выступление, группа поддержки принялась топать ногами, аплодировать и свистеть, и вскоре уже большинство рабочих рукоплескали председателю, а тот спрыгнул со сцены и принялся ходить по залу, похлопывая рабочих по спине и пожимая им руки. Потом рабочие выстроились в очередь за продуктовыми наборами. По мере того, как продвигалась очередь и рабочие получали свои пакеты, повсюду слышались едкие замечания, шутки и смех, но когда каждый оставался со своим пакетом наедине, с виду тот казался совсем маленьким. В следующую субботу речь председателя была еще короче, аплодисменты – тише, люди в очереди – более молчаливыми. Лишь немногим приходило в голову что-либо смешное. И так заканчивалась каждая неделя.

Когда рабочие только начинали пикетировать завод, они то и дело отпускали шуточки по адресу горстки служащих, которые ходили на работу, и время от времени встречали их насмешками и свистом, но вскоре начали каждый вечер и каждое утро поливать их отборной бранью, а полицейские требовали, чтобы они заткнулись и продолжала двигаться. По прошествии первых нескольких недель, когда служащие входили в здание, рабочие уже останавливались и принимались угрожать им, а полицейские размахивали у них перед носом дубинками, требуя, чтобы они хранили молчание и продолжали движение пикетов, иначе, мол, все будут арестованы. С каждым днем голоса, ругательства и угрозы рабочих делались все более злобными, и несколько недель спустя по утрам и вечерам у входа в здание стали появляться дополнительные наряды полиции; а когда полицейские требовали, чтобы рабочие не зарывались и продолжали двигаться, те плевали копам под ноги или бормотали что-то насчет недоумков и штрейкбрехеров; и каждый день все повторялось по новой, разве что еще больше накалялась атмосфера, а рабочие снова и снова искали повода для того, чтобы кого-нибудь ударить – кого угодно; а полицейские только и ждали, когда кто-нибудь что-нибудь затеет, чтобы можно было слегка развеять скуку, тоже раскроив кому-нибудь башку. А по мере того, как усугублялась скука, росло негодование – негодование рабочих по отношению к копам, которые приходят и мешают им одержать победу в забастовочной борьбе; и полицейских по отношению к забастовщикам, из-за которых они вынуждены стоять там каждый день целыми часами, в то время как им самим запрещено объявлять забастовку даже ради повышения зарплаты. Рабочие старались двигаться как можно медленнее и насмешливо поглядывали на полицейских, проходя мимо них; а полицейские целый день стояли к ним лицом, помахивали дубинками, держа их за кожаные ремешки, и велели рабочим продолжать движение, стоило тем хоть на секунду остановиться; а рабочие на миг останавливались как вкопанные и глазели по сторонам в надежде, что кто-нибудь пошлет подальше кого-нибудь из копов, чтобы можно было надеть им на уши плакаты, но все молчали, и когда один из копов делал шаг вперед, рабочие снова начинали двигаться, и забастовка – а с ней и рискованная игра – продолжалась.

Возвращаясь в контору, пикетчики уже просто бросали свои плакаты на пол, и поначалу Гарри просил их успокоиться и быть поаккуратней, а потом, будучи несколько раз послан на хуй, замолчал и стал подбирать плакаты после ухода рабочих. Вскоре пришлось писать новые плакаты, и всякий раз, как рабочие видели плакаты с обновленными надписями, они злились еще больше и на чем свет стоит кляли разъебаев из компании, из-за которых они остались без работы, а заодно и копов, помогающих этим ебаным кровопийцам.

Компания готовилась к забастовке задолго до ее начала, и потому, когда первые пикетчики надели свои плакаты и принялись гордо расхаживать у входа на завод, текущие заказы были уже выполнены, а необработанные изделия перевезли на другие предприятия, разбросанные по всей стране, или передали другим фирмам по субподряду, и главной заботой руководства Бруклинского завода была координация распределения и транспортировки необработанных изделий и готовой продукции между многочисленными предприятиями и субподрядчиками. Для служащих, отвечавших за координацию работы разных фирм, первые дни забастовки были беспокойными, а подчас и суматошными, но затем все опять пошло своим чередом, а в тех редких случаях, когда возникали чрезвычайные обстоятельства, все недоразумения устранялись при помощи междугородных телефонных разговоров, после чего ситуация довольно быстро вновь делалась управляемой.

