«Господин контр-адмирал Грейг. С благополучным вашим прибытием с эскадрою в наши порты, о чем я сего числа и уведомиласъ, вас поздравляю и весьма вестию сею обрадовалась. Что ж касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы господину фельдмаршалу князю Голицыну в С.-Петербург, и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что служба ваша во всегдашней моей памяти, и я не оставлю вам дать знаки моего к вам доброжелательства. Екатерина, мая 16, 1775 года, из села Коломенского, в семи верстах от Москвы».

И вот наконец это свершилось: тяжелейшее из всех поручений Грейга было завершено, а «всклепавшая на себя имя Елизаветы» водворилась в каземат Алексеевского равелина.

Когда фельдмаршал Голицын приступил в первому допросу этой опасной особы, он сразу понял, что имеет дело с прожженной авантюристкой. И еще он понял, какое сильное влияние она могла иметь на людей, чем пленяла мужчин. В ней была отвага и сила духа, пусть надломленные случившимся, но еще достаточно сильные, чтобы помогать ей держаться так, как она держалась.

Вообще, черт ее знает, что в ней было такого, от чего князь Голицын чувствовал себя неловко, сидя в ее присутствии, от чего ему все время хотелось встать пред ней во фрунт!

Глупости, конечно. И ни в какой фрунт он не встал, а продолжал вести допрос вежливо, но строго.

А впрочем, она первая начала разговор, спросив с ледяным выражением:

— Скажите мне: по какому праву здесь так жестоко обходятся со мной? По какой причине меня арестовали и держат в заключении?

— Сударыня, вам надлежит прямо и неуклончиво отвечать на все, о чем я буду спрашивать. Задавать вопросы вам не дозволено, — со всей возможной суровостью отвечал Голицын. — Итак, приступим. Как ваше имя?

— Елизавета, — не замедлилась с ответом пленница.

— Кто ваши родители?

— Не знаю.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три года.

— Какой вы веры?

— Я крещена по греко-восточному обряду.

— Кто вас крестил? Где вы провели детство? Кто смотрел за вами?..

Вопросы следовали один за другим, и «всклепавшая на себя имя» отвечала четко, без задержки. Князь Голицын выслушивал ее историю, даже не подозревая, что именно ему теперь отведена роль очередного (о, их было в жизни этой женщины много!) султана Шахрияра. Да, Шахерезада на ходу сочиняла очередную сказку из цикла «Тысячи и одной ночи»!

Теперь выходило, что она под присмотром няньки Катерины жила в Киле. Оттуда ее в девятилетнем возрасте взяли какие-то незнакомцы и отвезли в Петербург под предлогом встречи с родителями. Однако отправили девочку невесть куда, на персидскую границу, и там поместили под присмотром образованной старушки, которая была туда сослана якобы Петром III. Здесь Елизавета выздоравливала после того, как ее отравили неизвестные люди, а заодно выучилась по-русски, да вот беда — затем забыла родной язык. Через год нянька Катерина с помощью какого-то татарина смогла бежать вместе с воспитанницей в Багдад. Князь Гали, персиянин, перевез девочку в Исфахан, где она получила блистательное (!) образование под руководством француза Жана Фурнье. Именно князь Гали впервые сказал ей, что она законная дочь русской императрицы Елизаветы Петровны. Когда ей было семнадцать, князь Гали перевез ее (через всю Россию, с заездом в Петербург) в Берлин, затем в Лондон. Он выдавал девушку за свою дочь, отчего ее называли принцессой Али, а на европейский лад Алиною. Здесь князь расстался со своей протеже, одарив ее огромной суммой денег и назначив единственной наследницей всех своих баснословных сокровищ. Из Лондона Алина отправилась в Париж, затем в Германию, чтобы купить графство Оберштейн в Голштинии. Здесь ее женихом стал князь Лимбург, однако ради получения бумаг о своем происхождении Елизавета решила приехать в Россию и представиться императрице. Чтобы зарекомендовать себя, она еще заранее через министра иностранных дел Голицына отправила Екатерине записку о состоянии торговых дел между Россией и Персией и предложения по развитию этой торговли. Елизавета мечтала получить титул, который позволил бы ей выйти за Лимбурга, владетельного князя Священной Римской империи. Однако поездка отменилась, потому что Елизавета стала добывать деньги для своего жениха, который собирался выкупить для нее графство Оберштейн. Для этого она решилась ехать в Константинополь, к князю Гали, предварительно побывав в Венеции под именем графини Пиннеберг. Знакомство с Радзивиллом было нужно лишь для того, чтобы заручиться рекомендательным письмом для поездки. Шторм занес ее в Рагузу. Там она ждала султанского фирмана, однако получила анонимное письмо, где было сказано, что она может спасти жизни многих людей, если сделается посредницей при заключении мира между Турцией и Россией. К письму был приложен запечатанный конверт на имя графа Орлова, находящегося в Ливорно.

