— Вы считаете себя виновной в смерти Левакова и Пушкарева?

— Да.

(Задержка 12 секунд.)

— Предположим, вы бы заранее знали о нападении Левакова, стали бы стрелять?

— Нет.

(Норма.)

— Предположим, вы бы заранее знали о нападении Пушкарева, стали бы стрелять?

— Да.

(Норма.)

— Вы согласитесь пройти тест на детекторе лжи?

— Я думала, что этот прибор — детектор. Я уже согласилась.

(Норма.)

— Этот прибор просто регистрирует некоторые медицинские показатели, ваше давление, пульс, вот здесь на экране высвечивается время задержки с ответом на вопрос. Вы прошли освидетельствование. Пульс шестьдесят два, давление сто двадцать на восемьдесят. Отказов отвечать — нет. Не понятый вопрос — один. Контактность с психологом — достаточная. Отчет будет представлен завтра до десяти утра. Распишитесь. Вот в этой графе — ваши претензии, если таковые имеются.

В графе «Примечания и проблемы» Ева написала:

«Задаваемые вопросы имели явно направленный на различие полов акцент. Опять со мной сыграла шутку моя привлекательная внешность. Прошу дополнительного освидетельствования у психолога-женщины. Желательно моего возраста».

Достаточно упитанный, с разрастающейся лысиной доцента психолог изумленно прочел написанное Евой. Он спрятал свой округлый животик в узкое пространство между креслом и компьютерным столом, он потел и изо всех сил старался не смотреть на коленки Евы Николаевны.

Четверг, 17 сентября, утро

Ева Николаевна стояла по стойке «смирно» у дверей в кабинете прокурора города. Хорватый и прокурор задумчиво смотрели на нее через пространство комнаты. В окна хлестал сильный дождь, пахло в кабинете хорошими сигаретами и кожей. Хорватый скрестил свои огромные руки на папке с бумагами по делу Кургановой Е. Н., прокурор положил изящные ладони с тонкими слабыми пальцами на компьютерную распечатку — заключение о психологическом освидетельствовании контактной Евы Николаевны. В углу комнаты осторожно звякнули часы и рассыпали прозрачный и нежный звук, но бить не стали: половина одиннадцатого. Часы словно разбудили мужчин. Еве предложили сесть.

— Здесь написано, — медленно и глухо проговорил прокурор, — что вы настаиваете на дополнительном освидетельствовании.

— Никак нет. Я просто предложила провести еще одно.

— Что вам это даст, здесь и так достаточно нормальное заключение… Вы целеустремленны… В хорошей физической форме… Вот, правда, сексуально озабочены… Так написано… Но агрессивность к противоположному полу не прослеживается.

Хорватый и прокурор посмотрели внимательно на Еву. Она сидела очень прямо, не касаясь спиной стула, и с чуть заметной улыбкой внимательно смотрела в лицо говорившего.

— Ева Николаевна, почему бы вам просто рассказать нам, в чем дело. — Хорватый говорил медленно и так проникновенно, словно священник со смертником. — Мы сейчас здесь одни… ваше начальство, так сказать… Из этого кабинета секреты не пропадают. Давайте наконец договоримся.

— Как это — договоримся?

Глаза у Евы были удивленными, а руки сложены на коленках. В разговор вступил прокурор:

— Гмм… Так сказать… Нам ваша проблема понятна. Я называю это болезнью новичков, мне никаких психологов не надо, все и так ясно. Вам хочется самой довершить любое трудное расследование, вы возмущены несоответствием приложенных вами усилий и наказания, которое назначается преступнику… Но поймите… Закон должен предусматривать сделку, иначе он не закон, а обреченность… Хочу сделать вам предложение. В принципе, определенные обязанности у нас выполняют специальные люди, но иногда… в порядке исключения, вы можете сами участвовать в исполнении смертных приговоров. Это легко устроить, и смею вас заверить, что болезнь новичков покинет вас после первого же приведения приговора в исполнение.

В кабинете повисло молчание Еве надоело притворяться, и невинное удивление сменилось на ее лице насмешливо-упрямым выражением, так хорошо знакомым Хорватому. Он досадливо и нарочито шумно вздохнул.

— Прошу прощения, но вы путаете, по моему мнению, причину. Вы не там ее ищете, причина не во мне, понимаете Она Не Во Мне, — сказала Ева четко и без выражения. — Причина, она в обстоятельствах, а обстоятельства — это все мы, но в основном — вы.

— Это, в смысле, Я? — удивленно спросил прокурор.

— Это все мы. Я проделываю определенную работу и доказываю закону, что перед ним — злостный нарушитель. — Ева вдруг взволновалась, стала жестикулировать. — Закон — это люди, его исполняющие, эти люди решают, что вымогательство с убийством и последующим изнасилованием жертвы — это просто конфуз, обвиняемого можно пожурить.

