Она встряхнула головой. В чем бы ни заключалось дело, тратить время на переодевание наверняка не стоит.

– Попроси его войти, Джейми.

– Разумеется, миледи.

Кэндлесс открыл дверь зала и вышел, а Хонор обернулась к своему инструктору.

– Мастер Томас, – начала она, но фехтовальщик просто поклонился и пошел к раздевалке.

– Я вас оставлю, миледи. Остаток сегодняшнего занятия, если хотите, можем перенести на конец недели.

– Да, спасибо, – сказала она.

Он кивнул и вышел как раз тогда, когда Уэсли Мэтьюс вошел в зал, следуя за Кэндлессом.

– Гранд-адмирал Мэтьюс, миледи, – с поклоном доложил гвардеец и занял положенное место за спиной землевладельца.

Нимиц соскочил с брусьев, Хонор протянула Кэндлессу меч и маску и, наклонившись, взяла кота на руки.

– Гранд-адмирал…

Она протянула ему правую руку, держа Нимица на сгибе левой. Мэтьюс ответил ей крепким рукопожатием.

– Леди Харрингтон. Спасибо, что сразу согласились меня принять. Надеюсь, я не помешал.

– Конечно нет. – Хонор задумчиво посмотрела на него, потом перевела взгляд на Кэндлесса. – Спасибо, что впустил адмирала, Джейми.

– Конечно, миледи.

Вообще-то гвардейцу не полагалось оставлять землевладельца без охраны, но охранники Хонор научились приспосабливаться к ее странностям.

– Гранд-адмирал. Миледи. – Кэндлесс попрощался, вытянулся по стойке «смирно» и ушел, а Хонор снова повернулась к Мэтьюсу.

– Так чем я могу вам помочь, Гранд-адмирал?

– Я пришел к вам с предложением, миледи, и хочу, чтобы вы внимательно его обдумали.

– С предложением? – Хонор удивленно приподняла бровь.

– Да, миледи. Я хочу, чтобы вы приняли офицерское звание флота Грейсона.

Хонор удивленно распахнула глаза, а Нимиц навострил уши. Она заговорила было, потом закрыла рот и пересадила кота на плечо, дав себе несколько секунд на размышление. Кот сел выше, чем обычно, выпрямился, а его пушистый хвост обвил шею Хонор, как бы защищая прирученного человека. Оба они напряженно посмотрели на Мэтьюса.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала она наконец.

– Почему, миледи?

– По нескольким причинам, – ответила Хонор. – Прежде всего, я – землевладелец. Это работа на полную ставку, гранд-адмирал, особенно в совершенно новом поместье и особенно при таких обстоятельствах, когда столько обсуждалось, могу ли я вообще быть землевладельцем.

– Я… – Мэтьюс помедлил, потирая бровь. – Могу я быть с вами откровенным?

– Конечно.

– Спасибо… – Мэтьюс еще потер бровь, потом опустил руку. – Я обсуждал это предложение с Протектором Бенджамином, миледи, и он дал мне разрешение изложить его вам. Я уверен, что он при этом учитывал ваши обязанности землевладельца.

– Вне всякого сомнения, но и мне самой надо их учитывать. И это далеко не все, что мне надо учитывать.

– И каковы остальные причины ваших сомнений?

– Я все еще офицер флота Мантикоры, – сказала Хонор с легкой горечью. – Я понимаю, что сейчас не на службе, но это может измениться. Что, если меня призовут обратно?

– Разумеется, миледи, тогда вы сможете оставить грейсонскую службу. И кстати, Мантикора часто придает своих офицеров для помощи союзным флотам, и нам они уже многих прислали. При этих обстоятельствах я уверен, что Первый Космос-лорд Капарелли согласится на наше предложение зачислить вас офицером в грейсонский флот.

Хонор поморщилась и прикусила нижнюю губу. Предложение удивило ее, а то, как она отреагировала на него, озадачило. Какая-то часть ее существа немедленно обрадовалась, стремясь вернуться к единственной работе, которую она по-настоящему понимала. Но другая часть отреагировала вспышкой паники – будто инстинктивно попятилась в ужасе. Хонор попыталась ответить Мэтьюсу, взглядом выразив свои чувства, но ничего не вышло. Он вежливо, но прямо посмотрел ей в глаза, и Хонор отвернулась.

