– И в конце концов, сэр, признание вами того факта, что хевениты начинают нас догонять, является самым сильным доводом в пользу предложенной концепции. Да, не спорю, мы не можем позволить себе распылять наши ресурсы на разработку всяческих интересных диковин. Однако напомню, что до сих пор нам удавалось добиваться успехов лишь благодаря нашему тактическому и техническому превосходству. И коль скоро вам угодно было сослаться на пример Старой Земли, позвольте перефразировать для вас известное высказывание адмирала Сен-Винсента: «Что бы ни случилось, Звездное Королевство должно быть впереди». А ведь сейчас наше существование зависит от флота даже в большей степени, чем существование Великобритании в его время!

Неожиданно она умолкла. Александер вскинулся: он чувствовал, что на его щеках выступают красные пятна, но породил их отнюдь не гнев. Заслуженному адмиралу было стыдно, ибо он, что уж греха таить, действительно прочитал лишь преамбулу к рекомендациям. Не мог граф отрицать и того факта, что не ознакомился с полным текстом именно в силу изначальной предубежденности. Конечно, он не сомневался в своей правоте и вредоносности идей Хэмпхилл по оснащению кораблей гравикопьем и энергетическими торпедами. Страшно подумать, что произошло бы, удайся ей реализовать свои задумки по переоснащению вооружения кораблей стены на осевую установку в полной мере. При одной мысли о том, что его корабль мог бы вступить в бой с противником, имея его борт перед своим носом, у него по коже пробегали мурашки, да и на его собеседницу это наверняка произвело бы схожее впечатление.

Однако по существу выдвинутых Хонор обвинений ничего не менялось. Идеи, совершенно неприменимые в отношении крупнотоннажных судов, могли выглядеть совершенно иначе, стоило завести речь о корабле маленьком, быстром и маневренном. О чем он, к стыду своему, даже не подумал. Не вспомнил он и о том, что именно новые ракетные кассеты помогли Харрингтон в Силезии: просто отмахнулся от этого факта, решив, что для «настоящих» боевых кораблей все это без надобности. И уж совсем плохо, что он не удосужился поинтересоваться тактико-техническими характеристиками новых ракет. Со стыдом и грустью адмирал вынужден был признать, что допустил такой промах по причине слепого неприятия всего связанного с именем Сони Хэмпхилл. А стало быть, он, всегда считавший, что в основе его решений лежат логика и анализ, оказался ничем не лучше той же jeune ecole, традиционно обвиняемой им в бездумной приверженности к новизне.

И понять все это заставила его Хонор Харрингтон.

Откинувшись в кресле, граф присмотрелся к собеседнице, отметив не только слегка раскрасневшееся лицо и полемический огонь в глазах, но и кое-что еще. Он всегда осознавал ее физическую привлекательность, хотя это резко очерченное лицо с крупным носом и огромными, унаследованными от матери миндалевидными глазами едва ли можно было назвать красивым в обычном смысле слова. Скорее, его делали таким ум, воля и энергия. А может быть, она и вправду красива, подумал адмирал. Красива опасной красотой ястреба или сокола, выдающей полноту жизненной силы, маня и вместе с тем предупреждая, что с этой силой необходимо считаться. Грация ее движений вполне соответствовала этому образу.

Однако в прошлом, когда Хонор стала его протеже, ее привлекательность никогда не воспринималась им отдельно от ее одаренности и компетентности. Возможно, причина коренилась в том, что он всегда видел в ней только флотского офицера, а возможно, в том, что его привлекали женщины пониже ростом… и не обученные рукопашному бою. Во всяком случае не обладающие умением скрутить человека в крендель.

Подсознательно адмирал чувствовал, что, возможно, для них обоих было бы лучше, не сумей он «увидеть», сколь привлекательной для него может стать Хонор Харрингтон, но вдруг это перестало иметь какое-либо значение. В этот миг он видел в ней не офицера и не феодальную правительницу.

Как ни странно, но, заставив его признать свои ошибки и взглянуть на себя самого по-ново, она побудила графа увидеть по-ново и ее. Постичь – как умом, так и сердцем, – какова она на самом деле. И вот, увидев в ней чарующую, пленительную женщину, Хэмиш испугался (хотя страх, наверное, не самое подходящее слово), что уже больше никогда не сможет смотреть на нее как на свою протеже.

