– Не могу читать, – сказал он шепотом. – Кулаки чешутся.

– Не надо, – так же тихо ответил Богдан.

– Понимаю, что не надо. А чешутся, шайтан… Сколько раз я летал – а первый раз такое.

“И не только с Усмановым”, – подумал Богдан с академичной отрешенностью. Последний – зато совсем уж запредельный – случай подобного рода случился третьего июля шестьдесят второго года<Ван Зайчик, как всегда, очень многозначителен даже в мелочах. В нашем мире именно в этот день Франция, раздираемая внутренними противоречиями и не выдержав тягот гражданской войны, официально признала полную независимость Алжирской Республики. Вскоре первым лидером нового государства стал идеалист и друг тогдашнего СССР бен Белла, провозгласивший курс на построение социализма. В 1965 году бен Белла был отстранен от власти .>, почти сорок лет назад. Буквально через четыре часа после того, как было объявлено о предоставлении бывшей алжирской колонии широкой автономии и прав, равных правам метрополии, – некоторым, как всегда бывает, и этого оказалось мало, – девятнадцатилетний алжирец, крайне недовольный какими-то пунктами манифеста (он оставил письмо, но Богдан, конечно, не помнил деталей, все это было слишком далеким от его служебных обязанностей), на угнанном в руанском аэропорту одноместном спортивном воздухолетике протаранил, пожертвовав собой, Эйфелеву башню… Весь мир тогда был просто в шоке.

“А между прочим, – похолодев от мрачных предчувствий, вспомнил Богдан, – Рива ведь сказала, что этот парень – тоже алжирец… “

Пресвятая Богородица! Что ж это творится на Божьем свете!

Разговор “не местных” между тем, похоже, зашел в тупик. Задававший новым французским свои яростные вопросы коренастый яростно, хрипло дышал, то стягивая четки потуже, то слегка распуская. Сидящие сипели и не даже пытались рыпаться. Их обыскали. И ничего не нашли, как Богдану отчего-то и ожидалось.

Дело было плохо.

– Эль багаж! – вдруг гаркнул тот, что в очках. – Эль багаж, Аллах акбар!

“Как по-русски прозвучала последняя часть фразы, – мельком подумал Богдан. – Вроде в Бога душу… Все ж таки все люди – братья, как ни крути”.

Душитель просветленно распрямился и что-то шепнул предполагаемому Ривиному знакомцу на ухо. Тот кивнул.

– Всем оставаться на местах, – сказал он и тут же перевел сказанное на английский. Потом продолжил: – Нам необходимо осмотреть вещевое отделение салона.

“Вот о вреде разобщенности, – подумал Богдан. – У нас вещник один на весь воздухолет. Там этот номер не прошел бы…”

Ближайшего к проходу нового французского коренастый дернул вверх за его узду – тот, взмахнув руками, вослед четкам шатко вскочил. Ривин знакомец, не отнимая бритвы от горла, посторонился. Так, держа за узду сзади, безропотного упитанного – теперь, присмотревшись, Богдан ясно видел, что он не упитанный, а просто-таки жирный, особенно в сравнении с ведшим его жилистым человеконарушителем, – и повели через весь, салон назад, в вещник. И Богдан, и Усманов как по команде обернулись на великобританцев – не кинется ли кто, не дай Бог, на помощь. Нет, только смотрели.

Через десять минут ушедшие вернулись. В ответ на вопросительные взгляды сообщников душитель лишь отрицательно качнул головой.

Ситуация стала совсем глухой.

Ничего не ведающий воздухолет стремительно приближался к Улумуци. До посадки оставалось чуть более получаса.

“Сейчас потребуют изменить курс, чтобы удрать, – подумал Богдан. – А это уже ни в какие ворота… И впрямь кого-нибудь недосчитаемся из них. – Он вздохнул с покорностью судьбе. – Придется разруливать. Только бы в первый момент с перепугу не зарезались… и не придушили тех…”

– Вадих Абдулкарим, – негромко позвал он на пробу. “Если я обознался все-таки, он меня просто не поймет”.