Она прошлась по залу, сложив руки на груди и пытаясь думать. Что с ней не в порядке? Ей предлагали то, чего она всегда хотела больше всего на свете. В грейсонском флоте, не в мантикорском, но и она теперь была грейсонкой. И он абсолютно прав. Из-за политического давления Адмиралтейство не сможет дать ей корабль, но вот одолжить ее грейсонцам они вполне готовы. Это будет идеальным решением вопроса. Так почему же в горле у нее стоит комок, а сердце бешено колотится?

Она остановилась, глядя из окна на ухоженные газоны, и осознала, в чем дело.

Она боялась. Боялась, что не справится.

Нимиц пискнул и крепче обвил хвостом ее шею. Она почувствовала его поддержку, но горечь оставалась. Хонор и раньше, на королевской службе, слегка побаивалась новых обязанностей, большей ответственности. Когда продвижение по службе заставляло ее заняться более сложными задачами, наваливалась неизбежная тревога – вдруг на этот раз она не справится? Но сейчас страх был глубже и сильнее.

Хонор закрыла глаза и со стыдом признала правду. Она не в форме. Припомнив всю свою неуверенность, кошмары, парализующие приступы горя и депрессии, она с болью осознала, что картина получается пугающая. Офицер, который не может справиться с собственными эмоциями, не должен командовать военным кораблем. Жалеющий себя капитан не может достойно управлять людьми, чья жизнь и смерть зависят от его решений. Так она будет для подчиненных опаснее врагов. И кроме того, готова ли она к еще большей боли? Сумеет ли она снова пережить гибель людей под ее командой? И сумеет ли послать их на смерть, если дело того потребует?

На войне люди гибнут. Уж ей-то это точно известно. Но сможет ли она снова справиться с тем, что именно она пошлет их на смерть? Или она оступится, не выполнит свой долг, боясь запятнать свою совесть новой кровью?

Хонор открыла глаза, сжав зубы, вся дрожа от напряжения. Ее переполняло смятение, которое не смог успокоить даже Нимиц. Она боролась с этим чувством, как с чудовищем, но оно не сдавалось, и ее бледное и измученное лицо, отразившееся в окне, не дало ей ответов.

– Я не уверена, могу ли еще быть офицером, гранд-адмирал Мэтьюс, – наконец заставила себя сказать Хонор. Это была одна из самых трудных вещей, которые она произнесла в жизни, но это надо было сказать.

– Почему? – просто спросил он. Ее израненная душа вздрогнула от отсутствия осуждения в его спокойном голосе.

– Я… не совсем… – Она остановилась, глубоко вдохнула и повернулась. – Прежде чем командовать другими, офицер должен быть в состоянии командовать собой. – Хонор казалось, что она дрожит как осиновый листок, но голос ее звучал ровно, слова были твердыми и четкими. – Прежде чем браться за дело, надо быть уверенным, что ты в состоянии его выполнить, а я в этом вовсе не уверена.

Уэсли Мэтьюс кивнул, и его карие глаза серьезно взглянули ей в лицо. С годами она научилась носить маску командира, подумал он, но сегодня ее боль слишком заметна. Он устыдился того, что стал причиной этой боли. Эта женщина отличалась от холодной и сосредоточенной воительницы, защитившей его родную планету от религиозных фанатиков, чья огневая мощь в пять раз превышала ее собственную. Тогда она тоже боялась: он это знал, хотя, согласно правилам игры, и притворялся, что не знает. Но тогда она боялась другого – смерти, поражения, провала безнадежной миссии, – но никак не того, что у нее не хватит мужества выполнить свою задачу.