Глаза Хонор расширились: эмоции Александера, транслированные Нимицем, захлестнули ее сознание. Недавние раздражение и досада исчезли, смытые потоком чувственного внимания к ней. Не к тому, что она говорила, но к ней.

Подавшись назад в своем кресле, она услышала, как Нимиц с глухим стуком перескочил с насеста на консоль. Потом кот перетек ей на плечо, и она судорожно обняла его, словно надеясь таким образом остановить время.

«Этого не может… не должно быть!» – бились в ее голове отчаянные мысли. Ей хотелось встряхнуть кота, как игрушку: поток чувств Хэмиша встречал полное одобрение Нимица. Кот знал, как страстно любила она Пола Тэнкерсли, – да и сам он, на свой манер, тоже любил Пола, однако кот не видел причины, которая помешала бы ей найти новую любовь, и его глубокое, пробирающее до костей урчание слишком явно указывало на то, как относится Нимиц к нежданно пробудившимся чувствам Александера.

Но если кот не знал, чем могут обернуться подобные чувства, то Хонор прекрасно отдавала себе в этом отчет. По отношению к ней граф Белой Гавани был не просто старшим по званию, но и командующим Восьмым флотом, в состав которой входила ее эскадра. Иными словами, он являлся ее непосредственным начальником, а связь между лицами, состоящими в прямой служебной зависимости, согласно Статье 119, категорически запрещалась: обоим возлюбленным грозил трибунал. Кроме того, Хэмиш был женат, и жена его представляла собой выдающуюся личность. В прежние времена леди Эмили Александер была актрисой, ярчайшей в Звездном Королевстве звездой голографических представлений. Катастрофа аэрокара превратила ее в инвалида, но даже теперь, прикованная к креслу жизнеобеспечения и владевшая только одной рукой, она оставалась одним из лучших драматургов Мантикоры, снискав вдобавок славу выдающейся поэтессы.

Стараясь унять бешеное мельтешение мыслей, Хонор глубоко вздохнула. Как может она вообще забивать себе голову подобными глупостями, ведь единственное, что она ощутила, это поток эмоций. Можно подумать, будто никогда прежде ей не доводилось улавливать такие же чувства со стороны других мужчин. Что в этом дурного – она находила мужское внимание приятным, хотя никогда не поощряла стремление поклонников к сближению: тому препятствовали и консервативные нравы Грейсона, и нежелание бередить прошлое. Однако Хонор трудно было не признаться себе в том, что ей, целых тридцать лет искренне считавшей себя гадким утенком, восхищенные мужские взгляды очень льстили.

И на сей раз, твердо сказала она себе, за эмоциями тоже нет ничего серьезного. А если так, ей лучше всего притвориться, будто она не заметила эмоционального порыва графа. Если он узнает, что его чувства для нее открыты, это лишь напрасно смутит его. Кроме того, его верность жене-инвалиду и их взаимная преданность вошли в легенду. Их семейная жизнь давно стала одной из самых романтических и трагических любовных историй Звездного Королевства, и Хонор просто не могла представить себе, чтобы граф покинул леди Эмили, сколь бы привлекательной ни показалась ему другая женщина.

«И все же, – проскользнуло в дальнем уголке ее сознания, – ходили слухи о нем и адмирале Кьюзак… Может быть, не так уж и невозможно…»

Хонор поспешно выбросила эту мысль из головы и прокашлялась.

– Прошу прощения, милорд, – сказала она, – у меня вовсе не было намерения читать лекцию. Дело в том, что у меня тоже имеются сомнения относительно некоторых идей леди Хэмпхилл, и, наверное, тот факт, что мне пришлось по отдельным позициям выступить в ее поддержку, придал моей речи проповеднический пыл. Хотя это, конечно, не оправдание.

Граф Белой Гавани хмыкнул, встряхнулся, смущенно моргнул и с улыбкой взмахнул рукой.

– Нет нужды в извинениях, миледи. Я получил по заслугам… тем более что вполне мог избежать выволочки, если бы и впрямь удосужился прочесть приложение.

Хонор почувствовала некоторое смущение: в его подсознании еще не отзвучало эхо недавнего эмоционального порыва. Однако внешне адмирал никак не выказывал своих чувств, за что она была ему благодарна. Спустя мгновение он взглянул на свой хронометр и встрепенулся в столь правдоподобном удивлении, что, если бы не связь с Нимицем, обманул бы, пожалуй, даже Хонор.

