Старик, казалось, при виде пристанища обрел силу и ковылял куда быстрее. Дважды он чуть не упал, но девушка подхватывала его.

Открыв ногой дверь ближайшего здания, она ввела старика внутрь, скинула с себя белый шерстяной бурнус и провела рукой по мокрым от пота, коротко остриженным черным волосам.

Здесь, где не было режущего ветра, ее сразу точно опахнуло огнем — тело приспосабливалось к новым условиям. Она расстегнула пояс своей овчинной накидки и отбросила ее за широкие плечи, открыв синий шерстяной камзол и тугие черные штаны. Подбитые овчиной сапоги доходили до бедер. На боку висел тонкий кинжал.

Старик, сотрясаемый неудержимой дрожью, прислонился к стене.

— Они найдут меня. Найдут! — хныкал он.

Рения, не слушая его, двинулась вперед по коридору.

В дальнем его конце показался человек — Рения вздрогнула и схватилась за кинжал. Человек был высок, смугл и одет в черное. У пояса висел длинный меч. Он шел медленно, но уверенность его походки пугала Рению. Решительно глядя ему в лицо, она приготовилась к бою.

Его глаза, очень красивого лилового цвета, были раскосыми, как у северных кочевников-надиров. Квадратное лицо могло бы показаться привлекательным, если б не угрюмо сжатые губы.

Рения хотела сказать ему, чтобы не подходил ближе, иначе она его убьет, — и не смогла. В нем чувствовалась власть, невольно побуждавшая подчиниться.

Он прошел мимо нее и склонился над Оленом.

— Не трогай его! — вскричала девушка. Тенака обернулся к ней.

— В моей комнате горит огонь — это там, направо, — спокойно сказал он. — Я отнесу его туда.

Он легко поднял старика, унес к себе и уложил на узкую койку. Потом снял с Олена плащ и сапоги и стал осторожно растирать его посиневшие икры. Девушке Тенака бросил одеяло, велев:

— Согрей его у огня.

Вскоре старик начал дышать глубоко и ровно.

— Он уснул? — спросила Рения. — Да.

— Он не умрет?

— Кто его знает... — Тенака встал и распрямил спину.

— Спасибо, что помог ему.

— Спасибо, что меня не убила.

— Что ты делаешь здесь?

— Сижу у огня и жду, когда утихнет дождь. Есть хочешь?

Они сели рядом у очага, и Тенака поделился с ней вяленым мясом и сухарями. Они почти не разговаривали. Тенака не отличался любопытством, а Рения чувствовала, что ему не хочется говорить. Но молчание не вызывало в ней никакой неловкости. Впервые за много недель она испытывала мир и покой, и даже угроза смерти отошла куда-то, словно эту казарму ограждала некая магия — невидимая, но оттого не менее могущественная.

Тенака откинулся назад, рассматривая глядящую в огонь девушку — ее овальное лицо с высокими скулами и большими глазами, такими темными, что зрачок сливался с радужкой. Ее внешность создавала впечатление силы и в то же время уязвимости — словно девушку терзал какой-то тайный страх или в ней скрывалась какая-то слабость. В другое время он счел бы ее привлекательной — но теперь не мог найти в себе ни малейшего чувства или желания. «Да во мне и жизни-то нет», — с удивлением понял он.

— За нами гонятся, — сказала наконец она.

— Я знаю.

— Откуда ты можешь знать?

Он пожал плечами и подбросил дров в огонь.

— Здесь нет никакой дороги, а у вас при себе ни лошадей, ни провизии — однако одежда на вас дорогая, и видно, что ты получила хорошее воспитание. Стало быть, вы бежите от чего-то или от кого-то — отсюда следует, что за вами должна быть погоня.

— И тебя это не смущает?

— С чего бы?

— Тебя могут убить заодно с нами.

— Пусть сначала поймают.

— Ты не хочешь знать, почему нас преследуют?

— Нет. Это твоя жизнь. Наши пути пересеклись ненадолго, но скоро они разойдутся. Нам нет нужды узнавать что-то друг о друге.

— Почему? Потому что тогда тебе труднее будет уйти? Он поразмыслил над ее вопросом, и от него не укрылся гнев в ее глазах.

— Возможно. Но главным образом потому, что сочувствие рождает слабость. У меня есть своя цель, и чужие беды мне ни к чему. Вернее сказать, я просто не хочу забивать себе голову чужими бедами.

— Не слишком ли велико твое себялюбие?