Она посмотрела ему прямо в глаза, признавая, что понимает, о чем он думает. Она отказывалась притворяться. Адмирал не знал, встречалась ли она уже с таким страхом. Несмотря на моложавую внешность, она была на три года старше, но три года – срок небольшой. Внезапно ему показалось, что ей именно столько лет, на сколько она выглядит. Все дело в глазах, подумал он, в этом умоляющем взгляде, в честности, с которой она признает, что больше не знает ответа, и просит его помочь. Хонор Харрингтон стыдилась своей нерешительности, своей «слабости», словно не понимала, что для признания в неуверенности требуется куда больше сил, чем для изображения уверенности.

Он прикусил губу, понимая, что Протектор был прав, когда запретил ему этот разговор несколько месяцев назад. Не потому, что дело ей не по силам, а потому, что она боится, что оно ей не по силам. Потому что она бы отказалась, и этот отказ навсегда оборвал бы ее карьеру. Не важно, настоящей была неспособность или воображаемой. Как только офицер смирялся в душе с тем фактом, что он не справляется, больше эту неспособность было не одолеть. Эта рана, как правило, оставалась навсегда, потому что наносил ее человек себе сам и излечить тоже мог только сам.

Но внутренний суд присяжных леди Харрингтон еще не принял решения, приговор не был вынесен, и по ее измученным глазам он понял, что конечный результат зависит от него ничуть не меньше, чем от нее. Это он толкал ее к решению, вывел проблему наружу, заставив ее выбирать. Внезапно Мэтьюс пожалел, что сделал это.

Но жалеть было поздно.

– Миледи, – тихо сказал он. – Я не могу не уважать мужество, которое требуется офицеру вашего уровня, чтобы признаться в своей неуверенности. И все же вы слишком строги к себе. Понятно, что вы не та, что были прежде. Как же иначе? Вся ваша личная и профессиональная жизнь была разорвана на кусочки, и вас выбросило в совершенно чуждый мир. Плюс ко всему там вам пришлось стать не туристкой, а правителем. Вы знаете, что мы верим, что Бог испытывает Свой народ, и именно благодаря жизненным испытаниям мы становимся тем, кем можем быть. Ваше испытание было куда суровее, чем у большинства людей, но вы, как всегда, справились с ним. Любой грейсонец, не отравленный предрассудками и боязнью перемен, может только восхищаться вашим мужеством. Сейчас вам так не кажется, но я прошу вас хоть раз поверить нашему суждению больше, чем своему.

Хонор ничего не сказала, просто посмотрела ему в глаза, целиком сосредоточившись на его негромких словах и взвешивая их через свою связь с Нимицем. Кот неподвижно сидел у нее на плече, тело его вибрировало от едва слышимого мурлыканья. Хонор чувствовала, как он старается с абсолютной четкостью передать эмоции Мэтьюса.

– Вы говорите, что сомневаетесь в своей способности управлять собой, – продолжил адмирал. – Миледи, выполнение обязанностей землевладельца доказывает, что вы на это способны. За короткое время вы добились большего, чем любое другое поместье в нашей истории. Я понимаю, конечно, что вам помогали, что лорд Клинкскейлс – замечательный регент, а приток новых технологий дал вам возможности, которых не было у других землевладельцев, но вы ухватились за эти возможности. Напуганные и полные ненависти люди напали на вас за то, что вы остались собой, но вы не ответили им ни страхом, ни насилием. Вы всегда действовали ответственно во всех отношениях, как бы вы сами при этом ни страдали. Я не вижу причин верить, что в будущем вы будете действовать иначе, что вы вообще можете поступать иначе.

Хонор все еще молчала, но через Нимица она чувствовала его искренность. Он и правда верил в то, что говорил. Может, Мэтьюс и ошибался, но он не преследовал тайных целей и не пытался из вежливости изображать, будто с ней все в порядке.

– Я… – Она остановилась и откашлялась, потом отвернулась, стараясь снять напряженность момента. – Может, вы и правы, гранд-адмирал, – продолжила она в конце концов. – Мне бы хотелось верить, что вы правы. Может, я даже и верю. Оказаться снова в седле было бы полезно… – Она снова замолчала – и удивила его слабой, но искренней улыбкой. – Снова в седле, – тихо повторила она. – Знаете, я всю жизнь употребляла эту поговорку, а сама даже и на сто километров близко к лошади не подходила…

Она встряхнула головой и продолжила более деловым тоном:

– Тем не менее я по-прежнему землевладелец. Неужели для вас важнее получить еще одного капитана да еще, вполне возможно, сомнительной пригодности, что бы мы с вами ни считали, чем мне – продолжать выполнять свои обязанности здесь?

