Народа на улице было мало. Кто-то спал, суббота все-таки, а кто-то стоял в очереди на укол. По радио вчера передавали, что человеку подхватить мясной вирус тяжело, но возможно, поэтому советовали не уклоняться от прививок. Уклонистов было мало. За теми, кто все-таки уклонялся, приходили суровые милиционеры с горящими глазами, били дубинками по голове и почкам и ставили в самый конец очереди.

Мы миновали несколько старинных хрущевок и оказались в Шалыкинском переулке. Здесь отродясь не водилось асфальта, а многоэтажные дома заменяли покосившиеся домики из красного кирпича с обязательной верандой, оплетенной диким виноградом, и проржавевшим железном забором. На скамеечках перед домами сидели старики,, а рядом в песочке или прямо на дороге ковырялись малыши с ведерками и совочками. На нас, чужаков, старики поглядывали с подозрением. Игорек принял независимый вид, сунул руки в карманы и, небрежно насвистывая, двинулся вперед, перепрыгивая кочки и колдобины. Я догнал его и пошел рядом, тоже независимо и тоже перепрыгивая кочки и колдобины. Игорька я почитал за кумира. Тайно, конечно.

— Местные нас недолюбливают, — шепнул я другу.

Друг через шаг поплевывал по сторонам, но видно было, что волнуется: он шмыгал носом.

— Ничего, тут одно старичье, мужики и бабы сейчас трясутся от страха, но делают уколы. — Игорь подмигнул мне. — Все будет в ажуре.

Мы миновали несколько дворов, а потом свернули на едва приметную тропинку, с одной стороны которой землю резал глубокий овраг, заросший бурьяном, а с другой теснились гаражи, фасадом глядящие на тихий Кузьминский переулок.

— Машке говоришь, откуда деньги берутся, Кирчик? — спросил Игорь.

Я помотал головой:

— А ты Наташе?

— Нет, ты что! Она у меня убежденная «зеленая». Хотя до кризиса, помнится, лопала все подряд; теперь только овощи ест. Оно и к лучшему, останется худенькой и сексапильной.

— Да ладно. Она у тебя и так тонкая как тростинка, — возразил я. — И сексапильная.

— А ну — цыц! Только я имею право называть Наташку сексапильной, Кирикс.

— Все равно она худющая.

— Ну-у… девушкам худеть всегда полезно. Это один из множества маленьких смыслов жизни, из которых потом складывается огромный и непонятный мне Женский Смысл.

— Скажешь тоже! — буркнул я, старательно проговаривая в уме и запоминая фразу.

— С Эдиком, Эдмэном нашим, если что-нибудь достанем, поделимся?

— Да пошел он! Сидит и вечно ноет. Надоел он мне. Дал Бог соседа по комнате. — Я скривился.

Игорек покачал головой:

— Нормальный он парень. Просто закомплексованный по самое не могу. Надо нам чаще его с собой брать. Может, поумнеет и пиво пить научится. Водку опять же. Водка полезная. Она учит жизни.

— Не думаю.

— Что водка учит жизни?

— Что Эдик захочет ее пить.

— Тсс… — Игорь прижал указательный палец к губами замедлил шаг. Я прислушался.

Впереди стоял забор: деревянный, в сучках и задоринках и с натянутой поверху колючей проволокой. С проволоки свисали лоскуты материи. Досок в некоторых местах не хватало. Влево забор шел по самому краю лога, а вправо прятался за гаражами.

За забором находился пустырь, прозванный Голубиным Полем. Назвали его так потому, что сюда с давних пор слетаются голуби и горлицы.

С пустыря доносились голоса.

Мы тихонько подкрались к забору и заглянули в щель между досками.

На поляне, заросшей пореем, стояли мальчишки. Были они загорелые и разноцветные: терракотовые, кофейные, бронзовые и любых других коричневых оттенков; стояли в майках и шортах или в одних шортах, потому что солнце припекало порядочно. Их было семеро. Трое в руках держали воздушки. Не детские пукалки, а взрослые машинки, серьезные. Мальчишки горячо спорили, потому что перед ними горкой лежали голубиные трупики, а пакет или сумку, чтобы сложить их туда, трупики эти, пацанята взять забыли.

— Сенька, сбегай домой за сумкой, — увещевал старший, парнишка лет двенадцати. У него была смуглая, черная почти, кожа и красные сгоревшие плечи; желтые волосы беспорядочно топорщились на круглой и бесформенной, как капустный кочан, голове, а хищными глазенками он старался подрезать собеседника. Старший обращался к угрюмому чернявому пареньку лет семи. Тот отворачивал голову и отвечал, насупившись:

— Чего, самого маленького нашли? Не пойду.

— Тогда майку дай! Мы из нее мешок сделаем и сложим туда голубей.

— Еще чего. Самого маленького нашли?

Старший злился:

— Сенька, блин, ты что, совсем тупой? Ты и есть самый маленький.

— Еще чего! Нашли тоже…

— Ну скажи тогда, кто тут младше тебя. Скажи!