— Да, зато оно помогает мне выжить.

— Это столь важно для тебя? — бросила она.

— Как и для тебя — иначе ты не пустилась бы в бега.

— Это для него важно, — кивнула она на лежащего старика. — Не для меня.

— От смерти он все равно не убежит, — тихо сказал Тенака. — Притом мистики утверждают, что за порогом смерти нас ждет рай.

— Он тоже в это верит, — улыбнулась она. — Потому и боится.

Тенака медленно покачал головой и потер глаза.

— Это чересчур сложно для меня, — сказал он с деланной улыбкой. — Посплю-ка я лучше. — Он разостлал на полу одеяло и улегся, подложив под голову котомку.

— Ты ведь служил в «Драконе», правда? — спросила Рения.

— С чего ты взяла? — приподнялся он на локте.

— Ты сказал «в моей комнате».

— Ты очень проницательна. — Он снова лег и закрыл глаза.

— Меня зовут Рения.

— Спокойной ночи, Рения.

— А своего имени ты не хочешь назвать?

Он поразмыслил немного, перебирая причины для отказа.

— Тенака-хан, — сказал он наконец и заснул.

«Жизнь — это фарс», — думал Муха, вися на кончиках пальцев в сорока футах над мощеным двором. Внизу здоровенный полулюд нюхал воздух, мотая косматой башкой из стороны в сторону и держась когтистыми пальцами за рукоять зубчатого меча. Снег порхал ледяными крупинками, жаля Мухе глаза.

— Ну, спасибо, удружили, — прошептал он, переводя взор к темным снеговым тучам на небе. Муха исповедовал собственную религию — по его мнению, боги были дряхлыми старцами шутниками, так и норовящими подстроить людям какую-нибудь пакость.

Полулюд сунул меч в ножны и ушел во мрак. Муха перевел дух, подтянулся, влез на подоконник и раздвинул тяжелые бархатные занавески. Он оказался в маленьком кабинете, где стоял письменный стол, три дубовых стула, несколько сундуков и полки для книг и свитков. Здесь царил омерзительный, на взгляд Мухи, порядок — даже три гусиных пера лежали посередине стола ровно-ровно. Впрочем, чего же еще и ждать от Силиуса-магистра?

На дальней стене напротив стола висело большое посеребренное зеркало в раме красного дерева. Муха подошел к нему, выпрямился и расправил плечи. Одетый в темное, с черной маской на лице, он выглядел весьма грозно. Он выхватил кинжал и пригнулся — так было еще страшнее.

— Превосходно, — сказал он своему отражению. — Не хотел бы я встретиться с тобой в темном переулке! — Он вернул кинжал на место, осторожно приподнял железную щеколду и приоткрыл дверь кабинета. За ней был узкий каменный коридор с четырьмя дверьми — две справа, две слева. Муха прошел к дальней левой и повернул ручку. Дверь открылась беззвучно, и он проник внутрь, прижимаясь к стене. В комнате было тепло, хотя огонь в очаге догорал, и тусклые красные блики падали на занавески большой кровати. Муха подошел к ней, бросив взгляд на толстого Силиуса и его не менее толстую любовницу. Он лежал на животе, она на спине, и оба храпели вовсю.

«И чего я так крадусь? — спросил он себя. — Я мог бы войти сюда с барабанным боем». Сдержав смешок, он отыскал в тайнике под окном шкатулку с драгоценностями, открыл ее и высыпал содержимое в черный полотняный кошель у себя на поясе. Проданные за полную цену, они обеспечили бы ему пять лет безбедной жизни. Но он продаст их скупщику в южном квартале и протянет на вырученное от силы три месяца. Ну, полгода, если не будет играть, — только ведь это дело несбыточное. Три месяца, и точка.

Муха завязал кошель, выбрался в коридор... и столкнулся нос к носу со слугой, высоким, тощим и облаченным в теплую ночную рубаху.

Слуга завопил и бросился бежать.

Муха тоже завопил и бросился бежать — вниз по винтовой лестнице, где налетел на двух часовых. Они с криком повалились на пол. Муха перекувыркнулся, вскочил на ноги и помчался влево. Часовые — за ним. Справа возникла еще одна лестница, и он понесся по ней, прыгая через три ступеньки, — длинные ноги несли его с устрашающей быстротой.

На пути вниз он дважды чуть не упал. Наконец он увидел перед собой железную дверь — она была заперта, но ключ висел рядом на колышке. Смрад, шедший из-под двери, мигом привел Муху в чувство, и страх пересилил панику.

