Алексей, шум в ушах которого постепенно стихал, так что он начинал различать не только звуки, но и слова, оторопел.

С чего противник взял, что он хорошо владеет шпагою? Он прекрасно знал, что был фехтовальщиком хоть и не самым дурным благодаря молодости, увертливости, крепкой руке и сильным легким, но не слишком умелым.

Сыскать приличного учителя в деревенской глуши было невозможно; Алексей накрепко усвоил те уроки, которые некогда давал ему отец, учившийся в свое время у самого Сивербрика [23], однако понимал: этого безнадежно мало, чтобы одолеть противника, в коем все, от франтовато повязанного шарфа до наглой повадки, изобличало уверенность в себе и своей смертоносной силе.

И Алексей, у которого и шпаги-то не было, Огюсту еще предстояло ее где-то раздобыть, с каждой минутой отрезвления все более ужасался и впрямь, куда он полез? — однако воротить события назад уже было невозможно, приходилось подчиняться судьбе.

Что-то слишком уж часто ему приходилось это делать! Между тем новоявленные секунданты, Огюст и Жан-Поль, с новыми своими ролями смирились мгновенно и развернули бурную деятельность по устройству сей дуэли.

Каким-то образом избавившись от бесчувственного тела мадам Шевалье (у Алексея было такое впечатление, что ее просто сунули куда-то в темный угол, словно надоевшую, уже ненужную вещь), Жан-Поль мигом обежал окрестности и сообщил, что буквально в пятидесяти шагах от собора имеет место быть подходящий пустырь.

Поскольку прохожие отозвались-таки на призывный звон колоколов и расточились по церквам, улицы сделались безлюдны, лишних свидетелей не будет.

Кроме того, Рига всегда тщилась прославиться не в качестве какой-то там заштатной российской провинции, а одного из центров европейского просвещения.

В Европе же дуэли пользовались огромной популярностью, поэтому смело можно было ожидать, что и в Риге помехи назначенному смертоубийству ни в коем случае не случится.

Все это время Алексей и его противник мерили друг друга делано равнодушными взглядами, однако порою в желтых глазах проскальзывало откровенное недоумение. Причины его Алексей не мог объяснить, да и не до того ему было, он силился скрыть собственное удивление: почему все-таки наглец в белом шарфе назвал его рыцарем-убийцей?

Неужели?.. Ну конечно! Алексей даже содрогнулся, когда объяснение наконец-то постучалось в его глупую головушку: а ведь этот незнакомец откуда-то знает об убийстве генерала Талызина.

И знает, кто именно его убил, — вернее, кого считают убийцей. Но если так… если так, значит, проныра Бесиков не поверил в гибель преступника посреди разгулявшейся Невы.

А может быть, кто-то стал свидетелем бегства Алексея? Или караульный офицер на петербургской заставе оказался более внимателен, чем хотелось бы мадам Шевалье, и обратил-таки внимание на несоответствие документов: паспорт для пересечения границы был выписан на три лица, в карете же явно находилось четверо…

Нет сомнения: щедрая мзда на время лишила караульного возможности считать до четырех, но лишь на время!

Итак, бегство Алексея открыто. И сейчас ему надо сделать окончательный выбор: или драться, чтобы покончить со своей непутевой жизнью (о возможности иного исхода он даже и не мечтал) под личиной беглого убийцы, или попытаться открыть свои обстоятельства этому посланцу Бесикова.

Алексей, наверное, склонился бы ко второму пути, однако стоило ему только взглянуть в неистовые желтые глаза, как решимость каяться и что-то объяснять лопалась, точно мыльный пузырь.

Этот человек ненавидит его. Он ничего не захочет слушать, только на смех поднимет.

Мало что погибнешь ни за что ни про что — еще и позору перед тем натерпишься!

Нет, лучше молчать и отдаться судьбе. Едва Алексей принял свое фатальное решение, как появился, словно только того и ждал, Огюст, осторожно несший в охапке две довольно-таки длинные шпаги.