– Я и не подозревал, что уже так поздно, – сказал он, вставая, и взял шпагу. – Думаю, мне пора появиться на людях, а то ведь, наверное, скоро ваши гости начнут расходиться. – Пристегнув шпагу к поясу, граф улыбнулся, и любой посторонний наблюдатель счел бы эту улыбку обычным знаком светской любезности. – Позвольте мне проводить вас в бальную залу, – предложил он.

Хонор с такой же улыбкой поднялась с кресла и посадила Нимица на плечо.

– Благодарю, милорд.

С этими словами она, согласно грейсонскому этикету, оперлась о его плечо, и он повел ее к выходу из библиотеки.

Эндрю Лафолле последовал за ними, и его обычное настороженное спокойствие успокоительно контрастировало с тем сумбуром чувств, которые, как продолжала ощущать Хонор, все еще испытывал граф. Как и она сама.

«Ничего не случилось, – мысленно твердила себе Хонор, шествуя рядом с графом Белой Гавани по коридору и непринужденно беседуя на отвлеченные темы. – Ничего не случилось!»

К тому времени, когда они подошли к дверям бальной залы, она в это почти поверила.

Глава 3

– Доброе утро, миледи.

Хонор повернула голову и подняла глаза. Приближение Александера она ощутила еще до того, как он вошел в залитую солнцем столовую.

– Доброе утро, милорд, – приветливо отозвалась она и, указав на накрытый стол, предложила: – Присоединяйтесь к нам, милорд.

– С удовольствием, – улыбаясь, ответил граф. – Тем более что блинчики пахнут просто изумительно.

Голос его звучал обыкновенно, отголоски чувств, проявившихся вчера вечером, не улавливались, и Хонор испытала истинное облегчение… за что тут же себя укорила.

– Это не блинчики, – сказала она и, когда он вопросительно поднял бровь, пояснила: – Это вафли. Ужасное блюдо: в том смысле, что они ужасно калорийны, ужасно вкусны, и я их ужасно люблю.

– Вафли? – переспросил Белая Гавань, словно пробуя незнакомое слово на вкус.

– Можете думать о них как о хрустящих блинчиках со сладкой прослойкой. Традиционный грейсонский деликатес. Диетическим это блюдо не назовешь, и у нас на Мантикоре, да и вообще в Звездном Королевстве вафель не пекут. Во время Расселения мы растеряли многие кулинарные традиции, а здесь, на Грейсоне, их сберегли. Наверное, в силу того, что местные жители – как вы, может быть, заметили – бывают несколько упрямы.

Она повернула голову, бросила взгляд на Эндрю Лафолле и игриво подмигнула его сестре. Когда Белая Гавань довольно кисло кивнул, эта парочка рассмеялась.

– Ну так вот, подозреваю, что рецепт вафель относится к тем реликтам прошлого, которые они решили сохранить во что бы то ни стало. Конечно, не исключено, что за века рецепт претерпел некоторые изменения, но биться на сей счет об заклад я бы не стала.

На сей раз вместе с Лафолле рассмеялся и Александер.

По части упрямства, равно как и приверженности традициям, жители Грейсона не знали себе равных. Их планета, единственная в заселенной галактике, продолжала использовать древний Григорианский календарь, хотя он совершенно не подходил для здешних планетарных суток и планетарного года. Если кому-то во Вселенной и удалось, обживая с помощью убогих технических средств враждебный, почти непригодный для обитания мир, сохранить не только древние обычаи, но и старинные рецепты, то, разумеется, только им.

Опустившись на стул напротив леди Харрингтон, граф Белой Гавани снова принюхался и обвел взглядом собравшуюся за завтраком довольно странную компанию. Нимиц, сидевший на высоком стульчике справа от Хонор, встопорщил усы, приветствуя гостя, и адмирал ответил ему кивком, после чего так же любезно кивнул сидевшей на таком же стуле рядом с Нимицем Саманте. Слева от Харрингтон сидела Миранда Лафолле, а третий высокий стул предназначался для Фаррагута. Белая Гавань имел дело с котами чаще большинства мантикорцев, ибо его семья издавна поддерживала тесные взаимоотношения с правящим Домом Винтонов, немалое число представителей которого – и коронованных особ, и принцев крови – уже на протяжении восьми или девяти поколений были приняты котами. Для всякого, бывавшего в королевском дворце, завтрак в отсутствие древесного кота показался бы странным. Однако и ситуацию, при которой число котов за столом равнялось числу людей, тоже, мягко говоря, нельзя было отнести к привычным.