— Это по делу Левши, — прервал ее Хорватый, обращаясь к прокурору. — Ничего себе пожурить — пять лет строгого режима, а почти два он уже провел в предвариловке… Пойми ты наконец: каждый отдельный случай рассматривается особо, обстоятельства, условия… Специалисты… Пойми, специалисты доказывают, что Левша, насилующий мертвого мужчину, — болен… частично… Ты просто должна хорошо выполнять свою работу.

— Зачем?

— Как это — зачем? Мы все — закон.

— Минуточку, минуточку. — Прокурор стукнул ладонью по столу. — Я вас пригласил не на диспут. Я предложил вам конкретный выход из положения. Я предложил вам убивать законно. И мое предложение — не повод начинать лекцию о законе и наказании. Вы не в том положении и звании, чтобы дискутировать со мной. У нас есть определенное количество осужденных на смерть. И смею вас заверить, эти люди будут пострашней некрофила Левши. Идите и стреляйте. Ваша строптивость стоит слишком дорого. Вы неплохой специалист. У нас много случайных людей, вы пытаетесь доказать мне, что вы — истинный радетель закона. Мне не нужно ваших доказательств. Надумаете расслабиться — доложите. А сейчас вы свободны, и постарайтесь в дальнейшем не отнимать мое время по пустякам.

Хорватый сделал Еве знак рукой, и она осталась за дверью кабинета прокурора, дожидаясь его.

— Дура ты, и все, — сказал Хорватый, прикрыв за собой осторожно дверь. — Ты просто ненормальная. И в постели ты ненормальная, и вообще!..

Ева влетела в свой кабинет злая, лицо ее горело. Не закрывая дверь, она стала стучать кулаком в стену. За стеной был кабинет Николаева. Ева забылась, засмотрелась в мокрое окно на прозрачные струйки дождя. Из кабинета Николаева пришел молодой испуганный опер и смотрел на нее, приоткрыв рот. Ева почувствовала его взгляд, повернулась, продолжая стучать в стену.

— Разрешите доложить… Майор Николаев просил передать вам… Он на выезде… Он хочет взять Кота.

Ева потерла с досадой руку.

— А тебя не взяли?

— Я — стажер… Я просился, но майор Николаев сказал непременно вас дождаться и передать. Он у кафе… Этого… как его…

— «Рябинушка». Тренируй память, стажер… Что-нибудь еще? — Ева торопилась, не попадая в рукава куртки.

— Там это… Китаец. И ни слова не понимает по-русски.

— А… Это Коля. Испугался? — усмехнулась Ева, вытолкала опера, заперла кабинет. — Пошли, я его научу русскому языку… Или тебя — китайскому.

В кабинете Николаева сидел безобразный китаец. У него не было одного глаза, уродливый шрам пульсировал ввалившейся звездочкой. Китаец нервничал.

Ева привычно окинула взглядом запоры на шкафах с документами. Стол Николаева был пуст.

— Тебе, опер, три с минусом — не оставляй никого и никогда одного в рабочем кабинете, а тебе, — она ткнула пальцем в китайца, — три минуты, чтобы вспомнить русский, я очень спешу.

— Не понимать. — Китаец лихо улыбнулся, демонстрируя огромные металлические зубы.

— Как хочешь. Выметайся отсюда, это понимать? — Ева провела рукой под столом Николаева, под выдвижными ящиками. Здесь Николаев держал заначку. Пистолета не было, значит, Николаев «припрятал малыша», как он сам выражался, у лодыжки. А вдруг китаец?.. — Руки!

Китаец мгновенно вскинул руки и перестал улыбаться.

— Во дает, а говорил, не понимает! — Опер качал головой.

Ева пробежалась по телу китайца, стукнула по коленкам, и тот быстро раздвинул ноги. На лице у него ничего не отражалось.

— Коля… Коля-Коля, Николаша.

— Николяша… — радостно закивал головой китаец.

— Мне некогда, Коля, понимаешь? Видишь опера? Он ничего не понимает, ты ему все расскажи, он просто запишет и слово в слово передаст Николаеву, а то тебя, Коля, завтра пристрелят, чего доброго.

— Хорошо, — сказал Коля.

— Слушай, опер, — Ева заторопилась, — напиши слово в слово, что скажет Коля, потом засунь эту бумажку в укромное место и никому, кроме Николаева, не показывай. Есть такая веселая компания китайцев, она переправляет своих через нашу страну в Европу, Коля делает паспорта и прячет неожиданно умерших, но вообще он ничего себе, понял? Что тебе приказал Николаев?

— На телефоне сидеть.

— Сиди. Только поаккуратней, не сломай аппарат.

Ева рванула со стоянки, веером рассекая на асфальте дождь. Держа руль одной рукой, она открыла «бардачок» и достала небольшой узкий нож. Несколько раз опробовала, как вылетает лезвие при резком движении ладони сверху вниз. Запрятала его в специальный длинный кармашек в рукаве у самого манжета. На светофоре она подумала несколько секунд и решила надеть бронежилет. Когда она судорожно стягивала через голову рубашку, в окно машины постучали. Интеллигентный очкарик прикрывал голову от дождя кожаной папкой. Ева опустила стекло, очкарик уставился на ее нижнюю весьма откровенную маечку с кружевами.

