– А теперь, – продолжал Жибасье, – позвольте вам сказать нечто такое, что ничуть не умаляет вашей заслуги, перед которой я преклоняюсь и выражаю вам свое глубочайшее почтение.

– Слушаю вас!

– Я знал все это не хуже вашего.

– Неужели?

– Да. И вот каким образом мне удалось это разузнать.

Жибасье поведал г-ну Жакалю обо всем, что произошло на Почтовой улице: как он выдал себя за заговорщика, проник в таинственный дом и условился о встрече в полдень в церкви Успения.

Господин Жакаль слушал молча, а про себя восхищался проницательностью собеседника.

– Так вы полагаете, что на похоронах соберется много народу? – спросил он, когда Жибасье закончил свой рассказ.

– Не меньше ста тысяч человек.

– А в самой церкви?

– Сколько сможет там поместиться: две-три тысячи, может быть.

– В такой толчее разыскать вашего подопечного будет не так-то просто, дорогой Жибасье.

– Как говорится в Евангелии: «Иди да обрящешь».

– Я облегчу вам задачу.

– Вы?!

– Да! Ровно в полдень он будет стоять прислонившись к третьему пилястру слева от входа и разговаривать с монахомдоминиканцем.

На этот раз дар провидения, отпущенный г-ну Жакалю, настолько потряс Жибасье, что тот склонился, не проронив ни слова; подавленный его превосходством, Жибасье взял шляпу и вышел.

VI.

Два джентльмена с большой дороги

Жибасье вышел из особняка на Иерусалимской улице как раз в ту минуту, как Доминик торопливо зашагал вниз по улице Турнон, после того как занес Кармелите портрет св. Гиацинта.

Во дворе префектуры не было никого, кроме трех человек.

Один из них отделился от остальных; это был невысокий худой человек.

– Вам поручено арестовать господина Сарранти?

– А вот и нет! Господина Дюбрея – такое имя он сам себе избрал, так пусть не жалуется!

– И вы арестуете его как заговорщика?

– Нет! Как бунтовщика.

– Значит, готовится серьезный бунт?

– Серьезный? Да нет! Но бунт я вам все-таки обещаю.

– Не считаете ли вы, что это довольно неосмотрительно, дорогой собрат, поднимать бунт в такой день, как сегодня, когда весь Париж на ногах? – проговорил Жибасье, останавливаясь, дабы тем самым придать вес своим словам.

– Да, разумеется, но вы же знаете пословицу: «Кто не рискует, тот не выигрывает».

– Конечно, знаю. Однако сейчас мы рискуем всем сразу.

– Да, зато играем-то мы краплеными картами!

Это замечание немного успокоило Жибасье.

Впрочем, он все равно выглядел встревоженным или, скорее, задумчивым.

Объяснялось ли это страданиями, перенесенными Жибасье на дне Говорящего колодца и ожившими накануне в его памяти?

Или тяготы стремительного путешествия и поспешного возвращения оставили на его лице отпечаток сплина? Как бы то ни было, а графа Баньера де Тулона обуревали в эти минуты то ли большая озабоченность, то ли сильное беспокойство.

Карманьоль приметил это и не преминул поинтересоваться о причине, как раз когда они огибали угол набережной и площади Сен-Жермен-л' Осеруа.

– Вы чем-то озабочены? – заметил он, обращаясь к Жибасье.

Тот стряхнул с себя задумчивость и покачал головой.

– Что? – переспросил он.

Карманьоль повторил свой вопрос.

– Да, верно, – кивнул он. – Меня удивляет одна вещь, друг мой.

– Дьявольщина! Много чести для этой вещи! – заметил Карманьоль.

– Ну, скажем, беспокоит.

– Говорите! И я буду счастлив, если смогу помочь вам избавиться от этого беспокойства.

– Дело вот в чем. Господин Жакаль сказал, что я найду нашего подопечного ровно в полдень в церкви Успения у третьей колонны слева от входа.

– У третьей колонны, верно.

– И тот будет разговаривать с монахом.

– Со своим сыном, аббатом Домиником.

Жибасье взглянул на Карманьоля с тем же выражением, что смотрел на г-на Жакаля.

– Я считал себя сильным… Похоже, я заблуждался на свой счет.

– Зачем так себя принижать? – удивился Карманьоль.

Жибасье помолчал; было очевидно, что он делает над собой нечеловеческое усилие, дабы проникнуть своим рысьим взглядом в ослеплявшую его темноту.

– Либо это точное указание напрочь лживо…

– Почему?

– …либо, если оно верно, я теряюсь в догадках и преисполнен восхищения.

– К кому?

– К господину Жакалю.

Карманьоль снял шляпу, как делает владелец бродячего цирка, когда говорит о господине мэре и представителях законной власти.

– А какое указание вы имеете в виду? – спросил он.