Яма полулюдов!

Сзади топотали по ступенькам караульщики. Муха взял ключ, отпер дверь, вошел и запер ее за собой. Он двинулся во мрак, моля Старцев, чтобы они дали ему дожить до их следующей каверзы.

Привыкнув немного к темноте коридора, он увидел по обе стороны несколько проемов — там спали на соломе полулюды Силиуса.

Муха шел к воротам на дальнем конце. По дороге он снял с себя маску.

Он почти уже добрался до цели, когда в дверь позади замолотили и послышались приглушенные крики часовых. Один полулюд вылез из своего логова и уставился кроваво-красными глазами на Муху. Росту в нем было футов семь, плечи широченные, а бугристые от мускулов ручищи поросли черным мехом. Морда выдавалась вперед, и острые клыки торчали из пасти. Стук стал громче. Муха набрал в грудь воздуха.

— Пойди-ка посмотри, что там за шум, — сказал он зверю.

— Ты кто? — прогнусавил тот в ответ, с трудом ворочая толстым языком.

— Давай, давай — пойди посмотри, чего им надо! — рявкнул Муха.

Полулюд подчинился, а его собратья тоже вылезли в коридор и потащились за ним, не глядя на Муху. А Муха, бросившись к воротам, сунул ключ в замок. Как только ворота открылись, в глубинах коридора раздался рев. Муха обернулся и увидел бегущих к нему полулюдов. Трясущимися пальцами он выдернул ключ, выскочил за ворота, захлопнул их за собой и быстро запер.

Ночной холод охватил его. Он взбежал по короткой лестнице в западный двор, взобрался на ограду и скатился вниз на мощеную улицу.

Время тушить огни давно уже пробило, и тьма сопутствовала ему всю дорогу до постоялого двора. Муха влез по шпалерной решетке к своему окну и постучал в ставню.

Белдер, открыв окошко, помог ему забраться внутрь.

— Ну что? — спросил старый солдат.

— Я достал их.

— Меня просто отчаяние берет. Я потратил на тебя столько лет, и кем же ты стал в итоге? Вором!

— Это у меня в крови, — ухмыльнулся Муха. — Вспомни Бронзового Князя!

— Это только легенда. А даже если и правда, все его потомки были вполне порядочными людьми. Даже это надирское отродье — Тенака!

— Не говори о нем плохо, Белдер, — тихо отозвался Муха. — Он был мне другом.

2

Тенака спал, и его преследовали привычные сны.

Степь расстилалась перед ним до самого края земли застывшим зеленым океаном. Он натянул сыромятные поводья, и низкорослый конек, осадив, повернул на юг, стуча копытами по твердой глине.

Сухой ветер хлестнул в лицо, и он рассмеялся.

Здесь, только здесь он был самим собой.

Полунадир, полудренай, весь — ничто, плод войны, воплощенный символ нелегкого мира. В племенах его принимали с холодной учтивостью — ведь в его жилах текла кровь самого Ульрика. Но дружеских чувств к нему не питали. Дренаи дважды давали отпор кочевникам. Сначала, в старину, легендарный Бронзовый Князь отстоял перед ордами Ульрика Дрос-Дельнох. Двадцать лет назад «Дракон» наголову разбил войско Джонгира.

И теперь Тенака служил живым напоминанием об этом поражении.

Он скакал по степи один и совершенствовался в воинских искусствах. Меч, лук, копье, секира — в этом во всем он превзошел своих сверстников. Когда они отрывались от учения, чтобы поиграть, он продолжал занятия. Он прислушивался к словам мудрых, видевших войны и битвы по-своему, и его острый ум впитывал их уроки.

Когда-нибудь его примут как своего — надо только набраться терпения.

Но однажды он вернулся в родной стан и увидел свою мать рядом с Джонгиром. Она плакала.

И он понял. Он соскочил с седла и склонился перед ханом, даже не взглянув на мать, — таков был обычай.

— Тебе пришла пора вернуться домой, — сказал Джонгир. Тенака не ответил, только кивнул.

— В «Драконе» тебе приготовлено место — это твое право, ты сын князя. — Хану, казалось, было не по себе, и он избегал пристального взгляда Тенаки. — Ну, ответь же что-нибудь, — отрывисто бросил он.

— Как ты пожелаешь, повелитель, так и будет.

— И ты не просишь, чтобы я позволил тебе остаться?

— Если ты так хочешь.