– Миледи, лорд Клинкскейлс доказал, что при необходимости он может управлять поместьем и без вас, а тут вы будете находиться в системе Ельцина, не дальше нескольких часов по связи, и сможете продолжать исполнять ваши обязанности в поместье. Вы, возможно, не осознаете, как отчаянно вы нужны флоту.

– Отчаянно? – Хонор снова удивленно приподняла брови, и адмирал улыбнулся искреннему удивлению в ее голосе.

– Отчаянно, миледи. Подумайте сами. Вы знаете, как мал был наш флот до того, как мы стали вашими союзниками, и вы были здесь, когда на нас напала Масада. Из наших капитанов космических кораблей выжили только трое, а обязательного для мантикорского флота опыта боевых действий с современным оружием и тактикой у нас не было. По-моему, мы справились неплохо, но кроме офицеров вроде капитана Брентуорта, с его ограниченным опытом борьбы с пиратами, никто из наших новых капитанов не командовал кораблем в бою. У всех у них очень мало опыта. Больше того, внезапно у нас оказался флот куда огромнее, чем когда-либо мечтал командовать любой грейсонский офицер. Мы перегружены, миледи, и ни один мой офицер и даже я, их командующий, не имеем ни крохи вашего опыта. Я ни секунды не верю, что мантикорский флот надолго оставит вас в порту. Не важно, что говорят политики. Адмиралтейство не настолько глупо. Но для нас жизненно важно, чтобы, пока вы с нами, вы передали нам как можно больше своего опыта.

Его неприкрытая искренность тронула Хонор, и она нахмурилась. Она никогда не рассматривала ситуацию с такой стороны, видя только, как решительно грейсонский флот взялся за расширение своих мощностей и овладение новым оружием Хонор удивилась, почему она раньше не подумала, какой для них получился прыжок в неизвестное. Сама она прошла обучение во флоте, который уже пять столетий был одним из крупнейших в галактике. Он сформировал ее как личность и как офицера, привил свои взгляды и свою уверенность, дал ей своих героев и неудачников как примеры для сравнения, и богатейший материал тактической и стратегической мысли, чтобы учиться. У грейсонского флота таких преимуществ не было. Ему было едва двести лет от роду, и перед вступлением в Альянс он ограничивался защитой системы и не имел доступа к воспоминаниям и опыту, которые мантикорский флот воспринимал как должное.

А теперь, меньше чем через четыре года, грейсонцы втянулись в войну, которая бушевала на протяжении сотен световых лет. За эти четыре года флот тоже вырос в сто раз, но его офицеры не могли не осознавать свою малочисленность и отсутствие опыта.

– Я… никогда об этом не думала, гранд-адмирал, – сказала она после паузы. – Я всего лишь капитан. Меня всегда волновал только мой корабль, максимум одна эскадра.

– Я это понимаю, миледи, но вы все-таки командовали эскадрой. Кроме меня и адмирала Гаррета, у Грейсона не осталось ни одного офицера, который имел такой опыт до вступления в Альянс, а у нас теперь одиннадцать супердредноутов, не говоря уже о более легких кораблях.

– Я понимаю. – Хонор еще мгновение поколебалась, потом вздохнула. – Вы знаете, на какие кнопки нажимать, гранд-адмирал.

Обвинения в ее голосе не чувствовалось, и Мэтьюс пожал плечами и улыбнулся в ответ, признавая, что она права.

– Ну что ж, если вам нужен слегка потрепанный капитан, вы его получили. И что вы собираетесь со мной делать?

– Ну…

Мэтьюс постарался скрыть свою радость. Вряд ли у него получилось, особенно если учесть, что древесный кот дернул ухом и явно усмехнулся ему.

– Верфи закончат переоборудование «Грозного» через месяц. Это последний из призовых кораблей, которые нам передал адмирал Белой Гавани, и я решил, что вам он будет в самый раз.