– Да все эти подробности: колонна, монах… Пусть господин Жакаль знает прошлое, даже настоящее – это я допускаю…

Слушая Жибасье, Карманьоль одобрительно кивал.

– …но чтобы он знал и будущее – вот что выше моего понимания, Карманьоль.

Карманьоль захихикал, показывая белоснежные зубы.

– А как вы себе объясняете то обстоятельство, что он знает прошлое и настоящее? – спросил Карманьоль.

– В том, что господин Жакаль предсказал появление господина Сарранти в церкви, ничего удивительного нет: человек рискует жизнью, предпринимая попытку свергнуть правительство; вполне естественно, что в такие минуты он прибегает к помощи церкви и всех святых. В том, что господин Жакаль угадал выбор господина Сарранти – церковь Успения, – тоже ничего необычного: все знают, что она – средоточие бунтовщиков.

Карманьоль снова закивал.

– Господин Жакаль догадался, что господин Сарранти придет, скорее всего, в полдень, а не, скажем, в одиннадцать и не в полдвенадцатого – и это можно понять: заговорщик, часть ночи посвятивший своим темным делишкам и не обладающий богатырским здоровьем, не пойдет за здорово живешь к заутрене.

Ничего необычного я не вижу и в том, что господин Жакаль предсказал: он будет стоять прислонившись к колонне… Проведя четверо суток в пути, человек чувствует усталость: неудивительно, что он прислонится к колонне, чтобы отдохнуть. И то, что он будет стоять скорее слева, чем справа, тоже понятно: глава оппозиции и не может сделать иного выбора. Все это хитро, умно, но в этом нет ничего невероятного: это можно вывести методом дедукции. Но что меня по-настоящему удивляет, что приводит меня в замешательство, сбивает с толку и обескураживает…

Жибасье умолк, словно пытаясь разгадать эту непостижимую для него тайну.

– Чего же вы не можете постичь?

– Каким образом господин Жакаль догадался, что именно у третьей колонны будет стоять господин Сарранти в определенный час, да еще разговаривать с монахом.

– Как?! – удивился Карманьоль? – И такая малость приводит вас в недоумение и омрачает ваше чело, досточтимый сеньор?

– Это, и ничто иное, Карманьоль, – отвечал Жибасье.

– Да это так же просто объясняется, как и все остальное.

– Ну да?!

– И даже еще проще.

– Неужели?

– Слово чести!

– Сделайте одолжение: приподнимите завесу таинственности и откройте мне этот секрет!

– С величайшим удовольствием.

– Я слушаю.

– Вы знаете Барбетту?

– Я знаю, что есть такая улица; она берет свое начало от улицы Труа-Павийон, а заканчивается на бывшей улице Тампль.

– Не то!

– Еще я знаю заставу с таким же названием, входившую когда-то в кольцо, опоясывавшее Париж во времена ФилиппаАвгуста; застава эта обязана своим названием Этьену Барбетту, дорожному смотрителю, управляющему монетным двором и купеческому старшине.

– Опять не то!

– Я знаю особняк Барбетта, где Изабелла Баварская разрешилась дофином Карлом Седьмым. А герцог Орлеанский вышел из этого особняка дождливой ночью двадцать третьего ноября тысяча четыреста седьмого года и был убит…

– Хватит! – вскричал Карманьоль, задыхаясь, словно его заставили проглотить шпагу. – Хватит! Еще слово, Жибасье, и я пойду хлопотать для вас о кафедре истории.

– Вы правы! – согласился Жибасье. – Эрудиция меня погубит.

Так о какой Барбетте вы ведете речь? Об улице, заставе или особняке?

– Ни о той, ни о другой, ни о третьем, прославленный бакалавр, – восхищенно взглянув на Жибасье, молвил Карманьоль и переложил кошелек из правого кармана в левый, подальше от своего спутника, не без оснований, возможно, полагая, что всего можно ожидать от человека, готового сознаться в том, что тот так много знает, и знающего, очевидно, еще больше такого, в чем он не сознается никогда.

– Нет, – продолжал Карманьоль. – Я имею в виду Барбетту, которая сдает стулья внаем в церкви святого Иакова и живет в Виноградном тупике.

– Что такое эта ваша Барбетта!.. – презрительно бросил Жибасье. – Какое ничтожное общество вы себе избрали, Карманьоль!

– Всего в жизни надо попробовать, высокочтимый граф!

– Ну и?.. – промолвил Жибасье.

– Вот я и говорю, что Барбетта сдает стулья внаем; и на этих стульях мой друг Овсюг… Вы знаете Овсюга?

– Да, в лицо.

– …и на этих стульях мой друг Овсюг гнушается сидеть.

– Какое отношение эта женщина, сдающая внаем стулья, на которых гнушается сидеть ваш друг Овсюг, имеет к тайне, которую я жажду разгадать?

– Самое прямое!