— По… жалуйста, подвезите во Внуково, понимаете, вопрос жизни и смерти.

— В аэропорт не могу, а до кольца подброшу. — Ева рванула с места, не заботясь о том, закрыл ли он дверцу, очкарик завалился на заднем сиденье.

— Подай мне жилет.

— Простите… — Он беспомощно смотрел на нее запотевшими стеклами.

— Рядом с тобой лежит бронежилет, дай его мне.

— А, простите… минуточку… Пожалуйста…

— Отлично… Там еще кобура и патроны.

— Что, дело так серьезно?

— Ты же сам сказал что-то о жизни и смерти.

Ева бросала машину из ряда в ряд, очкарик падал на заднем сиденье.

— Нет, вы поняли меня буквально, понимаете… Она меня не простит, если я ее не встречу.

— Выметайся сейчас, пока красный свет, и не говори больше так конкретно.

— С радостью… спасибо вам…

Он действительно вылетел из машины гораздо быстрее, чем садился, и с большой радостью.

Ева затормозила с визгом. За поворотом было кафе «Рябинушка». Ева увидела несколько милицейских машин с мигалками и поняла, что есть проблемы.

Николаев сидел у одной из машин и грыз ноготь на большом пальце. Большое окно в кафе было разбито. Сквозняк вытаскивал наружу занавеску и мочил ее под дождем. На улице у кафе стояли два пластмассовых столика со стульями. На столах остались высокие стаканы с трубочками и бумажные тарелки.

— Ты что тут собрал столько народу и мокнешь под дождем? — Ева тоже пригнулась, стараясь на поднимать голову над машиной. — Что, хреново?

— Кот заложника взял, теперь машину требует. Влепят мне строгача. На задержание пошел в людном месте… Да ни души не было в этом людном месте! Дождь льет, зараза. Только этот пьяный в стельку… командировочный не-Рысь… И Кот. Я к нему подошел уже совсем близко, он за столиком сидел… вон там, под зонтом… А тут как на грех вылетели две кукушки. — Николаев махнул рукой в сторону милицейских мигалок. — Вот придурки, пепси-колу примчались пить… Ну, Кот, конечно, давай по ним палить, эти — по нему… Он забежал в кафе, а там в недобрую годину кто-то дождь пережидал.

С мокрых волос Николаева стекали на лицо прозрачные струйки.

— Ты на машине? — Он смотрел на нее щурясь, сгоняя воду с ресниц.

— Что-нибудь придумаем. Ева, пригнувшись, перебежала к милицейской машине. Два гаишника весел о курили впереди.

— Ну-ка, мальчики, подайте малым ходом назад, прикройте меня до поворота.

— Еще и баба тут… — Один из милиционеров покачал головой, но машину завел. — Это что за задержание такое, нигде по сводкам нет, слава Богу, дождь льет, а как хорошая погода, тут бы уже полгорода собралось смотреть представление! Оцепление делают сначала, оцепление!

Ева быстро шла рядом с машиной, спрятавшись за нее. В туфлях хлюпала вода. После поворота Ева выпрямилась и побежала к своей машине.

В машине она судорожно стянула с себя форменный пиджак и надела свой, в крупную черно-белую клетку. От кобуры тоже пришлось отказаться — она не пряталась под ее пиджаком. Ева выдохнула, задержала вздох, пока не пошли синие круги перед глазами, вздохнула, с удовольствием, — вздох получился вкусный, успокаивающий. Поудобней приладила пистолет рукояткой вверх в пояс юбки.

Она подъехала к самым дверям кафе, прилегла, осторожно оглядывая окна. Подумала и сняла туфли на каблуках. Открыла дверцу машины.

— Дяденька!.. — крикнула Ева, не выпрямляясь. — Дяденька, где вы… Я машину привезла!

Тишина.

Выпрямился Николаев, поднял руки.

— Кот! Я достал тебе машину! Не вздумай дурить, за рулем женщина!

Дверь кафе открылась. В проеме показался совершенно пьяный пожилой мужчина с растрепавшимся оселедцем на продолговатой лысине. Его обхватывал одной рукой невысокого роста молодой парень с застывшим напряженным выражением лица. Он выглядывал из-за плеча пьяного цепко и осторожно.

— Дяденька… — Ева поднялась, прижала руки к горлу. — Дяденька, не стреляйте. Кот посмотрел на нее отрешенно:

— Пошла вон.

Ева вылезла из машины на дорогу.

— Подойди, чтоб я видел.

Ева обошла машину, все так же прижимая руки к горлу, и топталась в луже, переступая ногами в колготках. Кот посмотрел на ее ноги и немного расслабился.

— Быстро к стене! — Он махнул головой в сторону кафе.

— Ой, дяденька… сейчас. — Ева медленно пошла к разбитому окну. — Не стреляйте.

Николаев, сцепив зубы, смотрел на Еву. Он судорожно прикидывал, будет ли Кот затаскивать пьяного в машину. Кот, похоже, думал о том же, но заметил слабую попытку Николаева опустить правую руку.