— Я, — рассказывала далее Шахерезада, не сводя с Голицына чуть косящего, но предельно искреннего взора, — вскрыла этот конверт и нашла в нем письмо от имени какой-то Елизаветы Всероссийской и проект воззвания к экипажу русского флота, находящегося под его командой. Поскольку я никогда ничего подобного не видела, то из чистого любопытства сняла копии с этих бумаг, а потом вновь запечатала конверт и отправила в Ливорно.

Затем я уехала в Рим в сопровождении двух дворян из свиты Радзивилла, Доманского и Чарномского. Но в Риме мне делать было нечего, я решила вернуться в Оберштейн, однако Иван Христенек привез мне приглашение в Пизу от графа Орлова. Я решила там побывать. Когда я там появилась под именем графини Селинской, Орлов немедля явился ко мне и предложил свои услуги, а также пригласил в Ливорно. Там меня пригласили на адмиральский корабль посмотреть маневры, но арестовали.

Голицын только головой покачал. Эта особа была одной из величайших актерок своего времени. Это сразу видно. Она талантливо строила из себя полную дурочку, однако императрице надобно было знать имена тех, кто участвовал вместе с ней в заговоре с целью возведения ее на престол!

— Вы должны сказать, по чьему научению выдавали себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны.

Пленница вскинула брови с выражением величайшего недоумения:

— Я никогда не была намерена выдавать себя за дочь императрицы. Мне рассказывал об этом князь Гали в раннем моем детстве, однако я сама никогда этого не утверждала. Я говорила своим друзьям: «Да принимайте меня за кого вы хотите: пусть я буду дочерью турецкого султана, или персидского шаха, или русской императрицы, я и сама ничего не знаю о своем рождении».

Допросы продолжались. Голицын уговаривал пленницу раскаяться и поведать всю правду. Она твердила свое и передала фельдмаршалу письмо к Екатерине. Шахерезада умоляла императрицу смягчиться и назначить ей аудиенцию, где она лично разъяснит ее величеству все недоразумения и сообщит очень важные для России сведения. Письмо было по-французски и подписано одним словом: Елизавета.

Императрица пришла в негодование. Она решила, что пленница, подписываясь одним именем, как положено владетельной особе, пытается доказать царственность своего происхождения.

— Эта наглая лгунья продолжает играть свою комедию! — воскликнула Екатерина.

Ну что ж, она была совершенно права. Комедия продолжалась, причем случайные зрители, которые на нее попадали, оставались в полном впечатлении правдоподобия действа.

Так, однажды вместо Голицына в Алексеевский равелин явился секретарь следственной комиссии Ушаков. Он объявил заключенной, что пора прекратить упорствовать во лжи, не то к ней могут быть употреблены крайние меры. Вернувшись к Голицыну, Ушаков с пеной у рта принялся уверять, что пленнице, несомненно, нечего больше сказать, что в ее показаниях одна только чистая правда…

Итак, обольстительная сила личности и пре лести Шахерезады продолжала действовать!

Голицыну ничего не оставалось, как ужесточить режим.

— Отберите у арестантки все, кроме постели и самого необходимого платья, — приказан он смотрителю Алексеевского равелина. — Пищи давать ей столько, сколько нужно для поддержания жизни. Пища должна быть обыкновенная арестантская. Служителей ее не допускать к ней. Офицер и двое солдат должны день и ночь находиться в ее комнате.

Шахерезада рыдала два дня и две ночи, потом обратилась к Голицыну с письмом, в котором, как она уверяла, она наконец-то рассказала всю правду о себе.

Вот это письмо:

«Я черкешенка и принадлежу к одному из древнейших и знаменитейших родов горских князей — роду Гамета. Я родилась в горах Кавказа, а воспитывалась в Персии. По достижении совершеннолетия оставила я страну моего воспитания, чтобы при помощи русского правительства приобрести полосу земли на Тереке. Здесь я намерена была посеять первые семена цивилизации посредством приглашенных мною к поселению французских и немецких колонистов. Я намеревалась образовать таким образом небольшое государство, которое, находясь под верховным владычеством русских государей, служило бы связью России с Востоком и оплотом Русского государства противу диких горцев. Посредством графа Орлова я надеялась получить согласие императрицы, для чего и вошла с ним в сношения… Он меня ввергнул в погибель. Я не сделала ему никакого зла и от всего сердца прощаю ему. Ножное честолюбие никогда меня не увлекало: мне равно хорошо известны и большой свет, и простонародье, стало быть, нечего мне было гоняться за призраками».

