— Ну вот. Катерину Ягеллонку царю теперь не взять, она свейской королевой стала. Значит, великий государь природную русскую будет искать. А кто у нее в родне окажется, может, и враги наши! Станут царице в уши дуть, а она царю печалиться. И кто знает, куда дело пойдет. Ночная кукушка, говорят, дневную завсегда перекукует. Глядишь, и опричнине конец. Отдадут нас, грешных, на суд земщине… Надо найти ему такую жену, чтобы красива была, и опричнину любила, и чтобы родня ее тоже нас любила.

— Марию Темрюковну братец научил, — вмешался Иван Чеботов, — так она каждую ночь царю плакалась: «Боюсь-де я, нас могут вороги жизни лишить! Нужны-де нам верные люди для бережения». Царь и приблизил нас, опричников, к себе. А новая жена может супротив наговорить.

— Как ты мыслишь, Алексей Данилович, с какой стороны к этому делу подойти? — спросил Малюта Скуратов.

— Пусть царь объявит смотрины. А мы со всей Русской земли ему красавиц пригоним. И по сердцу поможем выбрать, знаем, какие ему нравятся.

Скуратов засмеялся, щуря узкие глаза.

— А твое дело, Григорий Лукьяныч, лекарей да повивальных бабок научить, какая невеста пригодна для царской радости, а какая нет и по каким статьям ущерб имеет. Невест, что земские бояре будут предлагать, надо отмести.

Малюта опять засмеялся.

— Здесь я промашки не дам, все в лучшем виде устрою. И царю смотрины посоветую.

Братья-опричники выпили еще по чаше меда во здравие великого государя.

— Цагь дгугим стал, не шутит, как пгежде, все думает, — сказал Вяземский, — и зла в нем больше.

Еще поговорили о том о сем.

На дворе залаял цепной пес. В дверях раздался настойчивый стук. Опричники посмотрели друг на друга. Никита Одоевский побледнел.

— Неужто от царя?

Малюта молча поднялся с места, снял с гвоздя связку ключей, пристегнул их к поясу и стал медленно спускаться по крутой лестнице.

Послышались приветственные возгласы. Снова заскрипели лестничные ступени. В комнате появился Малюта, а с ним низенький щуплый старичок с живым и умным лицом.

— Аникей Федорович в гости к нам, — сказал Скуратов, изобразив на своем лице радость. — И кстати угадал. Праздник у Машеньки, родилась сегодня. Товарищи, — он показал на опричников, — поздравить пришли.

Осторожный Малюта кривил душой — день рождения Машеньки давно миновал. «Не обнесли бы перед царем, будто мы здесь изменные дела замышляем», — пришло ему в голову.

Аникей Федорович поклонился. Он дышал тяжело: лестница его утомила. Опричники вежливо ответили. Царь любил и жаловал Строганова.

— Сколько же ей минуло, твоей Машеньке, Григорий Лукьяныч? — спросил купец с ласковой улыбкой.

— Двенадцать годочков, скоро заневестится.

Аникей Федорович полез в кошель из замши, висевший на поясе с левого боку, и вынул белую холщовую тряпочку.

В тряпочке оказались золотые серьги, а в них, на подвесках, граненые рубины, большие, как желуди.

— Мой поминок53, Григорий Лукьяныч, — сказал Строганов, отдавая серьги. — И пожелай ей здоровья и хорошего жениха… Денек сегодня бог послал пригожий. В небе облачка нет, тихо, и солнышко яркое.

Малюта Скуратов подарок принял, поблагодарил. Старика Строганова опричники усадили в красный угол под иконами.

— С просьбишкой я к тебе, Григорий Лукьяныч, — сказал, отдышавшись, Аникей Федорович. — Помоги. Хочу государя Ивана Васильевича увидеть и с ним говорить по тайному делу.

— Болеет царь, — скорбно вздохнул Скуратов, — вторую неделю к себе никого не пускает. Почему челобитную царю в приказ не подашь?