Молодой араб понял. Если бы Богдан вдруг ткнул ему в живот стволом ружья – и то, верно, его реакция не могла быть резче. Он дернулся. Глаза его расширились.

– Откуда… откуда вы меня знаете?

– Мы все знаем, – привычно ответил Богдан и, поднявшись, достал из кармана порток золотую пайцзу. Повысил голос, чтобы его было слышно на весь салон. Понуро сидящая, вконец расстроенная бортпроводница слегка воспрянула, и глаза ее загорелись надеждой. – Я срединный помощник Управления этического надзора Богдан Оуянцев-Сю. – Спрятал пайцзу обратно. – Давайте не будем нервничать. Пожалуйста, уберите свои бритвы и отпустите этих французских преждерожденных. По-моему, вы ошиблись и сами это уже поняли, да вот не знаете, как теперь быть.

Бен Белла, справившись с потрясением, торопливо забормотал по-арабски, видимо переводя озадаченным сотоварищам слова Богдана. Те на миг смерили Богдана испытующими взглядами, потом переглянулись.

Сидящий Усманов тоже снизу вверх глянул Богдану в лицо. Кривовато усмехнулся.

– Ну вы, блин, даете, – сказал он одобрительно.

– В Танском уголовном уложении, – по-прежнему громко и словно бы читая лекцию первогодкам, начал Богдан, – под сенью предписаний коего Цветущая Средина живет еще с восьмого века по христианскому летосчислению, а мы, александрийцы, несколько меньше, но тоже давно, в статье сорок восьмой сказано совершенно недвусмысленно: буде один варвар совершит преступление против другого варвара, то, ежели они одного племени, решают дело по законам их собственных обычаев, а ежели они разных племен – наказание всегда определяют согласно законам и установлениям великого Танского государства. Варварами в ту пору именовали всех людей, не принадлежащих к ханьской культуре. Уж не обессудьте, из песни слова не выкинешь… Сейчас мы предположительно имеем человеконарушение, и преступники и жертвы коего предпочитают говорить по-арабски. Кроме того, двое потерпевших, на мой взгляд, относятся к новым французским, а как нам стало известно из неофициальных источников, по крайней мере один из человеконарушителей тоже является подданным Французской республики. Я прав, вы все из Франции?

После долгой паузы кивнул сначала бен Белла, а потом и его подельники. Сидящие полупридушенные лишь что-то угукнули невнятно, но явно утвердительно – кивать им было трудновато.

– Следовательно, и преступники и жертвы принадлежат к одному племени. Так что разбираться тут не нам. С другой стороны, ничего по-настоящему тяжкого пока не случилось и не совершилось. Никто не пострадал, никто не понес материального ущерба. Что же до ущерба морального, то не нам решать, какое возмещение тут потребно, ибо мы совершенно не представляем себе сути дела. Двое мирных французов продолжат свой путь и сойдут с воздухолета там, где и намеревались. Четверо же французских человеконарушителей сойдут после первой же посадки, но французские власти будут оповещены о их непристойном поведении незамедлительно. Причем, поскольку я следую в Ханбалык и могу завтра же увидеть непосредственно французского посла в Цветущей Средине, я беру это на себя. Так будет просто быстрее, чем пытаться это сделать отсюда, из Улумуци. Драгоценную бортпроводницу я попрошу пройти в пилотскую кабину и попросить подготовить к нашей посадке наряд вэйбинов, которые от моего имени выдворили бы этих молодых людей с территории Ордуси через ближайшую границу, отнюдь не чиня им какого-либо вреда или унижения. Всех устраивает такое решение? – Он обвел взглядом присутствовавших.

Стало тихо.

“О, зоус ордушэнс!” – отчетливо пробормотал сзади кто-то из великобританцев.

Бен Белла первым опустил бритву.

Бортпроводница вскочила и резвой газелью унеслась в пилотскую кабину – только ее и видели.

