– В Депо, естественно… Если, конечно, какое-нибудь особо тяжкое обвинение не заставило перевести его в Консьержери или Форс.

– Это слишком расплывчато.

– Что же делать, дорогой господин Сальватор! Вы застали меня врасплох.

– Вас, господин Жакаль?! Да разве это возможно?

– Ну вот, и вы туда же! Намекаете на мое имя и на то, что я хитер как лис.

– Черт побери! Такая уж у вас репутация!

– Так знайте: в отличие от Фигаро я стою меньше, чем моя репутация, клянусь вам. Нет, я добрый человек, и в том моя сила.

Меня считают хитрецом, всюду подозревают подвох и никак не ожидают встретить во мне добряка. В тот день, когда дипломат скажет правду, он обманет всех своих собратьев: ведь они ни за что не поверят, что он не солгал.

– Дорогой господин Жакаль! Вам ни за что меня не убедить, что вы приказали арестовать человека, не имея на то причины.

– Послушаешь вас, так можно подумать, что я – король Франции.

– Нет. Вы – король Иерусалимской улицы.

– Вице-король, да и то… всего-навсего префект. Ведь в моем королевстве есть кое-кто повыше меня – господин де Корбьер да господин Делаво.

– Итак, вы отказываетесь мне ответить? – в упор глядя на начальника полиции, спросил Сальватор.

– Не отказываюсь, господин Сальватор. Просто это невозможно. Что я могу вам сказать? Арестовали господина Дюбрея?

– Да, господина Дюбрея.

– Стало быть, на то имелись основания.

– Именно это я и хочу знать.

– Должно быть, он нарушил общественный порядок…

– Нет, потому что я наблюдал за ним как раз в ту минуту, как его задерживали. Напротив, он сохранял полное спокойствие.

– Тогда, значит, его приняли за кого-то другого.

– Неужели такое случается?

– Да кто же без греха? – парировал г-н Жакаль, набивая нос табаком.

– Позвольте мне проанализировать ваши ответы, дорогой господин Жакаль.

– Сделайте одолжение. Хотя, сказать по правде, слишком много чести вы им этим окажете, господин Сальватор.

– Личность арестованного вам неизвестна?

– Я видел его вчера впервые в жизни.

– И имя его вам ни о чем не говорит?

– Дюбрей?.. Нет.

– И вы не знаете, за что он задержан?

Господин Жакаль резким движением опустил очки на нос.

– Абсолютно не знаю, – отозвался он.

– Из этого я заключаю, – продолжал Сальватор, – что причина, по которой его задержали, незначительна и, несомненно, скоро он будет освобожден.

– О, разумеется, – в притворно-отеческом тоне отвечал г-н Жакаль. – Вы это хотели узнать?

– Да.

– Что же вы раньше-то не сказали? Я не возьмусь утверждать, что друг вашего приятеля уже на свободе в эту самую минуту. Однако, раз вы взялись за него хлопотать, можете не беспокоиться: как только вернусь в префектуру, я распахну перед этим человеком двери настежь.

– Благодарю! – стараясь проникнуть взглядом в самую душу полицейского, молвил Сальватор. – Так я могу на вас положиться?

– Передайте вашему приятелю, что он может спать спокойно. В моей картотеке за Дюбреем ничего не числится. Это все, что вы желали от меня узнать?

– Так точно.

– По правде говоря, господин Сальватор, – продолжал полицейский, наблюдая за тем, как рассеивается толпа, – вы обращаетесь ко мне за услугами, которые очень похожи на скопление народа: кажется, вот они у вас в руках… ан нет, это всегонавсего мыльные пузыри.

– Дело в том, что порой сборища обязывают, как и услуги.

Вот почему они так редки и, следовательно, тем и ценны, – со смехом проговорил Сальватор.

Господин Жакаль приподнял очки, взглянул на Сальватора, потом взялся за табак, а его очки снова упали на нос.

– Итак?.. – полюбопытствовал он.

– Итак, до свидания, дорогой господин Жакаль, – отозвался Сальватор.

Он поклонился полицейскому, но, как и при встрече, не подал ему руки; перейдя улицу Сент-Оноре, он направился в ту сторону, где ожидал в фиакре Доминик, то есть на угол улицы Нев-дю-Люксембур.

Сальватор распахнул дверцу экипажа и протянул обе руки Доминику со словами:

– Вы мужчина, христианин и, стало быть, знаете, что такое страдание и смирение…

– Боже мой! – воскликнул монах, молитвенно складывая свои белые, изящные руки.