Это еще что! – напомнил себе адмирал. Где-то здесь, во Дворце Харрингтон, пребывает еще одиннадцать шестилапых. Задумавшись о том, кто присматривает сейчас за котятами Саманты, Белая Гавань от всей души пожелал нянькам удачи и порадовался, что не относится к их числу. Налюбовавшись вчера на не в меру шустрых детенышей, граф понимал, что следить за ними – работенка не для слабонервных.

Мысленно улыбнувшись, он вновь с наслаждением вдохнул струившийся из открытых дверей кухни волшебный аромат. Восхитительные масляные обертоны убеждали его в том, что «вафли» окажутся именно такими, как и предупреждала Хонор: «ужасно» калорийными и «ужасно» вкусными. Покосившись на нее и приметив перед ней полную кружку какао, Белая Гавань невольно подивился: как столь явной сладкоежке удается сохранять такую стройную фигуру? Конечно, физические упражнения играют свою роль, но, должно быть, дело не только в них.

Хонор уловила его внимание и ощутила, что он о ней думает. Сами его мысли, разумеется, были ей недоступны, но она чувствовала, что это именно размышления, а не спонтанный эмоциональный всплеск, случившийся вчера вечером. На миг Хонор задумалась, радует ли ее эта разница, но тут же резко встряхнулась. Конечно, радует! По правде говоря, она провела не слишком спокойную ночь, а предстоявшая встреча с Александером за завтраком отчасти ее страшила. Мысли ее без конца возвращались к последним минутам разговора в библиотеке, и отделаться от этого было невозможно, словно от назойливого зуда. Она убеждала себя в том, что это была всего лишь случайная вспышка, к тому же граф Белой Гавани, человек разумный, разумеется, не станет давать воли чувствам, которые могут повлиять на служебные отношения…

Увы, в глубине души Хонор не слишком-то верила этим успокоительным суждениям.

Ситуация представлялась смехотворной. Ей уже больше пятидесяти стандартных лет, она давно не девочка-школьница, и в ее положении просто нелепо мучиться бессонницей, предаваясь размышлениям о том, что может означать неожиданное внимание со стороны мужчины, до сей поры не видевшего в ней женщину. Особенно этого мужчины! Однако именно в таких метаниях и гаданиях прошла последняя ночь.

Уставившись на пропитанные сиропом остатки второй порции вафель, Хонор попыталась привести мысли и чувства в порядок.

Почему она так тревожится? Ей стоило бы радоваться тому, что достойный человек испытывает к ней влечение, да она, честно, и радовалась. Но в то же время, хотя ей трудно было признаться себе, она злилась на то, что сейчас его восхищение уже не было столь ощутимым. А кроме того, мучилась подспудным чувством вины – как будто она изменила памяти Пола Тэнкерсли.

На ее лице все эти сомнения и терзания никоим образом не отразились, но вот скрыть собственную досаду – как можно придавать такое значение чьему-то мимолетному интересу? – от Нимица было решительно невозможно. Хонор стиснула зубы, ощутив его пробуждающийся интерес, а потом и приметив в его зеленых, как трава, глазах искорки смеха: она поняла бы, что это смех, даже не будь между ними эмпатической связи. Ей нечасто случалось рассмешить кота, но в данном случае она считала, что при его способности к сопереживанию он должен был реагировать иначе. Может, его род настолько привычен к восприятию чужих эмоций, что оценивает их совсем иначе, чем люди, однако это не основание веселиться по поводу ее затруднений.

Сосредоточившись, Хонор направила Нимицу укоряющий импульс, но кот лишь обнажил клыки в ехидной усмешке и ответил ей мощным импульсом одобрения в адрес Хэмиша.

Послышавшийся позади звук шагов она восприняла с облегчением, как возможность отвлечься. Из буфетной – его буфетной, что прекрасно усвоил весь персонал Дворца Харрингтон, – появился МакГиннес. Дворцовая челядь признавала верховенство заслуженного стюарда, и, хотя ему случалось перекладывать часть обязанностей на чужие плечи, чести подавать обед своему капитану он не уступал никому.

Подойдя к столу, МакГиннес приветствовал графа Белой Гавани полупоклоном.

– Доброе утро, милорд. Прикажете подать кофе?