С шей новых французских сняли наконец душные четки, и освобожденные как-то очень одинаково завертели головами, словно бы проверяя, целы ли шеи, и принялись тереть их и массировать пальцами, на которых, как ни в чем не бывало, игриво полыхали перстни. Однако, чуть им полегчало, они начали проявлять признаки недовольства: сначала угрюмо переглянулись, потом побормотали по-французски немного, и, наконец, один – тот, кого водили предъявлять багаж, – высказался на сносном русском:

– Это несправедливое решение! Я имел нанесение телесного ущерба и морального унижения! Тут вытворяется произвол!

Богдан, уже начавший было размышлять над тем, рассказывать ли Риве при встрече о том, какими шалостями занимается на зимних каникулах ее молодой друг и, так сказать, однокашник, снова встал.

– Хорошо. В ваших словах, – он холодно улыбнулся еще дрожащему, но на глазах наполняющемуся самоуверенностью (весь мир мне должен!) толстяку, – есть определенный, говоря по-французски, резон. В таком случае вы оба, как и те, кто на вас напал, покинете воздухолет в Улумуци и вплоть до выяснения всех обстоятельств будете вместе с ними задержаны под стражей в этом замечательном городе посреди одной из самых живописных ордусских пустынь. Обвинение в краже, предъявленное вам вашими французскими соплеменниками, конечно, голословно, но власти вашей прекрасной белль Франс, – он опять улыбнулся, – наверняка захотят досконально во всем разобраться. Должен предупредить, однако, что в связи с праздничной перегрузкой воздушного транспорта ваши власти смогут забрать вас на родину для начала расследования только по окончании торжеств – через седмицу-полторы.

Новым французским все сразу стало окончательно ясно. Как и следовало ожидать, второе предложение Богдана им понравилось куда менее первого – и более возражений с их стороны не поступало.

А человеконарупштели – угрюмые и опустошенные непонятной окружающим, но очевидной неудачей – один за другим прошли в задний конец салона и в полной потерянности расселись там прямо на полу в ожидании посадки. В них словно бы погас какой-то огонь. Какая-то надежда умерла.

Судя по мгновенно проступившей на их аскетичных лицах отрешенности, они принялись беззвучно беседовать с Аллахом,

Бен Белла задержался возле Богдана молчал мгновение, а потом сказал:

– Спасибо.

– Считал бы ты лучше звезды, мальчик, – тихо ответил Богдан.

Бен Белла вздрогнул, а потом опустил взгляд. Неловко постоял у кресла Богдана; казалось, ему хочется сказать что-то еще. Но он не сказал.

– Они правда воры? – спросил Богдан, поняв, что юный араб все же предпочел отмолчаться.

– Получается, что нет, – ответил бен Белла после паузы. Вздохнул. – Похоже, ошибка… А может, и хуже, может, нас подставили…

Богдану показалось, что вот сейчас молодой араб наконец разговорится. Но тот умолк. Постоял еще мгновение, тяжело повернулся и пошел к своим.

– Вадих, – позвал Богдан.

Молодой араб обернулся:

– А?

– Скажи мне, зачем мусульманину кирха?

– Какая кирха? – искренне удивился бен Белла.

– Вот и я думаю, какая… – сказал Богдан.

– Я вас не понял, – сказал человеконарушитель. И тут в глазах у него что-то мигнуло: он понял. У него побледнели губы. Он резко отвернулся от Богдана и, изо всех сил стараясь идти как ни в чем не бывало, удалился назад.

“Он понял, какое из его слов я услышал как знакомое мне „кирха”, – подумал Богдан. – На самом деле говорил-то он, верно, совсем и не про кирху… И он очень недоволен, похоже, даже испуган тем, что я услышал это слово. Но я точно слышал: кирха. Кирха, хоть тресни”. А потом он вспомнил: Рива сказала еще одну вещь. Будто Вадих утверждал, что будет жить с нею в одном государстве. “Ну нет, – подумал Богдан. – Таким подданство давать – себе дороже…”

Только сейчас у него начался озноб. Спокойствие и уверенность, с которыми он погасил чреватый Бог знает какими осложнениями конфликт, дорого ему дались.

– Красиво, – шепнул, наклонившись к нему, бравый Усманов. – Но если бы мы так дороги строили, как вы законы толкуете, они бы никогда не дошли туда, куда надо. Только извивались бы то влево, то вправо… куда строителю заблагорассудится.