Через несколько месяцев после начала забастовки позвонили с завода, расположенного на севере штата Нью-Йорк, где осуществлялась окончательная сборка крупных агрегатов. В договоре предусматривался штраф за несоблюдение срока поставки, и если бы все агрегаты не были доставлены к указанной дате, с компании взыскали бы тысячу долларов в день – за каждый день задержки. Из-за многочисленных неисправностей и поломок работу и без того уже отложили на три дня, но в конце концов линия сборки была введена в строй, и половину производственного персонала бросили на выполнение задания к указанному сроку. Все шло гладко, и было уже твердо решено закончить работу вовремя, как вдруг выяснилось, что недостает одного из завершающих элементов сборки, изготовляемого на Бруклинском заводе. С Бруклинским заводом тотчас же связались по телефону, и поспешно проведенная проверка документации показала, что вся партия изделий была обработана еще за день до начала забастовки, но по какой-то причине так и не была отправлена. Отдел отгрузки продукции был почти пуст, поэтому ящики с нужными деталями быстро нашли. С заводом, расположенным на севере штата, связались по телефону, и наряду с обнадеживающей информацией было передано обещание отправить ящики в тот же вечер.

Мистер Харрингтон начал было ругать последними словами своих служащих, но через минуту остыл и принялся обзванивать ближайшие мелкие автотранспортные фирмы, пытаясь найти такую, которая сумеет преодолеть заслон пикетчиков и доставить изделия по назначению. В конце концов он нашел одну, где взялись за это дело и заломили неслыханную цену, однако директору ничего не оставалось, кроме как согласиться и выписать чек на половину суммы – вторую половину надлежало выплатить после доставки.

Когда грузовики свернули на подкрановый путь, ведущий к загрузочному помосту, рабочие, дежурившие в пикете, переполошились, но быстро взяли себя в руки. Пикетчики принялись кричать водителям грузовиков, что они бастуют, а водители принялись громко посылать их по матери. Некоторые рабочие попытались было прыгнуть на капоты грузовиков, но упали; некоторые другие стали подбирать камни и консервные банки и бросаться ими в водителей, но снаряды лишь отскакивали от кабин. Едва рабочие ринулись вслед за грузовиками к помосту, как полицейские принялись хватать их и сдерживать натиск.