У малыша задрожали губы, и он ничего не ответил. Я шепнул Игорьку:

— Ничего нам сегодня не обломится. Пошли.

— Нет, ты погоди, Киря, — ответил Игорь, и в глазах его загорелись недобрые огоньки. — Получается, зря перлись? Погоди…

— Но…

Игорь не слушал меня. Он протискивался в дырку в заборе. Я вздохнул и полез за ним. Моя черная футболка тут же испачкалась, а в нос полезли сладкие до приторности запахи сорных трав и голубиного помета.

Мальчишки посмотрели на нас с подозрением; старший задумчиво вертел в руках воздушку. Ребята стояли полукругом рядом с горкой птичьих трупиков; над дохлыми голубями жужжали мухи.

— Здорово, хлопцы! — громко крикнул Игорь и остановился. Руки в боки, он весело смотрел на хмурых пацанят.

Я замер сзади и гадал, что задумал мой друг.

— Хорошее местечко, — прищурив глаза, сказал Игорь. — Трава, солнышко. Опять же место не совсем обычное, голуби сюда слетаются. Много-много голубей. И, что удивительно, людей не боятся совсем, подходи и голыми руками бери. В детстве, помню, мы подкармливали их частенько. Я жил тут неподалеку, на Киргизской.

— Чего вам надо? — баском поинтересовался старший; свою воздушку он сжимал в руках так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Мы вас не знаем. Я сам с Киргизской, если что.

— Да гуляли мы тут, — доверительно сообщил Игорь. — Детство вспоминали, то-се. На голубей пришли полюбоваться, семечек им насыпать. Любишь семечки, братишка? Нет? А чего так? Вот голуби, они любят.

Пацаны переглянулись. Самый младший всхлипнул и сказал:

— А я говорил, говорил вам, нельзя, не надо было этого делать. Голуби — птички добрые, они — птички мира, мне бабушка рассказывала…

— Молчи, Сенька, — шикнул на него старший. Малец замолчал, но продолжал плакать.

— Да, кстати, — сказал Игорь, — мы из Государственной Живодерни. Следим, чтоб произвола не случалось. Охоты левой, то-се. — Он достал из заднего кармана студенческий, раскрыл и помахал им в воздухе. Потом быстренько захлопнул и вернул на место, в карман то есть. Естественно, ребята не успели заметить, что там написано на самом деле. — Так что, детишки, придется вашим родителям платить штраф, и немалый. За браконьерство.

— Почему браконьерство? — неуверенно протянул старший. — Мы тут недалеко живем. Поэтому имеем право. Наверное.

— «Наверное», — передразнил его Игорек. И гаркнул:— А ну пшли вон отсюда, пока не начал проверять, у кого из вас есть письменное разрешение на оружие! Что это у тебя, малыш?.. Сдается мне, «Соболь». Какая скорость у пульки начальная? Кажется, гораздо выше разрешенной!

Малыш Сенька повиновался сразу и протопал мимо нас, плача совсем уже навзрыд, и исчез за забором. Неуверенно потянулись за ним и остальные шкеты. Старший тоскливо смотрел на голубей и пускал голодные слюни.

— Можно хоть одного забрать? — уныло протянул он. — Не для себя, но для братишки младшего. Голодный он у меня, мяса недели две не ел, пусть хоть крылышка жареного отведает.

— Бери и сваливай, — вздохнул Игорь и демонстративно отвернулся.

Радостный старший подхватил измазанную в грязи птицу, сунул под майку и, прижимая ее к груди, помчался вон с пустыря.

Вскоре на Голубиной Поляне остались только мы и куча дохлых голубей. Голуби аппетитно жарились на солнышке. У меня у самого потекли слюнки. «Часть продадим, часть съедим сегодня, запивая холодным пивком», — вот что думал я.

Игорек вытащил из-за пазухи плотный черный пакет и принялся складывать туда голубей. Я стоял у дыры в заборе, на шухере значит. Игорь крикнул мне:

— Кирчик, иди сюда, помоги! Не бойся, не прибегут они обратно, небось в штаны уже наложили. Дети тупые, всему верят.

Я подошел к нему. Увидел, что у Игорька из носа течет кровь, и протянул ему свой платок. Игорь кивнул, платок взял и продолжил собирать голубей. Левой рукой он прижал платок к лицу. На нем быстро расплылось темно-красное пятно.

— Не жаль детей? — спросил я.

— Наташка продуктовую мясную карточку потеряла, не успела продать, — ответил Игорь рассеянно. — А есть-то хочется.

— Она ж «зеленая» у тебя!

— И чего? Карточки всем дают.

— А…

— Лови их!!

Возле забора зашумело и заскрипело. Думать было некогда. Игорь бросил оставшихся голубей, подхватил пакет и перекинул его через плечо; мы дунули направо, к другой дыре в заборе. Сзади надрывался старший, голос которого стал писклявым и совсем детским:

— Я знал! Я знал! Семен узнал их! Они сюда часто приходят, голубей наших таскают! Студенты они! Гады! Гады!