– Ошибаетесь, еч, – ответил Богдан. И голос у него только теперь начал дрожать. Минфа вдруг осип. Пришлось откашляться, но даже это не помогло. Богдан снял очки и принялся тщательно их протирать. “Как хорошо, что Фира сошла в Ургенче”, – в сотый раз подумал он. – Они проходили бы так, чтобы никто не мог случайно попасть под едущие по ним повозки. Только если уж сам очень постарается.

Гул турбин стал глуше, и пол принялся аккуратно проваливаться. Воздухолет пошел на посадку.

Баг и Богдан

Ханбалык, воздухолетный вокзал,

22-й день первого месяца, первица,

около шести часов вечера

– А вот и ты, драг еч! Мы уж беспокоиться начали. Надо же: воздухолет опоздал. Вот что значит – западные воздушные перевозки, “боинги” всякие. Я вот, например, вовсе не упомню, чтобы наши “емели”<Большой знаток русской культуры, X. ван Зайчик, видимо, счел, что для россиянина идеальным способом перемещения всегда и при любом строе будет лежание на своей, домашней, привычной, теплой и совершенно покорной печи. Из доступных переводчикам иных текстов X. ван Зайчика известно, что и военно-транспортная модификация широкофюзеляжного александрийского тяжелогруза называлась аналогично – только с несколько большей уважительностью, подчеркивавшей суровость выполняемых задач. Флагман ордусской транспортной авиации назывался “Емельян”; существовала также модель, приспособленная для воздушных стартов ордусских орбитальных самолетов (космических челноков), называлась она “Мрия Емельяна”. Имел ли в виду и учитывал ли ван Зайчик то, что могучий, самый мощный в мире транспортник стал, таким образом, тезкой известного в нашем мире Емельки Пугачева, авторам выяснить не удалось. > или “цянь-лима”<Тысячеверстный скакун (цянь ли ма), то есть скакун, за один переход преодолевающий 1000 ли, или более 500 километров, – известный образ древнекитайского фольклора. Не исключено, что тут великий еврокитайский гуманист снова немножко усмехается: дело в том, что этот же термин, проникнув в древности из Китая в Корею, во времена несколько более поздние начал (и, вероятно, продолжает) употребляться в Корейской Народно-Демократической Республике для обозначения тех, кто в своем служении Родине как бы едет на тысячеверстных скакунах, а именно передовиков производства: “чёллима” по-корейски – “ударник социалистического труда”. > когда-нибудь опаздывали… Ну да ладно… Сначала о главном. Позволь тебе представить: мой старинный приятель, чжубу<Как предполагают переводчики, это что-то вроде секретарской должности в управлении. > Кай Ли-пэн, я тебе о нем рассказывал. Кай, это – минфа Богдан Рухович Оуянцев-Сю, срединный помощник Управления этического надзора.

– Очень приятно, драгоценный преждерожденный Кай.

– Это такая честь для меня, драгоценный преждерожденный Богдан Рухович…

– Ну что вы! Не надо, не надо, к чему эти лишние церемонии! Мы в Александрии ведем себя проще: одного поклона вполне достаточно.

– Правда, еч Кай, Богдан Рухович – он хоть и минфа, но стремится к суровой простоте, верно, драг еч?

– Совершенная правда. Дела человеческие я всегда почитал важнее слов.

– Ну… да. Ведь сказано: “Благородный муж слушает ушами, но видит сердцем”. Надеюсь не разочаровать драгоценного преждерожденного.

– Ну вот и славно… Кстати, драг еч, а чем объясняют задержку воздухолета? Или там у них так принято, чтобы невовремя?

– И мне, Богдан Рухович, признаться, тоже неловко: ведь я служу как раз по путноприимному ведомству, а тут такой вопиющий случай!

– Совершенно не о чем беспокоиться, драгоценный преждерожденный Кай. Ордусские власти к этому не имеют ни малейшего касательства. Даже напротив, можно сказать, они повели себя в высшей степени человеколюбиво, задержав рейс ради нескольких паломников… Да и не в задержке дело. Вышло совершенно чрезвычайное дело. Мне самому трудно поверить, однако же – случилось.