Крики пикетчиков услышали остальные рабочие, слонявшиеся без дела возле конторы, и они тут же примчались; а из полицейской машины по рации было вызвано подкрепление. Пока одни полицейские оттесняли рабочих, другие выстроились поперек подкранового пути. Вскоре собралась толпа из сотен рабочих, пытавшихся с криками пробиться вперед; из задних рядов раздавались громкие требования убрать с дороги ебаных копов и отделать этих ебаных штрейкбрехеров; люди в передних рядах выкрикивали что-то в лицо копам и, поскольку сзади на них напирала толпа, теснили заслон полиции, который постепенно слабел. Какое-то время амебообразная масса текла то вперед, то назад и кружила на месте, а над головами подпрыгивали руки и плакаты; взлетали белые перчатки и дубинки; багровые от ярости лица были почти вплотную прижаты друг к другу, все орали, брызжа слюной; глаза затуманивались и увлажнялись от гнева. Потом подъехали автомобили, битком набитые новыми полицейскими. За ними – пожарная машина. Копы повыскакивали из машин и растворились в массе. Моментально был размотан и подключен пожарный рукав; хрипло заоравший громкоговоритель приказал рабочим разойтись. ПОШЕЛ НА ХУЙ КОЗЕЛ ЛЕГАВЫЙ ИДИ ПОДРОЧИ СУКИН СЫН ЕСЛИ ВЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ РАЗОЙДЕТЕСЬ МЫ ВСЕХ АРЕСТУЕМ НЕМЕДЛЕННО ОСВОБОДИТЕ ПОДКРАНОВЫЙ ПУТЬ АГА, САМО СОБОЙ, ВОТ ТОЛЬКО ПРОЛОМИМ ЧЕРЕПУШКИ ЭТИМ ЕБАНЫМ ШТРЕЙКБРЕХЕРАМ ОНИ НАС КУСКА ХЛЕБА ЛИШАЮТ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОВТОРЯЮ, РАЗОЙДИТЕСЬ ИЛИ Я НАПРАВЛЮ НА ВАС БРАНДСПОЙТЫ ТЫ КОМУ ПРОДАЛСЯ СУКИН СЫН Заслон полиции был укреплен и изо всех сил сдерживал толпу, но рабочие, увидав, что против них выставили новых копов, и услышав угрозы, ожесточились еще больше, они почувствовали свое численное превосходство, а чувство разочарования и безысходности, которое накопилось за долгое время, попусту потраченное в пикетах и в очередях за продуктами, нашло наконец долгожданный выход. Наконец-то им противостояло нечто реальное. А полицейские, которые долгое время стояли, помирая со скуки, пока рабочие прохаживались взад и вперед, и велели пикетчикам все время двигаться, завидуя им, потому что рабочие по крайней мере имели возможность предпринять нечто реальное ради повышения зарплаты, тогда как сами они могли разве что подать прошение мэру и получить от насквозь прогнивших политиканов отказ, тоже нашли наконец долгожданный выход своим чувствам, и вскоре заслон был поглощен массой, двое-трое упали на колени, потом еще несколько человек – забастовщиков и копов, – в воздух взмыл плакат, обрушившийся через секунду на чью-то голову, поднялась рука в белой перчатке, а потом с глухим стуком опустилась дубинка, и появившиеся над головами руки, дубинки, плакаты, камни, бутылки пришли в движение, словно под воздействием выведшей из-под контроля эксцентриковой тяги, и масса начала растекаться во все стороны, люди падали друг на друга, из окон и дверей высовывались головы зевак, водители немногочисленных машин предусмотрительно останавливались или притормаживали, чтобы понаблюдать минутку за происходящим, а масса всё катилась волнами вдоль и поперек Второй авеню точно галактика по своду небес испещренному стремительными потоками комет и метеоров а тот голос что хрипло кричал обращен был уже к пожарным и те не спеша направились к бушующей массе и чья-то рука в белой перчатке схватилась за голову и перчатка обагрилась кровью а время от времени от массы отделялось окровавленное тело и откатившись на пару шагов застывало в неподвижности или лежало подергиваясь и четверо или пятеро избитых истекающих кровью копов преодолев силу тяготения массы вырвались на свободу постояли бок о бок и вновь зашагали к массе размахивая дубинками и крича и об голову одного из них сломали плакат но коп лишь закричал еще громче не останавливаясь и продолжая наносить удары до тех пор пока его дубинка не сломалась о чью-то голову тогда он не выходя из строя подобрал сломанный плакат и продолжил а удары дубинками по головам были едва слышны звук отнюдь не был неприятным поскольку его заглушали крики и ругательства и копы перешагивали через немногочисленные тела покуда каким-то образом не образовался развернутый строй забастовщиков и те атаковали копов не остановившись когда им на головы стали методично обрушиваться дубинки и две шеренги слились в вихревую возбужденную туманность которая кружась покинула галактику чтобы распасться на составные части когда забастовщики смяли шеренгу копов и принялись пинать их а те пытались вновь подняться на ноги или уползали прочь и взвыли сирены но никто их не услышал и новые полицейские выскочили из легковушок и фургонов и был размотан и направлен на толпу еще один пожарный шланг последовал приказ открыть гидранты и не дожидаться когда полицейские смешавшиеся о забастовщиками в едином вихре сумеют выбраться оттуда а некоторые забастовщики заметили что готовится второй брандспойт потом обратили внимание на первый и набросились на пожарных но тут неудержимым потоком хлынула вода и вся сила удара пришлась одному рабочему в живот и он разинул рот но если и издал какой-то звук никто его не слышал и человек согнулся завертелся бешеным волчком наткнулся на людей бежавших сзади и отлетел к тротуару а бежавшие сзади приняли удар на себя и завертелись а некоторые полицейские сломя голову бросились к разным перекресткам пытаясь перекрыть движение по улице и направить транспорт в другую сторону но как ни махали они руками подавая машинам знаки проезжать все водители сбавляли скорость не желая пропускать захватывающее зрелище а скрипучий голос вновь принялся отдавать распоряжения и на толпу точно и умело направили два водомета после чего масса превратилась в хаос соударяющихся частиц которые беспорядочно кружили сталкиваясь и разлетаясь а потом сделалось так тихо что стали слышны сирены «скорой» и громкие стоны исторгаемые массой и вскоре мостовая очистилась от мелкого мусора и была смыта даже кровь.