Где он их раздобыл, так и осталось для Алексея загадкою.

Незнакомец при виде оружия весьма оживился. С ухватками знатока он согнул клинок, проверяя его гибкость, померил по руке эфес и, пробуя, сделал целую серию мелких проворных уколов в белый свет, однако улыбка, заставившая его ощерить острые белые зубы, показывала, что в воображении видит он перед собою действительного противника и еле сдерживает желание обрушить на него всю мощь своего мастерства.

При этом он иногда косился на Алексея, и тот спохватился, что стоит как дурак, хотя ему надобно тоже опробовать оружие.

Подражая противнику и тщась вспомнить отцовские уроки, он взял вторую из принесенных Огюстом шпаг — и брезгливо передернулся, увидав, что конец клинка запачкан в чем-то темном.

Итак, это было опытное орудие человекоубийства! Чья-то кровь засохла на клинке… брр, какой кошмар!

— Ну что ж, начнем, господа? — скучным голосом спросил Огюст, не глядя на противников.

— Чего, в самом деле, время тянуть? Защита чести не терпит отлагательств!

— И то, — охотно согласился желтоглазый.

— Только, может быть, сначала познакомимся, сударь?

— С кем, так сказать, имею честь и все такое?

Алексей только и смог, что растерянно моргнул. Как то есть — познакомимся? Разве желтоглазый не знает, с кем имеет дело? Неужто Бесиков не сообщил своему посланному имени разыскиваемого преступника?

— Ну, чего уставились? — по-своему истолковал его ошеломленное молчание противник.

— Рекомендуюсь — капитан Яков Скарятин. — Он со значением вглядывался в лицо Алексея, словно ожидал от него какой-то реакции. Не дождавшись, нетерпеливо передернул плечами:

— Да ваше-то имя каково, милостивый государь?

Алексей тупо молчал, пока еще не в силах заново оценить происходящее.

— Да пес ли мне в вашем имени? — не выдержал в конце концов Скарятин.

— В самом деле — чего зря время терять?

— Сразимся, et apres nous le deluge [24], как сказал какой-то французишка.

— В позицию! И, отсалютовав, он стал ан-гард.

Огюст делал нетерпеливые знаки Алексею, и тот безотчетно принял начальную позицию.

Огюст развел противников. Но вот те снова начали сходиться, сперва медленно, еще присматриваясь — нет, словно бы принюхиваясь друг к другу, как если бы острия их шпаг были длинными, чуткими звериными носами.

“Ан-гард, секунда, торс, полукруг, выпад, кварта”, — четким, бесстрастным голосом принялся отсчитывать кто-то в голове Алексея, и тот с изумлением узнал голос отца. Ну да, это все названия приемов фехтования, однако еще отнюдь не бой.

Между тем Скарятин с полушага сделал дегаже и прямой удар, не проколов насквозь Алексея с первой же попытки только потому, что тот успел крутануть кистью полукруг и отвести острие шпаги противника. Успел только чудом: не мастерством, не знанием — жаждой жизни!

— Отбито! — выкрикнул Огюст, бросив на Алексея одобрительный взор.

— Повезло! — запальчиво выдохнул Скарятин.

— А впрочем, j'en suis charmee [25], сударь!

Алексей стоял, с трудом переводя дух, хотя бой, по сути, еще и не начался.

Острие шпаги Скарятина едва не вонзилось ему прямиком в сердце, даже слегка, самую чуточку, почти невесомо царапнуло левый сосок, но не эта воображаемая, хотя и столь близкая смерть заставила его обмереть!

Дыхание отняло внезапно промелькнувшее воспоминание.

Вот она медленно, томительно глядя в глаза Алексею, касается его плеча, словно смахивая незаметную соринку, ведет кончиками пальцев по рубашке, а потом неожиданно защемляет ноготками сосок и начинает поцарапывать, щекотать его, и горло у Алексея пересыхает, голова наполняется невнятным гулом, ноги подкашиваются.