– Супердредноут? – Хонор наклонила голову, усмехнувшись. – Звучит интересно, гранд-адмирал. Я никогда не командовала ничем крупнее линейного крейсера. Вот это, я понимаю, взлет!

– Вы не вполне меня поняли, миледи. Я не собираюсь назначать вас командовать «Грозным». Во всяком случае, не напрямую.

– Извините, – удивленно моргнула Хонор. – Я думала, вы сказали…

– Я сказал, что «Грозный» будет вам в самый раз, – повторил Мэтьюс. – Но вы им командовать не будете. Этим займется флагманский капитан. А вам, адмирал Харрингтон, я отдаю Первую линейную эскадру.

Глава 7

Человек за громадным письменным столом был среднего роста, лицо у него было узкое, а седина среди темных волос на висках говорила о том, что он подвергся пролонгу в первом или втором поколении. Ничто в нем не привлекало внимания. Не заглянув ему в глаза, можно было счесть его бизнесменом или ученым. Но напряженные и сосредоточенные темные глаза, в которых читалась опасность, безусловно принадлежали тому, кто стоял на вершине власти в Народной Республике Хевен.

Звали его Роберт Стэнтон Пьер, он был председателем Комитета общественного спасения, образованного после убийства Наследного президента Сидни Гарриса, его кабинета министров и глав практически всех влиятельных семей Законодателей. Никто не сомневался в том, что они стали жертвой устроенной флотскими попытки военного переворота, и только три десятка человек (это среди живых) были в курсе дела: все устроил лично Роберт Стэнтон Пьер.

Он откинулся в кресле, глядя через панорамное окно трехсотого этажа своего офиса на Новый Париж. Его прищуренные глаза были холодны, как камень. Пьер размышлял о своих достижениях. Нельзя не радоваться, что ему удалась операция такого размаха и сложности. Но ощущал он и тревогу, доходившую почти до отчаяния, и тому была причина, хоть он и не любил признавать ее существование даже в мыслях.

Пьер не сумел бы добиться успеха без всеобщего разложения, вызванного политикой Законодателей, но именно система, которая дала возможность их свергнуть, практически не позволяла изменить то, что они строили два столетия. Законодатели создали многочисленный перманентно безработный низший класс пролов, которые в своем существовании могли рассчитывать только на огромную машину социального обеспечения республики, на Базовое Жизненное Пособие. Так Законодатели посеяли семена своего уничтожения. Нельзя навсегда перевести две трети населения на пособие по безработице так, чтобы система при этом не рухнула в конце концов… но как, черт возьми, снять их с пособия?

Он вздохнул и подошел к окну. Над столицей опускалась тьма, и на улицах загоралось вечернее освещение. Пьер снова задумался над тем, что заставило создателей системы БЖП вызвать к жизни это чудовище. Огромные башни горели огнями на фоне малиново-золотого заката Хевена, и, несмотря на всю решимость, он ощутил бренность свою и всех своих замыслов. Система была огромна, управлявшие ею силы почти не поддавались расчетам, а он был и ее продуктом, не только палачом. Пьеру было девяносто два стандартных земных года, и он тосковал по своей юношеской уверенности, по времени, когда система работала, хоть как-то, но работала… В глубине души он понимал, что она была обречена задолго до его рождения. Молодой Пьер верил в то, что государство может обеспечить каждого гражданина гарантированно достаточным или даже более высоким уровнем жизни, вне зависимости от того, какова производительность этого гражданина. Поэтому его и охватил гнев, когда он осознал пустоту и беспомощность этой системы. Именно гнев питал его амбиции, заставил его вырваться из толпы живущих на БЖП и стать одним из самых влиятельных менеджеров Долистов, и он это знал. Знал он и то, что неутолимый гнев, желание наказать власть имущих за их ложь и смерть его единственного ребенка превратили его в молот, вдребезги разбивший систему.