Брандспойты отключили, и тем, кто был ранен слишком серьезно, чтобы передвигаться самостоятельно, помогли добраться до тротуара, где они уселись, прислонившись к стенам зданий, или забраться в поджидавшие кареты «скорой помощи» и полицейские машины, которые увезли их в больницу. Улица по-прежнему была запружена рабочими, полицейскими, легковушками, фургонами, «скорыми» и зеваками. Сотни забастовщиков все еще стояли, собравшись небольшими группами, разговаривали, оказывали помощь раненым товарищам, поглядывали на копов и ждали выезда грузовиков. Гарри, который благоразумно не полез в драку, переходил от группы к группе в выбившейся из-под брюк рубашке, с растрепанными волосами и перепачканным лицом, ругал последними словами хозяев, копов и этих ебаных штрейкбрехеров, интересовался самочувствием рабочих, похлопывал их по спине.

Полиция тоже с тревогой ждала грузовиков. Прибыло подкрепление, было установлено заграждение, чтобы не подпускать забастовщиков к подкрановому пути, и приведены в боевую готовность брандспойты. Тот же голос снова велел забастовщикам разойтись, а рабочие снова принялись материться, и никто не сдвинулся с места – все разглядывали копов, стоявших за заграждением, и пожарных с их брандспойтами. Голос сказал, что полиция не хочет применять силу, но если все немедленно не разойдутся, сила будет применена. Рабочие принялись орать, чертыхаться и рассредоточиваться, намереваясь штурмовать заграждение, как только грузовики появятся на подкрановом пути. Голос сообщил, что у них есть ровно шестьдесят секунд, после чего вновь будут пущены в ход брандспойты, и начал считать. Оставалось еще тридцать секунд, когда послышался шум приближающегося по подкрановому пути первого грузовика. Отсчет был прекращен, и последовал приказ применить брандспойты. Не успели рабочие сделать и шага вперед, как на них обрушились потоки воды. Брандспойты были применены со знанием дела, и ни один забастовщик не добрался до заграждения, пока грузовики не проехали почти целый квартал, после чего люди остановились и принялись орать и чертыхаться.

Когда грузовики скрылись из виду, рабочие отступили от заграждения, несколько минут постояли, глазея на копов, потом одни медленно разошлись по домам, а другие вернулась в контору. Полицейские и пожарные не спеша собрали свое оборудование и разъехались по своим участкам. Восемьдесят три человека были госпитализированы.

Возвращаясь в контору, одни забастовщики несли остатки плакатов, другие помогали идти тем, кто все еще истекал кровью или пребывал в оцепенении после потасовки. Прежде чем раненых развезли по домам, Гарри пообещал им проследить, чтобы в их книжках были проставлены отметки о ранении; оставшиеся протиснулись в кабинет или околачивались у входа.

Рабочие, собравшиеся в кабинете, по-прежнему орали и чертыхались, а Гарри разливал пиво, рассказывая им о том, как он накостылял копу… надеясь, что никто не заметил его отсутствия в свалке… и как его чуть не огрели дубинкой, но все были слишком злы, чтобы обращать на него внимание, так же, как раньше были слишком заняты, чтобы запомнить, кто где находился во время потасовки. В конце концов Гарри, почти оглохший от шума, протиснулся к своему столу и сел со стаканом пива, пытаясь сообразить, может ли он что-нибудь предпринять. Облокотившись на стол, он потягивал пиво и ждал, когда в голову ему придет какая-нибудь мыслишка. И лишь тогда, когда он увидел, как сквозь толпу с трудом пробираются председатель и некоторые другие руководители, до него дошло, что надо было позвонить в профсоюзный комитет. Он вскочил и, спотыкаясь, обошел стол, крича, что все время пытается дозвониться до профсоюза, и все принялись орать, столпившись вокруг руководителей, а те остановились и заорали, веля рабочим замолчать ради всего святого. Как мы сможем выяснить, что случилось, если все орут! Все опять принялись орать, руководители замахали руками, и рабочие начали успокаиваться, а Гарри попытался протиснуться вперед, но один из рабочих встал перед председателем и сказал, что сейчас всё расскажет. Я дежурил в пикете, когда подъехали грузовики. Какие грузовики? Все рабочие принялись что-то орать в ответ, руководители опять замахали руками, а человек, начавший было рассказ, заорал, чтобы все заткнулись. Я сам всё расскажу. Дежурим мы в пикете, и тут по Второй авеню подъезжают четыре грузовика, сворачивают на подкрановый путь и катят к загрузочному помосту… Когда вся история была рассказана, председатель спросил, не заметил ли кто-нибудь названия автотранспортной компании, и один рабочий сказал, что знает эту фирму. Я часто вижу эти грузовики в нашем районе, – и он сообщил руководителям название, рассказав, где обычно стоят машины фирмы. Тогда председатель сказал рабочим, что всё будет улажено, что больше ни один грузовик не проедет мимо заслона пикетчиков, что все должны успокоиться и разойтись по домам и что теперь будет установлено постоянное наблюдение за улицей, и если хоть кто-нибудь, я не шучу, мне насрать, кто именно, попытается преодолеть заслон, все должны брать ноги в руки, бежать к пикету и блокировать подступы к заводу. Рабочие заорали: ага, мы еще покажем этим разъебаям! Только не околачивайтесь возле завода без дела, а не то копы сразу начнут всё сызнова. Закон строго ограничивает количество пикетчиков, а они только и ищут повод, чтоб вам головы проломить, так что не давайте им такой возможности. Когда вы свободны от дежурства, старайтесь как можно реже появляться на улице, и они ничего не смогут поделать.