– Непременно. Но я предпочел бы выпить сначала стакан сока, а кофе приберечь на потом, чтобы запить вафли. Боюсь, они настолько сладкие, что без запивки мне с ними не справиться.

– Как угодно, милорд, – ответил стюард и повернулся к Хонор. – А вы, миледи? Не прикажете ли еще порцию?

Хонор замялась, но потом махнула рукой:

– Неси, Мак.

МакГиннес улыбнулся и удалился в буфетную.

Его вмешательства, пусть и весьма краткого, вполне хватило для того, чтобы Хонор успела привести в порядок блуждающие мысли. Взглянув на Александера, она увидела в его глазах не вчерашний восторг, а обычное, человеческое удивление и мигом смекнула, чем оно вызвано.

– Милорд, вы, наверное, гадаете, почему я не выгляжу как дирижабль докосмической эпохи? – лукаво спросила Хонор.

– Я… То есть…

Белая Гавань сбился и покраснел. Прямой, заданный с улыбкой вопрос застал его врасплох, и ему не удалось найти достойного ответа. Легкий смех Хонор заставил его покраснеть еще пуще.

– Не беспокойтесь, милорд. Мика Хенке без конца дразнит меня по этому поводу, а ответ очень прост. Я «генник».

Граф моргнул, не сразу сообразив, о чем речь, но потом кивнул. Использовать термин «генник», говоря о ком-то, считалось неприличным, однако Хонор, надо полагать, относилась к этому слову снисходительнее многих, в силу того что отец ее был нейрохирургом, а мать генетиком. К тому же предубеждения против людей, приобретших те или иные качества в результате генной инженерии, ослабевали по мере того, как расовые конфликты и Последняя Война Старой Земли отходили все дальше в прошлое. А в первые дни Расселения подобного предубеждения просто не могло быть: многие колонии основывались именно «генниками» – генетически модифицированными с целью адаптации к новой среде обитания людьми.

– Я этого не знал, миледи, – сказал Хэмиш после недолгого молчания.

– Обсуждать это не принято, – сказала в ответ Хонор, – но мне кажется, что в настоящее время «генники» составляют большинство населения Сфинкса.

Адмирал вежливо поднял бровь, и она пожала плечами.

– Подумайте сами, милорд: планеты с высокой гравитацией приспособлены для жизни хуже всего. Вам ведь известно, что даже в наше время продолжительность жизни обитателей «тяжелых» миров ниже средней?

Граф кивнул, и она продолжила:

– Это естественно, поскольку организм, приспособленный для земного тяготения, не может функционировать нормально при одной и трех десятых или полутора g . С другой стороны, я… – Она сделала рукой изящный жест, и он медленно кивнул. – Так вот, моя мышечная ткань примерно на двадцать пять процентов эффективнее «нормальной», скелет усилен. Кроме того, имеются некоторые изменения в системах дыхания и кровообращения. Идея заключалась в том, чтобы приспособить наших предков к заселению миров с высокой гравитацией не какого-то одного, а достаточно широкого спектра. Закрепив модификации, генетики сделали их доминантными, с тем чтобы они передавались от родителей к детям и не исчезали при смешанных браках с «обычными» людьми.

– Но как это связано с вашим питанием?

– Напрямую, милорд, – усмехнулась Хонор. – Более мощные мускулы и крепкое сердце требуют особой энергетической подпитки. Мой метаболизм ускорен в сравнении с обычным процентов на двадцать, если не больше, так что я могу позволить себе гастрономические излишества.

Последние слова прозвучали в тот самый момент, когда МакГиннес поставил перед ней третью тарелку с вафлями.

– Вообще-то, – продолжила она, – я обычно плотно завтракаю, а вот ланч у меня, во всяком случае по моим меркам, легкий. За ночь организм сжигает столько энергии, что поутру приходится срочно пополнять запасы.

– Замечательно, – пробормотал Александер. – И вы говорите, более половины жителей Сфинкса модифицированы схожим образом?

– Это только предположение, причем я имела в виду не только мою модификацию. Харрингтоны ведут родословную от Первой Мейердальской Волны. В ней были одни из первых – думаю, именно первые, – генетические модификации для миров с высокой гравитацией. Такие, как мы, составляют процентов двадцать населения Сфинкса, но существуют и другие генетические вариации. Любые планеты привлекают колонистов, способных жить на них полноценной жизнью, а после Чумы 22 года правительство Мантикоры обеспечивало переселенцам бесплатный перелет. Это позволило привлечь людей даже с внутренних систем, которым в противном случае и в голову бы не пришло эмигрировать. По моему скромному мнению, мейердальские «генники» наиболее удачны, во всяком случае с точки зрения улучшения качества мышечной ткани. Правда, у нас есть проблема, отсутствующая у большинства других.