— Боюсь я через приказных. Дело тайное.

Малюта подумал.

— Аникей Федорович, а ежели тебе о своем деле нам поведать, может быть, и поможем вместе-то?

Строганов окинул гостей быстрым взглядом. Он знал опричников, знал их силу при царском дворе.

— Что же, ежели так, спасибо… Тесно нам, купцам, на Руси. Свои товары в заморье просятся. А немецкие товары, ежели через наши руки пойдут, — большой прибыток. Нарва нас, купцов русских, вот как выручала, а теперь ляхи и шведы морской ход закрыли. Мне море нужно. Морем я куда хочешь товары повезу. А попробуй через Литву, сухопутьем — рожки да ножки останутся.

— А Студеное моге, газве не моге? — спросил Афанасий Вяземский.

— Море-то море, да далече оттуда кораблям плыть. В летнее время и то опасно, а зимой не приведи бог… и разбойники стерегут.

— Чего ты хочешь, Аникей Федорович, никак в толк не возьму? — развел руками Малюта.

— А вот чего. — Строганов поднялся с лавки. — Надо бы батюшке-царю Ивану Васильевичу корабли с ратными людьми и с пушками завести для бережения мореходов, что в Нарву к нам с немецким товаром идут и от Нарвы с нашим товаром… У меня служит иноземец Карстен Роде. Раньше он доньские корабли по морям водил и в морских боях бился. Он меня и надоумил. Говорит, для начала ему два больших корабля надобны, а другие он сам будет с боя брать. Дело-то для государя прибыльное. Царю в доход каждый третий корабль пойдет и с каждого взятого с бою лучшая пушка. — Строганов помолчал. — Я на два корабля денег дам. И наряд мой, и мореходов своих пошлю… Пусть попробует Карстен Роде, повоюет.

— А от царя что тебе потребно, ежели деньги свои даешь?

— Дозволения его царской милости. Морехода Карстена Роде надо на царскую службу взять и бумагу ему дать за царской печатью. Как в других государствах делают.

— Мореходы у тебя откуда, тоже из немцев?

— Свои, природные русские, с разных городов, а более из Двинской земли.

— Дело нужное, Григорий Лукьяныч, — сказал внимательно слушавший Алексей Басманов. — Надо бы царю пересказать не откладывая. А мы, ежели надо, поддержим.

— И то верно, — согласился Малюта. — Завтра великому государю все обскажу.

— Спасибо, Григорий Лукьяныч. Вам, царским помощникам и слугам, премного благодарствую, — поклонился Строганов вельможам.

Сказав еще несколько слов, Аникей Федорович стал прощаться.

— Вы уж не взыщите со старика, восьмой десяток пошел, в застолье тягостно мне, кости на покой просятся.

Малюта Скуратов вышел его провожать.

— Поможешь, Григорий Лукьяныч, вот те крест, — Строганов взял в руки железный крест, висевший на шее, и поцеловал его, — Машеньке на приданое тысячу рублей отвалю. Ежели на расходы деньги надобны, или, скажем, соболя, или другое, только скажи.

— Ладно, сделаем, — добродушничал Малюта, — не забудь свои посулы!

Аникей Федорович взобрался в колымагу, дожидавшуюся его у ворот царского двора, и приказал слугам ехать в Москву. И все же, несмотря на обещания опричников, он не был уверен в успехе. Хоть и близок Малюта к царю, однако не его как будто бы дело о купцах печись.

«Попрошу Ивана Михайловича Висковатого. Он надежнее про все царю обскажет, — думал Строганов, трясясь по ухабам. — А Малюта Скуратов ежели перечить не будет, и то ладно».

Проехав слободскую заставу, он заметил на высоком колу человеческую голову. Голова высохла, обнажились кости. На ветре она вертелась, пристукивая, словно сломанное колесо на телеге.