Он невесело рассмеялся. Да уж, разбил он систему. Он именно это и делал – стер с лица земли власть Законодателей молниеносной бомбардировкой и кровавыми погромами. Он уничтожил старый офицерский корпус как на флоте, так и в морской пехоте, раздавил все источники организованной оппозиции. Многоголовая гидра органов безопасности Законодателей была раздроблена, а затем слита в единое целое, в могучее Бюро государственной безопасности, подчиненное персонально ему. Он добился всего этого меньше чем за один стандартный год, ценой тысяч жизней, о которых он предпочел бы не вспоминать… а система только злобно усмехалась в ответ на все его старания.

Когда-то Республика Хевен – не Народная, просто Республика – была душой целого квадранта Вселенной. Она была ярко горящим маяком, богатой и процветающей культурой возрождения, которая соперничала со Старой Землей как интеллектуальный центр человечества. Но этот мир умер. Не в руках иностранных захватчиков или варваров с неизведанных территорий, а в собственной постели, пав жертвой наилучших устремлений. Этот мир пожертвовал собой во имя равенства. Равенства не возможностей, а конечных результатов. Республика осудила свое богатство и неизбежное неравенство членов любого человеческого сообщества и решила все это исправить. Каким-то образом сумасшедшие стали управлять психушкой. Они превратили Республику в Народную Республику – огромную безумную машину, которая обещала своим жителям все сразу и побольше, независимо от того, что они заработали сами. И попутно они построили бюрократического титана, пожирающего самого себя и способного прихлопнуть любого реформатора, как мошку.

Роберт Пьер бросил вызов этому титану. Он пролил кровь людей, которые должны были управлять машиной и обеспечивать ее правильную работу, сконцентрировал вокруг себя больше власти, чем было у любого Законодателя (а может, и у всех у них, вместе взятых), и все это ровно ничего не значило. Людьми управляла машина, а машина осталась на месте. Он был осой, жужжащей над усеянным червями разлагающимся трупом некогда великой нации. У него было жало, но он мог жалить только одного червяка за раз, а на месте одного уничтоженного немедленно появлялся десяток новых.

Пьер негромко выругался, уперся в окно кулаками и наклонился поближе к прочному пластику. Он прижал к нему лицо, закрыл глаза и снова выругался, на этот раз более грубо. Слишком далеко зашло гниение. Слишком много рабочих деды и отцы нынешних Законодателей вышвырнули с рабочих мест во имя равенства, слишком сильно оболванили систему образования во имя демократизации. Они приучили людей, сидящих на БЖП, к незыблемости нынешнего порядка вещей: единственная обязанность пролов состоит в том, чтобы родиться, дышать и получать пособие, а функция школ – в том, чтобы давать ученикам «самоутверждение» – что бы ни означало это слово – вместо образования. А когда правители поняли, что вспороли живот собственной экономике, что она неизбежно рухнет через несколько десятилетий, если они не отменят каким-то способом свои «реформы», то у них не хватило мужества признать свои ошибки.

Может, они, в отличие от Пьера, и смогли бы исправить свои ошибки, но не стали этого делать. Вместо того чтобы ликвидировать систему хлеба и зрелищ, так хорошо покупавшую голоса избирателей, и постепенно разбираться с последствиями такой отмены, они стали искать другие способы наполнить закрома системы социального обеспечения. Народная Республика занялась завоеваниями. Подминая ближайших соседей, Законодатели грабили их экономику, чтобы оживить труп Республики, и некоторое время эта тактика срабатывала.

Но это был лишь обман. В завоеванных мирах они вводили ту же порочную государственную систему. Выбора у них не было – они знали только один способ управления, – но завоеванные экономики подверглись отравлению так же неизбежно, как и сам Хевен. А необходимость выжать их досуха, чтобы поддержать экономику Хевена, заставила их пасть еще быстрее. Когда эти источники дохода иссякли, пришлось завоевать новые, а потом еще и еще. Каждая жертва давала короткий иллюзорный всплеск благосостояния, но вскоре и она становилась обузой, а не источником дохода. Законодатели пытались обогнать энтропию, но путей к отступлению они себе не оставили, а чем больше завоевания раздували Народную Республику, тем многочисленнее становились силы, необходимые для охраны и роста завоеваний.

