Архиепископ Феодосий одновременно и благодарил за подобающую встречу и пытливо вглядывался в каменно-кружевной Покровский собор, знаменовавший собою победу Руси над татарским Востоком. И померещилось Феодосию, что не храм стоит на рву, а девять ханов в ярких чалмах, поверженные крестом. Вспомнилась ему вековая борьба грузин с магометанами, и он решил еще настойчивее, и тайно и явно, просить помощи у патриарха Филарета.

Где-то наверху заиграла странная музыка. Феодосий перевел взгляд на Кремль. На высокой стрельчатой вышке Фроловской башни играли мелодично и замысловато огромные часы «с перечасьем». Золотые и серебряные звезды призывно мерцали на лазоревом циферблате. «Яко звезда путеводная», – мысленно перекрестился архиепископ и подал знал посольству: «Ну, в божий час!»

Греческое подворье, куда въехали вскоре грузины, помещалось в Ветошном ряду, вечно шумящем, неугомонном, пестролюдном. В разнотоварный Китай-город, конечный пункт длинных путей Запада и Востока, стремилось множество посольств в надежде на выгодные торговые и политические дела. Здесь грузинское посольство должно было ожидать вызова царя Руси и патриарха.

В этот час в Патриаршем Доме, находившемся вблизи Большого государева дворца, царила тишина. Приближенные монахи и слуги знали о привычке патриарха Филарета перед встречей с царем лично просматривать донесения, грамоты, челобитные, дела розыска. Некоторые дела он решал сам, некоторые откладывал для двойной подписки, царской и патриаршей.

Отложив несколько свитков, патриарх остановился на списке Судного приказа, в котором перечислялись жалобы: «а челобитчики бьют челом на ответчиков в разных безчестьях их…» Обмакнув гусиное перо в чернила, подчеркнул: «а называли шпынком турецким, ребенком, сынчишком боярским, мартынушком и мартыником, трусом, подговорщиком, злодеем, полкарбою…» Подумав, усмехнулся и написал: «Взять с челобитчиков пошлинных денег вдвое, дабы впредь неповадно было по неподобным делам бить челом великому государю». Потом придвинул отписку атамана Радилова и донских казаков о намерении Шагин-гирея напасть на Астрахань. Прочел и надписал: «Разрешить казакам по этому случаю покупать в украинных городах свинец и порох».

Внезапно Филарет резко отодвинул кипу свитков, выделяя донесение подьячего Приказа тайных дел, Шипулина Никифора Ивановича, вернувшегося из далекого города Львова. Нахмурился Филарет, его властное лицо приняло суровое, неумолимое выражение. Папа Урбан VIII все сильнее накладывает свою латинскую длань на церковь Западной Руси. Ныне он утвердил базилианский орден, который частью словом, а частью силой множество душ православных отторгнул от престола патриарха Московского и передал, «яко овец бессловесных», Риму.

Негодовал Филарет на Рим, а думы его уже были о другом, невеселые думы. Нелегко заставить тяглых нести многолетние непосильные жертвы. Нелегко проводить сбор пятинных денег с торговых и промышленных посадских и уездных черных людей, с их животов и промыслов, нелегко увеличивать стрелецкие посады. Без устали работает Особый приказ для сыска и возвращения закладчиков и посадских людей, сбежавших из своих посадов для избавления от тягла. Но, наперекор супостатам, крепнет Московское государство, обретает достоинство. Еще пестрят дозорные книги невеселыми отметками: «Пустошь, что была деревня… пашня, лесом поросшая… двор пуст, крестьяне сошли в мир… сбрели без вести, кормятся христовым именем, скитаются по городам». Но уже назначены на окраины воеводы и дан им наказ: засеять пустыри, строить села, учредить особый сыск беглых, для возврата их на старые места, где под надзором свозчиков обязать сооружать себе дворовые строения.

А воевод поставил сам он, патриарх Филарет, из ближних к Романовым людей. Вот на Терек поедет воеводствовать боярин Юрий Хворостинин, добрый и разумный. Против южного рубежа – Исфахан и Стамбул, а против западного – Рим.

Напоминание о Риме вновь вернуло патриарха к мысли об усилении борьбы Москвы с католическим польским королем, беспрестанно жаждущим захвата русских земель, присвоения престола московского.

Боярская дума все настойчивее требовала идти войной на Польское королевство. Но Филарет понимал, что нет еще военной силы, способной на открытый бой с королем польским, за спиной которого неистовствует Рим.