Глава шестнадцатая. «Я ВИЖУ ТВОЮ ВЕРНУЮ СЛУЖБУ И НАГРАЖУ ЗА НЕЕ»

С первых же дней на заседании Люблинского объединительного сейма 1569 года между поляками, литовцами и русскими возникли ожесточенные споры.

Поляки требовали политического союза Литовского государства с Польским, основанного на старых актах: Польша и Литва должны составить единое государство. Литовско-русские вельможи возражали.

С особым вниманием была выслушана речь литовского гетмана Яна Хоткевича, доказавшего, что Польша не имеет никакого права требовать соединения Польши и Литвы в одно государство.

— Наши предки никогда не соглашались стать холопами и соединиться с вами на основании старых записей, — сказал в заключение гетман, обращаясь к польским панам. — И мы не желаем этого… До сего времени мы были свободны и, я надеюсь, останемся свободными до конца.

Слово Яна Хоткевича одобрили все литовские и русские вельможи на сейме. Выступая вслед за гетманом, они утверждали, что потомки Ягайлы, а значит, и теперешний польский король Сигизмунд-Август не имели права наследовать литовское княжество.

Польские представители настаивали на немедленном и безоговорочном объединении. Их рьяно поддерживало многочисленное католическое духовенство, всегда тянувшее сторону Польши.

Литовцы соглашались на объединение с поляками, но не на таких условиях, каких желали в Польше.

— Король должен свободно избираться как в Польше, так и в Литве! — кричали с мест литовцы и русские54.

— Сеймы раздельные у вас и у нас!

— В Литовском государстве остаются все русские области!

— Государственным языком остается русский!

— Границы Литвы должны быть прежними, без изменений!

Развязка наступила в первый воскресный день великого поста. В ответ на непреклонное требование польского панства слить представителей обоих народов в общий польско-литовский сейм литовско-русские вельможи решили больше не участвовать в заседаниях и разъехались по домам.

Однако за полное объединение Литвы и Польши стояла военная сила Литовского княжества — среднее и мелкое литовское и русское дворянство, в большинстве своем принявшее католичество. Опираясь на них, польское правительство решило заставить литовских вельмож пойти на объединение.

Коронные советники заседали непрерывно. Наконец решение было принято. Оставалось главное — склонить короля Сигизмунда на строгие меры. Все знали, что король питал нежные чувства к своей вильненской родне и благожелательно относился к чаяниям литовцев.

Коронный маршал Ян Фирлей, архиепископ Гнезненский, епископ краковский и канцлер Польского государства Валента Дембинский стояли перед закрытой дверью королевских покоев, не решаясь ее открыть. За дверью слышался женский визг, смех и веселые голоса.

— Ваша эксцеленца, — зашептал коронный маршал архиепископу, — вы войдете первым. Ради вас его величество прервет свои забавы.

— Да, да, ваша эксцеленца, его величество любит и уважает вас, — поддержал канцлер.

Архиепископ промолчал. Он сегодня видел дурной сон и не знал, на что решиться. Выгодно ли ему сейчас нарушить королевское веселье и не разгневается ли на него король?

— Может быть, мне войти первым? — вызывающе спросил краковский епископ Филипп Падневский, придвигаясь к двери.

Архиепископ гневно взглянул на него. В это тяжелое для католической Польши время два главных иерарха польской церкви враждовали между собой. Архиепископ Яков Уханский явно склонялся к протестантской церкви, надеясь, в случае если протестанты возьмут верх, стать независимым от римского папы, главой польского духовенства.

Король Сигизмунд-Август также благоволил протестантам и едва сам не покинул лоно католической церкви.

— Ваша эксцеленца, мы навсегда можем потерять литовско-русское княжество, если сейчас не проявим необходимую твердость, — волновался коронный маршал. — Ждать нечего, король может развлекаться бесконечно.

— Хорошо, — сказал архиепископ, — да поможет нам бог. — И, распахнув дверь, он решительно шагнул в комнату.