Окружающая галактика видела только невероятные размеры Республики, огромную мощь ее военной машины, и соседи Хевена дрожали от ужаса, видя надвигающуюся на них неудержимую колесницу. Но Пьер не знал, видит ли кто-нибудь из них слабость, таящуюся в сердцевине этой колесницы. Заметили ли они рассыпающуюся экономику, которую придавливали к земле непосильная ноша БЖП и громадные расходы на армию? Республика превратилась в паразита, которому надо было уничтожать все больше и больше носителей, чтобы выжить. Но количество носителей не бесконечно, и, сожрав последнего, паразит погибнет сам.

Роберт Пьер заглянул под поверхность. Он увидел неизбежный исход, попытался его остановить и не сумел. Он попал в ловушку – будто слепой канатоходец, которому приходится бежать по проволоке, жонглируя дюжиной гранат. Он управлял машиной, но и она цепко держала его в своих челюстях.

Пьер отвернулся от окна и пошел к столу, продолжая перебирать в уме оставшиеся у него возможности.

По крайней мере, он добился того, чего не сумели добиться Законодатели, сказал он себе с горечью. Он пробудил низшие классы от апатичного сна, но проснулись они невежественными. Слишком долго они были трутнями. Их научили, что так и должно быть, и ярость их была направлена не на уничтожение старой системы и строительство новой, а на наказание тех, кто «предал» их, лишив «законных экономических прав».

Возможно, он сам был виноват в этом, потому что схватился за знакомые лозунги, когда оседлал громадного голодного зверя – Народную Республику. Он использовал выгодные и привычные пути ради выживания, использовал риторику людей вроде Корделии Рэнсом. Этот язык толпа хорошо понимала, а он боялся толпы. Он не мог скрыть этого от самого себя. Хоть он и презирал тех, кто довел ситуацию до нынешнего состояния, Пьер тоже боялся. Боялся неудачи. Боялся признаться толпе, что быстрых решений проблемы нет. Боялся, что этот зверь развернется и пожрет его самого.

Он ведь собирался провести настоящие реформы, устало вспомнил Пьер. Правда собирался. Но толпа хотела быстрых решений и простых ответов, и ей было все равно, что на самом деле мир устроен не так. Хуже того, толпа попробовала крови и обнаружила, как приятно уничтожать врагов. Она смутно начала понимать свою огромную дремлющую мощь. Толпа напоминала подростка со склонностью к убийству, управляемого порывами, которые ему самому не ясны, лишенного самодисциплины, которая могла бы обуздать эти порывы. Был только один способ не стать жертвой толпы – предложить ей другие жертвы.

Так он и сделал. Он указал на Законодателей – вот предатели, разжиревшие на богатствах, которые должны были пойти на пособия. Он заклеймил их как воров и взяточников, а богатство семей Законодателей позволяло ему сделать это – они и правда украли огромные состояния. Но он не сказал толпе – а она не хотела этого слышать, – что все богатства Законодателей составляли лишь каплю долгов Хевена. Конфискация их имущества дала временное облегчение, иллюзию улучшения дел, но на большее средств не осталось. Тогда он отдал толпе самих Законодателей. Он натравил на них подчиненное Оскару Сен-Жюсту новое Бюро государственной безопасности. «Народные суды» осуждали на смерть семью за семьей – по обвинению в предательстве и преступлении против народа. И во время всех этих казней он выяснил, что кровопролитие ведет за собой только новое кровопролитие. Вера в законность права на месть «предателям» только подогревала лихорадку толпы, и когда очередная порция жертв заканчивалась, требовались новые.

И когда Пьер понял, что не сможет выполнить даже самые малые обещания реформ, с которыми пришел к власти, он осознал, что рано или поздно, не сумев стать для толпы спасителем, он тоже падет ее жертвой – если только не отыщет, кого бы еще обвинить. И тогда в отчаянии он обратился к Корделии Рэнсом, третьему члену триумвирата, правившего теперь Республикой.