– Положение вашего друга серьезно, весьма серьезно.

– Значит, он все вам сказал?

– Напротив, он не сказал мне ничего, это меня и пугает. Он не знает вашего друга в лицо, имя Дюбрея он впервые услышал лишь вчера, он понятия не имеет, за что его арестовали… Берегитесь, брат мой! Повторяю вам: дело серьезное, очень серьезное!

– Что же делать?

– Возвращайтесь к себе. Я постараюсь навести справки со своей стороны, вы попытайтесь тоже что-нибудь разузнать. Можете на меня рассчитывать.

– Друг мой! – воскликнул Доминик. – Вы так добры, что…

– …вы хотите мне что-то сообщить? – пристально взглянув на монаха, спросил Сальватор.

– Простите, что я с самого начала не сказал вам всю правду,

– Если еще не поздно, скажите теперь.

– Арестованного зовут не Дюбрей, и он мне не друг.

– Неужели?

– Это мой отец, господин Сарранти.

– Ага! – вскричал Сальватор. – Теперь я все понял!

Он взглянул на монаха и прибавил:

– Поезжайте в ближайшую церковь и молитесь!

– А вы?

– Я… попытаюсь действовать.

Монах взял Сальватора за руку и, прежде чем тот успел ему помешать, припал к ней губами.

– Брат! Брат! – вскричал Сальватор. – Я же вам сказал, что принадлежу вам телом и душой, но нас не должны видеть вместе. Прощайте!

Он захлопнул дверцу и торопливо зашагал прочь.

– В церковь Сен-Жермен-де-Пре! – приказал монах.

И пока фиакр катил по мосту Согласия неспешно, как и положено фиакру, Сальватор почти бегом поднимался по улице Риволи.

XII.

Призрак

Церковь Сен-Жермен-де-Пре, ее римский портик, массивные колонны, низкие своды, царящий в ней дух XVIII века – все говорило о том, что это один из самых мрачных парижских храмов; значит, там скорее, чем в другом месте, можно было побыть в одиночестве и обрести душевный подъем.

Не случайно Доминик, снисходительный священник, но строгий человек, избрал Сен-Жермен-де-Пре, чтобы попросить Бога о своем отце.

Молился он долго; было уже пять часов, когда он вышел оттуда, спрятав руки в рукава и уронив голову на грудь.

Он медленно побрел к улице По-де-Фер, лелея робкую надежду, что отец уже вышел из тюрьмы и, возможно, заходил к нему.

И первое, о чем аббат спросил славную женщину, исполнявшую при нем обязанности консьержки и служанки, не приходил ли кто-нибудь в его отсутствие.

– Как же, отец мой, заходил какой-то господин…

Доминик вздрогнул.

– Как его зовут? – поспешил он с вопросом.

– Он не представился.

– Вы никогда его раньше не видели?

– Нет…

– Вы уверены, что это был не тот же господин, что приносил мне третьего дня письмо?

– Нет, того я узнала бы: никогда не видела таких сумрачных лиц, как у него.

– Несчастный отец! – пробормотал Доминик.

– Нет! – продолжала консьержка. – Человек, который заходил дважды – а он был два раза: в полдень и в четыре часа, – худой и лысый. На вид ему лет шестьдесят, у него глубоко посаженные глазки, а голова – как у крота, и вид у него совсем больной. Думаю, вы скоро его увидите; он сказал, что у него дело, а потом он зайдет еще… Пустить его к вам?

– Разумеется, – рассеянно отвечал аббат; в эту минуту его занимала только мысль об отце.

Он взял ключ и вознамерился подняться к себе.

– Господин аббат… – остановила его хозяйка.

– Что такое?

– Вы, стало быть, уже обедали нынче?

– Нет, – возразил аббат.

– Значит, вы ничего не съели за целый день?

– Я об этом как-то не думал… Принесите мне что-нибудь из трактира на свой выбор.

– Если господину аббату угодно, – промолвила славная женщина, бросив взгляд в сторону печки, – я могу предложить отличный бульон.

– Пусть будет бульон!

– А потом я брошу на решетку пару отбивных; это будет гораздо вкуснее, чем в трактире.

– Делайте, как считаете нужным.

– Через пять минут бульон и отбивные будут у вас.

Аббат кивнул и стал подниматься по лестнице.