За ним вошли маршал Ян Фирлей, канцлер Дембинский и Филипп Падневский.

В кабинете короля шла игра в жмурки. Сигизмунд-Август, король польский, с завязанными глазами гонялся за придворными дамами. В тот момент, когда архиепископ открыл дверь, король схватил в охапку пани Алоизу, полную молоденькую женщину, и стал ее целовать.

Две другие дамы засмеялись, захлопали в ладоши и закричали:

— Браво, браво, ваше величество!

Увидев в дверях нахмурившего брови архиепископа в черной сутане, пани Алоиза что-то шепнула королю в самое ухо.

Сигизмунд-Август снял повязку с глаз и с неудовольствием взглянул на вошедших.

— Ваше величество! — сказал архиепископ, стараясь не смотреть на женщин. — Я прошу несколько минут вашего внимания.

— Нельзя ли отложить на завтра, ваше священство? — просительно сказал король. Его длинное лицо еще больше вытянулось.

— Никак нельзя, ваше величество. Важные государственные дела требуют немедленных действий.

Король с сожалением посмотрел на придворных дам и вздохнул:

— Придется нам сделать перерыв, мои прекрасные пани. Прошу вас, подождите в моей спальне… Прекрасные пани не дают мне ни за что взяться, хотя бы я и хотел, — сказал он, улыбаясь, когда женщины скрылись за дверью. — Садитесь, ваши священства, садитесь, панове.

Он вытер вспотевший лоб кружевным платком, по-стариковски, частыми шажками подошел к бархатному креслу и с кряхтением опустился в него.

Архиепископ сел в кресло напротив королевского, канцлер — рядом с архиепископом. Епископ краковский сел поодаль. Коронный маршал, несмотря на приглашение короля, остался стоять.

Яков Уханский внимательно посмотрел на короля. Сигизмунду-Августу было под пятьдесят, но выглядел он почти дряхлым. Лицо нездорового, желтоватого цвета, в резких морщинах. Глаза слезились, руки заметно дрожали.

За два последних года он постарел еще больше.

— Ваше величество, — тихо начал архиепископ, — вы последний король из рода Ягеллонов, правившего Польшей почти два столетия. У вас нет наследников. Когда призовет вас всевышний, — архиепископ поднял глаза к потолку, — прекратится связь литовского государства с польским. Вы должны…

— Я передал Польскому государству свои наследственные права на Литву и русские земли, — поморщился король. — Что же еще вам нужно? — Он пощипал полуседую бороду, пригладил усы.

— Нужна уния, ваше величество, — вмешался канцлер. — Передача наследственных прав Польше оспаривается литовцами.

— Литовцы и русские покинули сейм, и объединение опять повисло в воздухе, — сказал архиепископ. — Царь и великий князь Московии и всея Руси Иван Васильевич…

При этих словах Сигизмунд поднял голову и блеклыми глазами уставился на архиепископа.

— Царь? Он не царь, а князь. И почему он зовется «всея Руси»? — слабым голосом сказал король. — Я называюсь королем Польским, великим князем Литовским и Русским и имею такие же права на русские земли, как и он. Московит не по чину величает себя. Я запретил раз и навсегда называть его русским великим князем. Пусть он будет только московским.

Архиепископ и сановники удивились столь длинному словоизлиянию короля.

— Вы устали, ваше величество, — пожалел коронный маршал, заметив тяжелое дыхание Сигизмунда. — Вам не надо утомляться.

— Великий князь московский, — подчинился королю архиепископ, слывший в придворных кругах тонким политиком, — хочет возвратить принадлежавшие его предкам русские города Витебск, Киев и Минск и даже всю Волынь, Подолию и Галицию. Другими словами, он требует все русские земли, входящие в Литовское княжество.

Король поднялся с кресла. Он вспомнил разговор с Николаем Радзивиллом в Вильне.