Бедная Шахерезада…

На эту новую сказку Голицын только головой покачал и устроил узнице очную ставку с Доманским. Шляхтич признался, что в разговорах с ним она и впрямь называла себя дочерью Елизаветы Петровны.

Шахерезада бросила на него только один взгляд, но какой!..

— Никогда и ничего подобного серьезно я не говорила и никаких мер для распространения слухов таких не предпринимала! — отчеканила она.

Доманский опустил голову. В раскосых глаза Шахерезады мелькнуло странное выражение. Голицын подумал было, что это жалость, но с чего бы вдруг?..

— А впрочем, — пожав «плечами, снисходительно сказала вдруг узница, — Доманский беспрестанно приставал ко мне со своими несносными вопросами: правда ли, что я дочь императрицы? Он надоел мне, и, чтоб отделаться от него, быть может, я сказала ему в шутку то, что он теперь говорит. Теперь я хорошенько не помню.

Голицын опустил голову, чтобы скрыть восхищение, которое невольно промелькнуло в его лице. Теперь он понимал, почему Шахерезада постоянно отказывается от брака с Доманским, о котором тот униженно молил даже в заточении. Теперь понимал, почему высокомерно называет его «жалким человеком»!

Да, эта женщина была сильнее всех своих мужчин, вместе взятых!

Между прочим, это испытал на себе и граф Орлов.

Да-да, однажды он побывал в Алексеевском равелине. Неведомо, сделал ли он это по собственной воле, хотя едва ли. Наверняка императрица настояла, чтобы он склонил к покаянию бывшую любовницу.

Свидание состоялось tete-a-tete и явилось для графа тяжким испытанием. Тюремщик слышал, как пленница топала ногами и кричала на гостя. Разумеется, разговор шел не по-русски, но тюремщик запомнил одно выражение: «О Dio mio!»

Наконец граф выскочил вон из камеры. Несколько мгновений постоял с опущенной головой, а когда вскинул ее, лицо его ровно ничего не выражало. Размеренной поступью он удалился.

Больше они не видались.

Допросы шли своим чередом, хотя и видно было уже давно, что толку от пленницы не добиться. Однажды фельдмаршал Голицын решил поймать ее на байках о воспитании в Персии и спросил, знает ли она восточные языки.

— Да. я знаю по-персидски и по-арабски, — гордо отвечала Шахерезада.

— Не сможете ли вы написать мне на этих языках несколько фраз, которые я вам скажу по-французски?

— С большим удовольствием, — отвечала пленница и, взяв перо, написала продиктованную фразу непонятными фельдмаршалу буквами. Потом пояснила: — Вот это по-арабски, а вот это по-персидски.

На другой же день князь Голицын показал бумагу знатокам восточных языков. Отыскать таких людей не составило труда в Коллегии иностранных дел и в Академии наук. Однако люди сведущие — а их было несколько — единогласно объявили, что ни к арабскому, ни к персидскому языку письмена сии не имеют отношения.

— Что это значит, сударыня? — сурово во просил Голицын.

— Это значит, — насмешливо отвечала Шахерезада, — что спрошенные вами люди не умеют читать ни по-персидски, ни по-арабски!

«Действовать на ее чувство чести и стыд совершенно бесполезно, — доносил Голицын императрице после сего разговора. — Одним словом, от этого бессовестного создания ничего не остается ожидать. При естественной быстроте ее ума, при обширных по некоторым отраслям знаний сведениях, наконец, при привлекательной и вместе с тем повелительной ее наружности нимало не удивительно, что она возбуждала в людях, с ней обращавшихся, чувство доверия и даже благоговения к себе». При этом фельдмаршал присовокупил: «Пользующий ее доктор полагает, что при продолжающемся постоянно сухом кашле, лихорадочных припадках и кровохаркании жить ей осталось недолго…»

…Да, Шахерезада готова была рассказывать свои сказки сколь угодно долго, однако наступила ей пора прекратить дозволенные речи.

В ноябре она родила сына. Как эхо часто бывает с больными чахоткой, состояние ее после разрешения от бремени ухудшилось. К ней пришел православный священник, знающий по-итальянски. Он принужден был впоследствии открыть тайну исповеди, однако это ничего не прояснило. Шахерезада уверяла, задыхаясь, что у нее не было никаких преступных замыслов, а значит, не могло быть и соучастников. Она клялась при этом Богом… Ну что ж, она ведь в жизни ни во что не верила и могла клясться чем угодно!