В этом триумвирате Пьеру принадлежало безоговорочное главенство. Он принял меры, чтобы такое положение сохранялось незыблемым, и довел это до сведения своих соратников, но они все-таки были ему нужны. Рэнсом нужна в качестве талантливого пропагандиста нового режима… а Сен-Жюст – для контроля не только за силами безопасности, но за самой Рэнсом. Иногда золотоволосая голубоглазая секретарь Комитета по открытой информации пугала Пьера куда сильнее, чем разбушевавшаяся толпа.

Блестящим умом она не отличалась, но ее сообразительность и железные нервы в сочетании с врожденным талантом к интригам сделали ее помощь в организации переворота бесценной. Но демагогом она была абсолютно безжалостным и по-настоящему наслаждалась кровопролитием, будто это был наркотик. Доказательство ее власти. Что-то темное и ненасытное в ней стремилось к разрушению ради разрушения, как бы она ни прикрывала это риторикой о «реформах», «правах» и «служении народу».

Но при всем своем страхе перед ней Пьеру пришлось позвать ее на помощь, чтобы хоть как-то взять толпу под контроль. Даже она не могла успокоить массы – если вообще когда-нибудь пыталась, – но она говорила на языке толпы и понимала необходимость опережать стихийные порывы. Оставаться во главе, предвидя очередную вспышку ярости. Поэтому она ухитрялась переводить бешенство толпы на внешние цели.

Законодатели были врагами народа, ячейкой конспираторов. Они украли то, что принадлежало народу, и растратили эти богатства на империалистические войны во имя собственного возвеличивания. Не важно, что эти войны велись для поддержки разрушающейся экономики и сохранения паразитического образа жизни безработных. Не имеет значения, что, втянувшись в водоворот экспансии, выйти из него невозможно. Толпа не хотела об этом знать, и Корделия им этого не говорила.

Вместо этого она предложила то, что толпа действительно хотела слышать. В сляпанных на скорую руку объяснениях так часто не сходились концы с концами, что Пьер удивлялся, как в это вообще мог кто-нибудь поверить, но она скормила эту лапшу массам, убедив их в своей правоте. Пролы страстно хотели не чувствовать себя простыми паразитами, но верить, что по законам Бога и природы им положены всяческие права. А отсюда родилась вера в существование обширного заговора, ставившего целью лишить их этих прав. Корделия понимала, что толпе хочется быть жертвой, которую все время стараются погубить враги. И никому не хочется признавать, что такая удобная система не работает.

Она дала им этих врагов.

Конечно, народ хотел мира, он желал, чтобы его оставили в покое и дали насладиться благосостоянием, которое принадлежит ему по праву, – разве мир и благосостояние не являются естественным состоянием человечества? Но предатели, лишившие их того, что им причиталось, втянули их в войну, от которой народ не мог укрыться. В конце концов, это ведь мантикорский Альянс напал на них – разве не так представил дело Комитет по открытой информации? Не важно, что нападение хищного Альянса никак не сочеталось с тезисом о Законодателях – поджигателях войны. Альянс был частью всемирного ордена продажных империалистов-милитаристов. Его члены были всего лишь марионетками, управляемыми Королевством Мантикора, которое стремилось уничтожить Республику, поскольку осознавало изначальную природную враждебность между собой и народом. Мантикора даже не была республикой! Это была монархия, которой управляли королева и разнузданная аристократия, и они даже не прикидывались, что признают права Народной Республики. Они нарушали право граждан Республики на благосостояние, себялюбиво копя свои огромные богатства для нужд наследственной аристократии. Уже одно это делало их смертельным врагом народа. К тому же они прекрасно понимали, что произойдет, если их собственный народ осознает свое угнетенное положение. Неудивительно, что Мантикора напала на Хевен; им просто необходимо было с корнем уничтожить Народную Республику, пока рост требований их народа не привел к разрушению королевства.

Народ восстал в справедливом и ужасном гневе, сбросив своих разжиревших на воровстве повелителей, и обнаружил, что столкнулся с еще более ужасным врагом. Иностранным врагом, чьих властителей тоже нужно уничтожить ради собственной безопасности. И толпа мобилизовалась с яростной преданностью высшей цели. Эта целеустремленность позволила бы им достичь чего угодно – если бы только ее удалось переключить на что-то конструктивное.