И он ничего не видит теперь, кроме ее приоткрывшихся в слабом вздохе, вдруг пересохших губ…

Это сводящее с ума воспоминание едва не убило Алексея насмерть.

Скарятин внезапно сделал такую стремительную фланконаду с боковым нападением, что Алексей суетливо отшатнулся, запутался в ногах — и неловко завалился на спину, выставляя над собою шпагу, на которую… о господи Иисусе! — на которую вдруг натолкнулся не удержавшийся в резком выпаде противник.

Какой-то миг Алексей держал тяжесть его тела на выгнувшемся от напряжения клинке, потом рука его начала опускаться, но в этот миг Скарятин сделал нечеловеческое усилие и выпрямился — выдернул из себя острие, а точнее сказать, сдернул себя с него.

Полусидя на коленях, Алексей таращился в его удивленное, какое-то остановившееся лицо с приоткрытым влажным ртом.

Скарятин осторожно, мелко дышал, словно ему было слишком больно вбирать воздух пробитой грудью. Он шагнул назад, опустил шпагу, пытаясь опереться на нее, но клинок согнулся, и Скарятин грянулся наземь, не успев отвернуть лицо и ударившись о булыжную мостовую.

Алексей, не в силах подняться, все так же полусидел на коленях и смотрел на него, редко, медленно моргая.

Вообще все вокруг сделалось вдруг каким-то медлительным: и подергивания тела, простертого на земле, и движения Огюста, который наклонился над Скарятиным, перевернул его на спину, удовлетворенно кивнул —и зачем-то начал разматывать его белый шарф, суетливо выдергивая концы его из-под рубахи.

“Может, Огюст его этим шарфом перевязать хочет? — с усилием подумал Алексей. — Может быть, он еще жив?”

Но остановившийся взгляд желтых, навеки недоумевающих глаз свидетельствовал обратное…

Из-за пазухи Скарятина выпал какой-то бумажный клочок, не замеченный молодым французом, понесся по ветру прямиком на Алексея, и тот с вялым испугом отстранился, глядя, как спешат по пустырю Жан-Поль и заботливо поддерживаемая им мадам Шевалье.

“Они-то откуда взялись?” — удивился Алексей, вдруг ощутив, что дышит так же мелко, осторожно, как дышал умирающий Скарятин.

С отвращением сглотнул кислую слюну. Его мутило, видеть окружающий мир больше не стало сил, лег на бок, подтянув к животу коленки, и закрыл глаза.

— Что с ним? — послышался над головой равнодушный женский голос, и Алексей с трудом узнал всегда выразительные модуляции мадам Шевалье.

— Неужели тоже ранен?

— Вроде нет, — без особой уверенности, однако и без особого беспокойства — отозвался Огюст.

— Скорее так, головокружение от внезапной победы. Но возьми же шарф, Луиза.

— Давай, скорее, скорее! — жадно воскликнула она. — О, этот шарф!

— Голос ее задрожал и пресекся.

Алексей, которому от прикосновения студеных булыжников немного полегчало, чуть повернул голову и прояснившимся взором посмотрел на мадам Шевалье, которая, упав на колени, жадно комкала шарф Скарятина и прижимала его к лицу.

Черты ее были искажены почти экстатическим возбуждением, глаза туманились, губы шевелились, что-то шепча.

На лице Огюста и Жан-Поля был написан такой же восторг.

Алексей не поверил своим глазам. Потом вслушался в захлебывающийся шепот — и не поверил ушам.

— Государь… о мой император! — бормотала мадам Шевалье.

“Кто-то здесь сошел с ума, — спокойно, словно был совершенно случайным зрителем, подумал Алексей. — Может быть, я. Может быть, они. А скорее всего мы все скопом”.