Председатель подошел к столу и стал звонить по телефону, а остальные руководители в это время провожали рабочих к выходу, пожимая им руки и похлопывая их по спине. Некоторое время председатель договаривался по телефону насчет надписей на новых плакатах, требуя, чтобы плакаты непременно были в стачечном комитете к восьми утра; потом позвонил еще нескольким членам профсоюзного комитета, и к тому времени, как он договорил, в конторе уже не было никого, кроме руководителей и Гарри, который стоял за спиной у председателя с тех пор, как тот поднял трубку телефона.

Гарри предложил ему сигарету, потом безуспешно попытался найти спички, и председатель в конце концов достал из кармана свои. Гарри хотел было рассказать ему о том, как он пытался остановить грузовики, но его перебили другие руководители, заговорившие с председателем. Они встали в кружок и принялись вполголоса совещаться, оставив Гарри стоять в сторонке, и тут вошли Винни с Салом. Приветик, Гарри, как делишки? Говорят, у вас тут были небольшие беспорядки. Ага, чувак, говорят, мы пропустили отличную драку. Они налили себе по стакану пива, потом снова подошли к Гарри. Вы же не простите им эту подлянку, правда? Как пить дать не простим. Не волнуйтесь, больше такого не повторится. Если б не эти ебаные копы, мы бы ни за что их не пропустили. Черт подери, чувак, их же можно и по-другому остановить. Ага, – улыбаясь друг другу и попивая пивко. То есть как это? Черт подери, да тебе надо только… подошел председатель и спросил у Гарри, что это за люди. Гарри назвал ему их имена и сказал, что они живут поблизости. Это председатель профсоюза. Приветик, как делишки? Небольшие неприятности, да? Не очень серьезные. А у вас что-то на уме, ребята? Так, небольшое деловое предложение, да, Сал? Ага. Какое же? Можем избавить вас от этих грузовиков. Пару сотен не пожалеете? По-вашему, это легко сделать? Ага. Если они стоят там, где сказал тот малый, это пара пустяков. Председатель повернулся спиной к остальным, дал ребятам двести долларов, попрощался с Гарри и ушел вместе со всеми руководителями. Сал с Винни поделили деньги, допили свое пиво и удалились. Миновал еще один день забастовки.

На другой день в начале девятого в конторе собрались сотни рабочих. К половине девятого одни разбрелись по конторе, другие вышли на улицу, попивая пиво и кофе с пирожными. Плакаты доставили через несколько минут после того, как Гарри открыл контору, и рабочие с тем же воодушевлением, что и в первый день забастовки, расхватали их и отправились дежурить в пикет. Как и в первый день, они шутили, смеялись и энергично похлопывали друг друга по спине, но уже не были так беспечны, как тогда, а были возбуждены и полны надежд – надежд на новую драку, только на сей раз она не станет для них неожиданностью, они будут готовы, и каждый сможет воплотить в жизнь сны и мысли минувшей ночи, в которых они остановили грузовики, выволокли из кабин водителей и проломили им головы, причем каждый сделал это своими руками, в крайнем случае – с помощью нескольких друзей; а когда копы попытались их остановить, они отобрали у них дубинки и раскроили им черепушки, потом взяли пожарные шланги и струями смыли гнусных ублюдков в сточную канаву. Они пили пиво и кофе, то и дело поглядывая в сторону завода, похлопывая друг друга по плечу, но при этом напрягали мускулы – им страсть как хотелось поскорей увидеть перед собой кого-нибудь из этих полицейских говноедов или штрейкбрехеров-шоферюг и врезать ему по физиономии… а то и надрать задницу кому-нибудь из сопливых служащих, если тот начнет пудрить им мозги.