4 декабря 1775 года она покинула этот мир и унесла с собою все свои неоткрытые тайны.

Те же солдаты, которые бессменно стояли при ней на часах, выкопали во дворе Алексеевскою равелина глубокую яму и без всякого обряда зарыли в нее тело «всклепавшей на себя имя Елизаветы».

Судьба спутников Шахерезады сложилась не столь трагично, как можно было ожидать. Слуг отпустили. И Доманский, и Чарномский были помилованы и высланы «в свое отечество с выдачею им вспомоществования по сто рублей каждому и под клятвою вечного молчания о преступнице и своем заключении». Как ни странно, одним из доводов для помилования сообщников самозванки стало то, что они были «увлечены страстью к ней». Да, именно любовь смягчила Екатерину, которая решала судьбу злосчастных шляхтичей. И именно любовь ожесточила императрицу, когда она отвернулась от человека, который завлек авантюристку «Елизавету» в сети.

В день подписания Кучук-Кайнарджийского мирного договора в июле 1774 года граф Алексей Орлов получил титул Чесменского, похвальную грамоту, серебряный сервиз и шестьдесят тысяч сребреников в рублевом эквиваленте. В Царском Селе в его честь был воздвигнут памятник из цельного куска уральского мрамора (мармора, как писали в те поры!), а на седьмой версте от Петербурга поставили, в ознаменование Чесменской победы, церковь Иоанна Предтечи, при ней — Чесменский дворец, выстроенный в восточном стиле. Однако императрица настолько явно не желала видеть героя Чесмы (и Ливорно!), что тот более не показывался в Петербурге и жил в Москве до последних лет царствования Екатерины. Вел он жизнь столь разгульную, что о ней еще и в последующем столетии ходили предания.

Чем же объяснялась подчеркнутая холодность императрицы к человеку, который столь блистательно исполнил ее поручение? Видимо, Екатерине как женщине было отвратительно то чрезмерное усердие, которое проявил Алексей Григорьевич. Может быть, было бы довольно, когда бы Орлов просто выкрал, тайно захватил Елизавету Всероссийскую?

Да, наверное, и впрямь справедливо рассудила судьба, что эта великая лгунья сама стала жертвой бесстыдной лжи. Но это была ложь о любви, оттого так тяжело понять и простить Алексея Орлова. И даже императрица, которая была ему столь многим обязана, не вернула ему милости.

А может статься, тут не обошлось без обыкновенной женской ревности…

Граф Алексей Григорьевич о судьбе своей любовницы и жертвы ничего не знал и знать не желал. И разумеется, он не ведал о судьбе своего сына! А между тем этого ребенка крестил генерал-прокурор князь Вяземский и жена коменданта крепости Чернышева. Мальчику дали фамилию Чесменский, назвали его Александром. Александр Алексеевич Чесменский служил в конной гвардии и погиб молодым.

Десять лет спустя, после того как в Алексеевском равелине умерла обольщенная графом Орловым самозванка, в 1785 году была привезена в Москву подлинная Елизавета-Августа Дараган, также оставшаяся в документах под фамилией Таракановой и порою, в рассказах людей несведущих, подменявшая собою «принцессу Владимирскую». Эта Елизавета-Августа была помещена под именем Досифеи в московский Ивановский монастырь, который предназначался «для призрения вдов и сирот знатных и заслуженных людей». Там она жила в полнейшем уединении, даже церковное богослужение совершалось для нее одной. При этом она имела отдельный, богатый и изысканный стол и особые места для прогулок. На ее содержание отпускалась казначейством значительная сумма. В смирении и безропотности она прожила до 1808 года.

Слухи о ней, конечно, ходили по Москве, и граф Алексей Орлов пребывал в убеждении, что в Ивановском монастыре, совсем недалеко от него, доживает свой век жертва его предательства, другая Елизавета… Должно быть, неприятные воспоминания все же тревожили его временами, потому что он до конца жизни своей никогда не ездил мимо Ивановского монастыря, а если все-таки непременно нужно было проехать, то делал изрядный крюк.

Несколько лет спустя после описываемых событий некий человек по имени Григорий Винский[13] за какую-то неблаговидную историю был на время заключен в одну из камер Алексеевскою равелина Петропавловской крепости. От нечего делать он бродил по своему новому обиталищу, осматривая его, и вдруг увидел, что на оконном стекле нацарапаны алмазом слова:

«О Dio mio!»

Разумеется, слова эти ничего ему не говорили, а между тем ими закончилась последняя сказка Шахерезады.