Кто-то пальнул нам вслед из воздушки. Пулька чиркнула меня по бедру; было не очень больно, но все же ощутимо, и я ускорился, едва не взлетая над землей. Споткнулся, но на ногах удержался. Игорь был уже у забора. Он кинул пакет в дыру на пыльную дорогу, а сам полез следом. Я — за ним.

— Лови их!

— Воры!

— Г-г-гады!

Мы выскочили на грунтовую дорогу, на которой тут и там лежали стебли сухого бурьяна и коровьи лепешки. Лепешки высохли до невозможности и напоминали теперь мумий самих себя. Коров здесь в последнее время не водится.

Сзади пути к отступлению закрывал забор, спереди-частные дома, а слева и справа клубы пыли и матерные крики. С обеих сторон к нам, медленно и вальяжно ступая, приближались местные. Человек десять, подростки. Были среди них и ребята нашего возраста. Самый здоровый, в майке и серых спортивных штанах, обильно измазанных пометом, намотал на руку цепь от велосипеда, другие приготовили финки и раскладные ножи из тех, которые с открывалкой. Почти на всех были джинсовые кепки с черным околышем и вышитой белой нитью надписью спереди: «МЯСО — ЭТО ТОЛЬКО У ТЕБЯ В МОЗГУ». «Странная мода у местных, — подумал я, любуясь кепками. — Странная, но красивая. Надо будет себе такую кепочку прикупить. Если выживем».

— Засада, — буркнул Игорь, поднимая с земли пакет с голубями. От птиц попахивало.

— Допрыгались, студентики? — крикнул парень с цепью. У него был противный, визгливый голос. — Мы за вами давно следим! Доигрались, мажоры?! Думали, ребята с окраины, тупые, не просекут, что тут творится, не проверят, кто их законное мясо таскает?

У Игоря из носа чаще закапала кровь. Я тронул его за плечо, но он только с досадой мотнул головой:

— Некогда.

Местные приближались к нам. Сзади из дыры выглядывали любопытные мордашки Сени и старшего. Сеня все еще плакал и отворачивался, а потом снова смотрел на нас, ему было любопытно. Старший ухмылялся. На шиферных крышах домов чистили перышки выжившие после бойни голуби, которые тоже следили за представлением.

— Эй, ребят, может, договоримся? — крикнул Игорь. — Половина птичек вам, половина — нам? По-моему, честно.

«На что он надеется? — подумал я. — Тут драться надо. Может, даже насмерть. Драться и сдохнуть по-дурацки, не дожив до двадцати двух лет. Не дожив до сдачи диплома». Это огорчало более всего.

— Пошел ты на… — ответил ему парнишка с цепью. — Шутник, на… Мать твою, на!

И тогда Игорь достал из-за пазухи пистолет.

Вороненый. Огромный. Настоящий.

Местные замерли с открытыми ртами. Я и сам вылупился на Игоря, как на заморское чудо-юдо. Откуда у него машинка?

— А ну пошли отсюда к чертовой бабушке, деревня хренова! — закричал Игорь, водя стволом из стороны в сторону. — Ненавижу деревню, и всех деревенских тоже ненавижу, воняет от вас, и интеллигентности, с-сука, ни на грош!

— Да ладно вам, пацаны, — сказал главарь местных, обращаясь к своим, — пистолет наверняка ненастоящий, пистолет наверняка газовый. Пукалки, блин. Мажор нас пукалкой пугает! А? Пукать захотел? Вперед!

Местные качнулись в нашу сторону, а Игорь направил дуло в небо и пальнул.

Бабахнуло здорово.

Через минуту на дороге никого не было, голуби сорвались с кровли, а мы бежали, хрипло дыша, вперед по улице. Нас подгонял задорный мат старичков, которые потрясали клюками вдогонку и проклинали современную молодежь.

Они кричали:

— Хренова молодежь! Вот мы! Вот мы помним! Мы! Хренова! Молодежь!

А мы не обращали внимания.

Бежали.

Примерно через полчаса мы стояли в маленькой очереди в мясную лавку на Чкаловском. Лавка располагается в полуподвальном помещении в цоколе желтой скособоченной сталинки. Мы стояли в пустом неоштукатуренном коридоре, где не было скамеек, а только деревянные двери в стенах, побеленных известкой; под ногами хлюпала вода, и пахло плесенью, а еще — кровью. Ноги скользили, потому что на бетонном полу валялись куски гниющих внутренностей. Игорь был угрюм; в руках он сжимал пакет с голубями, пакет не полный. По крайней мере, не такой полный, как мог бы быть.

На влажной в серых подтеках стене висел плакат с расценками. За одного голубя в среднем полагалось по сто рублей. Не так уж и плохо, особенно для полулегальной мясной лавки.

— Откуда у тебя?.. — спросил я Игоря шепотом.

Впрочем, нас все равно не услышали бы. За железными дверями шумели и кричали. За той дверью, куда стремились мы, старый толстый еврей торговался с мясником. Похоже, он предлагал ему несвежих крыс, за которых мясник не хотел платить. Еврей настаивал. Мясник больше молчал, но был непреклонен. Еврей выходил из себя, потому что не знал, как можно переспорить человека, который все время молчит.