Словно услышав его мысли, мадам Шевалье взглянула на него и пронзительно засмеялась:

— Ты думаешь, я сошла с ума? Наверное, да — от восторга.

С'est excellent! — Ведь ты убил, ты убил это кровавое чудовище!

Уже второй из того страшного списка палачей пал от твоей руки.

Сначала — Талызин. Теперь — Скарятин. Капитан Скарятин!

О, Алексис, тебе только кажется, что этот шарф — белый. На самом деле он обагрен кровью, потому что этим шарфом 11 марта сего года капитан ЯКОВ Скарятин задушил… задушил императора Павла.

Голос ее сорвался. Она снова уткнулась лицом в шарф и безвольно подчинилась рукам Жан— Поля и Огюста, которые с двух сторон приподняли ее, помогли встать на ноги и осторожно повели по пустырю.

Через пару шагов Огюст обернулся и деловито сказал Алексею:

— Чего валяешься? Вставай. На камнях лежать — для здоровья не полезно. Да и народу сейчас набежит. Вон, обедня кончилась.

И в самом деле — со всех сторон раздался вдруг звон колоколов, возвещавший, что во всех петушиных соборах закончились службы.

Этот звон заставил Алексея завозиться, приподняться на колени. Но он еще никак не мог совладать с закружившейся головой и замер на четвереньках.

Порыв ветерка остудил его горящий лоб и принес какую-то свернутую бумажонку. Алексей вспомнил клочок, выпавший из-за ворота скарятинской рубахи, и подобрал бумажку вялыми пальцами.

Она была исписана наклонным острым почерком.

“Рыцарь-убийца”, — бросилось в глаза. Алексей вгляделся внимательнее.

“…Дама сия всюду таскает за собою молодого человека, никому не известного ничем, даже именем, кроме своего прозвища — Рыцарь-убийца” ходят слухи, что он по уши влюблен в мадам Ш. и спуску не дает никому, кто осмелится бросить в ее сторону мало-мальски косой взгляд. Молва гласит, что он буквально на днях убил в Петербурге на дуэли небезызвестного генерала Т.”

Алексей содрогнулся и крепко стиснул записку в кулаке.

Почти невероятным усилием он заставил себя встать и, с трудом сохраняя равновесие, уставился вслед удаляющейся троице французов, отчего-то наверняка зная, что видит их в последний раз в своей такой короткой и при этом уже несусветно запутанной жизни — такой же скомканной, как эта роковая записка.

Июль 1798 года.

“Великим магистром?! Полно, да не ослышался ли я? Неужели я буду гроссмейстером Мальтийского ордена?!”

Павел даже покачнулся. Никогда не испытывал он такого восторга, как в это мгновение: даже когда столь долго чаемая корона Российской империи была возложена на его лысоватую голову.

Конечно, он испытал немало треволнений, прослышав о намерениях “дражайшей маменьки” позволить Александру обойти отца на пути к престолу, однако в глубине души никогда не сомневался, тот, кто рожден для трона, рано или поздно воссядет на него.

Престол, венец — это было то, что принадлежало ему по праву, само собой, независимо от его желания. А вот звание великого магистра… этот пьедестал Павел воздвигает для себя сам, своими собственными усилиями.

Это звание — признание его собственного величия, тут он не просто сын Екатерины и Петра III (что по-прежнему вызывает у императора тайные, но мучительные сомнения). Он просто — иоаннит Павел, не пожалевший ни страны родной, ни веры отцов для возвеличивания дела всемирного рыцарства и получивший за это высшую награду, о которой только мог мечтать!

— Я желаю немедленно видеть барона Николаи. Безбородко вскинул бровь.

Для чего, интересно знать, императору незамедлительно потребовался президент Академии наук?

Неужто желает в который уже раз углубиться вместе с ним в историю создания своей любимой игрушки — этого несусветного ордена, к которому при дворе всерьез относятся, кроме императора, один, ну два человека?