– Какая?

– Большинство из нас не способно к регенерации, – ответила она, коснувшись левой стороны своего лица. – Более восьмидесяти процентов «генников» моего типа генетически неспособны поддаваться регенерационной терапии, и даже Беовульф пока не сумел с этим справиться. Не сомневаюсь, что в конечном счете решение будет найдено, но пока…

Она пожала плечами, удивляясь, с чего это вдруг пустилась в объяснения, да еще столь подробные. Ничего подобного она делать не собиралась, тем более что у многих людей относительно «генников» еще сохранялись нелепые предрассудки. Но сам этот разговор заставил ее кое о чем вспомнить, и она повернулась к Миранде.

– Все ли готово к закладке?

– Да, миледи, – с кивком ответила Миранда. – Вчера вечером мы с полковником Хиллом еще раз просмотрели все детали. Ничто не упущено. Стража обеспечит соблюдение общественного порядка, а лорд Прествик прибудет сюда, чтобы лично выразить вам благодарность.

Хонор отмахнулась, давая понять, что о благодарности говорить не стоит, и вдруг ощутила со стороны Миранды немой укор. Через Фаррагута и Нимица служанка дала ей понять, что умалять значение своего дара принявшему ее миру вовсе не следует.

Несколько мгновений Миранда удерживала ее взгляд, и Хонор моргнула. Она уже почти свыклась с тем, что другие древесные коты транслируют ей свои эмоции через Нимица, но Миранда оказалась первым человеком, использовавшим тот же метод. Возможно, подумала Хонор, причина в том, что она родом не со Сфинкса и до сих пор практически ничего не знала о способностях древесных котов. Свежий, непредвзятый взгляд порой позволяет открывать новые возможности.

Так или иначе, в настоящий момент Миранда мягко укорила ее, и Хонор вздохнула, признав, что молодая женщина, скорее всего, права. Пожертвование Хонор было сделано не для того, чтобы заслужить благосклонность Протектора Бенджамина или кого бы то ни было. Она поступила так, потому что считала это важным и необходимым. К тому же в отличие от большинства грейсонцев она располагала немалыми свободными деньгами, которые хотела потратить на что-то полезное. Но это ничуть не меняло значения дара, и если канцлер Грейсона счел необходимым прибыть и поблагодарить ее лично, то она во всяком случае должна ответить ему любезностью.

– Хорошо, Миранда, – вздохнула Хонор. – Я постараюсь вести себя, как положено.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, миледи, – сказала Миранда с восхитительной серьезностью и тут же улыбнулась. – Однако, боюсь, вам придется произнести ответную речь.

Ее серые глаза блеснули. Хонор проглотила смешок, услышав, как пискнул на своем сиденье явно забавлявшийся разговором Фаррагут.

«Служанка» Миранда отнюдь не принадлежала к радикально настроенным особам, готовым идти на штурм бастионов традиционного господства мужчин, однако будучи сильной, яркой и уверенной в себе личностью самим своим каждодневным поведением неосознанно закладывала мины под те самые бастионы, которые не собиралась атаковать в лоб. Хонор это радовало. Каков бы ни был ее формальный статус, фактически Миранда стала для Хонор шефом персонала и главным специалистом по связям с прессой и общественностью. Она являлась вторым по значению советником землевладельца после Говарда Клинкскейлса. В Звездном Королевстве это не привлекло бы ничьего внимания, однако на Грейсоне было не принято, чтобы женщины занимались политикой или хотя бы вмешивались в нее. Между тем Миранда весьма естественно вписалась в роль координатора и отдавала указания служащим лена – большей частью мужчинам – с уверенностью, которая, как в зеркале, отражала уверенность ее землевладельца.

Возможно, эта уверенность коренилась в том, что она действовала от лица леди Харрингтон, однако Хонор полагала, что делегированием полномочий дело не исчерпывается. Миранда по природе была деятельна, самостоятельна и активна, а когда ей представилась возможность проявить свои врожденные дарования, она просто не могла не откликнуться на зов судьбы.