– Да что ж такое, упаси Будда?! То-то я смотрю – ты какой-то бледноватый, еч.

– А случилось то, что на подлете к Улумуци группа иноземных преждерожденных, числом четверо, решила свести счеты с двумя другими гокэ. Прямо в воздухолете. Они накинули на шеи несчастных четки и, как это говорится, терроризировали их… Не хотелось бы, чтобы этот случай стал достоянием каких-нибудь пронырливых представителей средств всенародного оповещения. Я с просьбицею хоть несколько дней попридержать языки за зубами еще в воздухолете, когда человеконарушителей ссадили, обратился ко всем пребывавшим в нашем салоне иноземцам… не ведаю, конечно, как они на самом деле поступят, но – вроде бы обещали. Выйдем на воздух, драг ечи, уж очень долго я просидел взаперти… Нет, не надо никуда звонить, драгоценный преждерожденный Кай, прошу вас. Дело это тонкое, меры уже приняты, а огласка, повторяю, тут вовсе не ко времени.

– Да, но…

– Прошу вас, так будет лучше для всех. Я могу на вас полагаться, драгоценный преждерожденный?

– Ну… да. Безусловно.

– Если ты не возражаешь, драг еч, постоим вот тут буквально несколько минут, покурим… Угощайся, Кай…

“Вышли, называется, на свежий воздух”.

– Так и что?

– Ситуация сложилась щекотливая: человеконарушители явно считали, будто схваченные располагают некими ценностями, предметом… ну, не знаю… которым завладели неправедным образом, возможно, даже похитили у них. И сколько я понял, их цель и состояла в том, чтобы вернуть себе похищенное. Никаких злодейских замыслов они не питали, это мне стало очевидно почти сразу. Отчего, однако, они избрали для этого такое уязвимое место, как воздухолет, и такой вопиющий способ, как угроза удушением, – можно только гадать. В любом случае, представьте себе картину: мирный рейс на Ханбалык через Ургенч и Улумуци…

– Как хорошо, что твоя супруга сошла в Ургенче!

– Да, я о том же думал не раз… И вот – в небольшом салоне несколько путников, а также эти четверо и те, кого они захватили. Побеседовали по-своему – по-арабски, и ни к чему не пришли. Обыскали вещи захваченных – и тоже ничего. Ситуация зашла в тупик.

– Да что в тупик, еч, похватать на месте и тех и этих, сдать куда следует в Улумуци, а уж там разберутся!

– Ты так считаешь?

– Да а что тут считать? Что считать? Все очевидно: разбойное нападение, повлекшее за собой угрозу для жизни объектов человеконарушения и невинных лиц, при человеконарушении присутствовавших. От пяти до семи лет, а если жертвы – так и вообще бритые подмышки.

– Не горячись, еч. Посуди сам. Допустим, как ты говоришь, – похватать. И кто бы в воздухолете стал хватать этих человеконарушителей? Бортпроводницы? Другие путники? Может быть, я? Извини, еч, но я…

– Да понятно, можешь не продолжать.

– Тем более они пригрозили с собой покончить, если кто вмешается и хватать начнет, бритвы достали острые, и будь уверен: покончили бы. Такая решимость была написана на их лицах…

– Эх, жаль, меня там не было…

– Не уверен, еч… Ты только не обижайся, а выслушай до конца. Сейчас на носу праздник, да еще какой – сам знаешь. И вот, в канун такого события – инцидент в Улумуци: захваченные заморские подданные, судебное разбирательство, да еще неизвестно, как бы кончилось дело с пленением этих арабских молодчиков. Словом – последствия могли возникнуть самые что ни на есть печальные…

– Да-да, двор никак не обрадовался бы такому происшествию, да еще и на день рождения владыки, вы совершенно верно говорите, драгоценный преждерожденный Богдан Рухович.

– Ну, не знаю…

– Мне кажется, я поступил единственно возможным образом Я встал и сказал следующее…

Баг и Богдан

Ханбалык, Запретный город,

23-й день первого месяца, вторница,

утро