«Интересно, – подумала Хонор, – в какой степени это повлияло на решение Фаррагута принять ее?»

– А позаботился полковник о верхней смотровой площадке? – спросил майор Лафолле свою сестру.

– По-моему, – ответила та, пожав плечами, – он считает, что у тебя паранойя, однако согласился выделить двух инженеров для предварительного осмотра площадки и поставить дополнительно двух гвардейцев-наблюдателей. И мы подогнали график таким образом, чтобы ты мог обеспечить приватную встречу миледи с канцлером.

При слове «паранойя» дежурная суровость на лице майора сменилась подобием усмешки, но Хонор уловила его удовлетворение. Смотровой «козырек» возвышался над площадкой, где Хонор с помощью серебряной лопаты предстояло символически начать рыть котлован под фундамент. Эндрю эта идея не нравилась с самого начала, и Хонор по здравом размышлении с ним согласилась. Может, он и вправду малость «параноик», но если вспомнить, что устроили Бёрдетт и его маньяки…

Она выбросила эту мысль из головы и кивнула.

– Хорошо, – сказала леди Харрингтон своим приближенным, но тут же нахмурилась и потерла кончик носа. – К слову, Миранда, если уж речь зашла о встречах и речах, то разыщи мне, пожалуйста, Стюарта Мэтьюса. Перед встречей с лордом Прествиком я хочу поднабраться технических сведений о «Небесных куполах».

– Будет исполнено, миледи. Но не забудьте и об аудиенции, обещанной дьякону Сандерсону. Я внесла ее в расписание на завтрашнее утро, на пятнадцать-ноль-ноль.

Тон Миранды был почтителен, но Хонор едва сдержала порыв хлопнуть себя по лбу. Она напрочь забыла о встрече с Сандерсоном, которая, учитывая тот факт, что дьякон являлся ближайшим помощником и представителем самого преподобного Салливана, была очень важна. Хонор надеялась, что Сандерсон попросил принять его, чтобы от имени Салливана выразить поддержку новому проекту. Оснований сомневаться в этом вроде бы не было, однако Хонор еще не успела узнать Салливана близко, а новый преподобный был вовсе не похож на исключительно мягкого и деликатного человека, которого он сменил. Никто и никогда не усомнился бы в искренности и глубине веры покойного Джулиуса Хэнкса. Знавшие его люди считали, что, несмотря на мягкость речей, у преподобного Хэнкса стальная воля и титановая сердцевина, однако он всегда избегал прямой конфронтации. Джулиус достигал своих целей при помощи своеобразного духовного айкидо, обращая самых ярых противников в сторонников с помощью честности, доброжелательности и волшебного юмора, перед которыми невозможно было устоять. Хонор не сомневалась, что при первом удобном случае Церковь канонизирует его: всякий встречавший этого человека согласился бы с тем, что он достоин быть причисленным к лику святых.

А вот Иеремия Салливан был слеплен из совсем другого теста. Благодаря Нимицу Хонор знала, что глубиной веры он не уступает Хэнксу, но если покойный преподобный казался слишком мягким для реального мира, то Салливан проносился по жизни, как вихрь. Много лет он служил Хэнксу помощником, являясь, по сути, его правой рукой и (по необходимости) реальным исполнителем суровых решений. Встав во главе Ризницы, он провозгласил верность политическому курсу своего предшественника, однако волевой, агрессивный, порой подавляющий характер нового преподобного изменил не только стиль, но и дух руководства Церковью.

Хонор полагала, что для Грейсона этот человек будет полезен. Конечно, он мог добиваться своего с напором, совершенно невозможным для Хэнкса, однако его верность Богу, пастве, Церкви и Протектору – именно в таком порядке! – не вызывала ни малейших сомнений.

Опасения внушало лишь то, что в социальном отношении он был более консервативен, чем Хэнкс. Точнее, чем стал Хэнкс, последовательно поддерживая союз Грейсона с Мантикорой. Под руководством нового преподобного Церковь продолжала ревностно поддерживать реформаторский курс Протектора и все начинания землевладельца Харрингтон, однако Хонор знала, что смириться с существованием женщины-землевладельца ему было очень и очень нелегко. Салливан умел заставить себя делать то, что диктовали ему разум и вера, несмотря на сокрытое под спудом, подавленное, но сохранившееся внутреннее неприятие происходящих в его мире перемен.