Много об этом было думано и передумано. Вот поэтому вчера без особенной задержки были впущены в Москву послы Густава-Адольфа, короля шведского, ревельские штатгальтеры Броман и Унгерн. Не менее своевременным было прибытие в Москву послов шаха Аббаса – Булат-бека и Рустам-бека. С ними разговор учинится о торговых делах и «чтобы заодно стоять против турецкого султана»… Но с чем явились грузины? Вновь просить помощь? Но до помощи ли сейчас?

Филарет резко ударил молоточком. Неслышно открылась боковая дверца, и вошел стряпчий. Он выжидательно остановился на пороге. Выслушав, что от вологодского архиепископа уже вернулся подьячий Шахов, Филарет приказал: ввести подьячего, а бумаги убрать. Стряпчий благоговейно открыл резной сундук на четырех точеных лапах, стоящий у кровати патриарха, и бережно спрятал тайные приказные свитки.

Через разноцветное полуовальное окно проникли косые лучи солнца и скупо осветили большую изразцовую печь, низкие скамьи у стен, обитые кизилбашской парчой, и в углу образ святого Михаила Малеина в узорчатом золоточеканном окладе.

Филарет подошел к простенку, взял посох с костяной надставкой, повертел в руках и вдруг расхохотался, – видно, вспомнил, как он, знатнейший боярин, щеголь, красавец и страстный любитель охоты, будучи насильно пострижен Борисом Годуновым и заточен в Антониев-Сийский монастырь, разгонял этим посохом назойливых доносчиков, которые били на него челом царю Борису: «живет-де старец Филарет не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, как он в мире жил, а к старцам жесток, лает их и бить хочет, а говорит: увидят они, каков он вперед будет!»

Полные изумления, замерли в дверях подьячий Шахов и Своитин Каменев. Посреди горницы стоял патриарх, размахивал посохом и сочно хохотал. И сразу оборвал смех, ударил посохом об пол, приказал сказывать:

– Знает ли вологодский архиепископ Нектарий посла грузинского Феодосия, и кто его и как давно в архиепископы ставил, и крепок ли он в православной христианской вере?

Подьячий тихо откашлялся в ладонь:

– Архиепископ Нектарий велел сказывать тебе, святейшему патриарху, что он архиепископа Феодосия подлинно знает и ведает, что он человек честный, в вере непоколебим. А в епископы его ставил католикос Иверской земли.

– А был отец Феодосий в Москве раньше, при царе Федоре, – добавил Своитин Каменев. – А властей под ним, архиепископов и епископов, больше двадцати пяти.

Приказав подьячему расспросить всех бояр, ездивших государевыми послами в Иверскую землю, об архиепископе Феодосий и о людях, которые с ним прибыли в Москву, Филарет направился в Большой государев дворец для установления дня и часа приема свейских послов и грузинских.

И вскоре в Посольском приказе думный дьяк старательно выводил:

"132 года[4] апреля в 8-й день указал великий государь и царь всея Руси Михаил Федорович быти у себя, у государя, на дворе на приезде архиепископу Феодосию, да архимандриту Арсению, да архидьякону Кириллу".

В Сарайском подворье Дато и Гиви старательно прилаживали серебряные кисти к сафьяновым цагам.

Они сетовали на судьбу, вынудившую их накануне пира отправиться в страну ровного льда.

– Лед – это вода! – неожиданно заключил Гиви. – Сколько ни смотри, не опьянеешь.

– Ну, – изумился Дато. – Жаль, в Носте о твоем открытии не знают. Поэтому вино только будут пить.

– Не будут! – отпарировал Гиви. – Какой может быть пир без нас?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Шумело Носте! Еще бы! Кто еще имеет такую госпожу, как Русудан? Кого бог еще осчастливил жить на одной земле с Георгием Саакадзе? Так почему же не предаться веселью в день ангела Русудан? И, словно перед большим торжеством, красили балконы, похожие на гнезда беркутов, поливали извилистые улочки, начисто подметали старый мост, покрывали плоские крыши самоткаными паласами и мутаками. Уже месяц, как Дареджан с утра до ночи носилась по замку, и все мнилось ей, что не успеют приготовиться к торжеству.

Еще цветами украшали ворота, а уже съехались родные «барсов». Пожаловали видные азнауры, прискакали Квливидзе с Нодаром, приехали Хварамзе и Маро с мужьями – князьями Ксани и Мухрани. Прибыл Газнели с маленьким Дато, который носится по замку, как вихрь. Ожидали старого Мухран-батони и Ксанских Эристави. Но Зураба не было, что сильно обеспокоило Саакадзе: неужели помчался на съезд в Телави?

В покоях Хорешани подолгу шептались Хварамзе и Магдана, выбирая наряды, способные вызвать восторг не только у горячего Нодара, но и у таких хладнокровных буйволов, как Даутбек…

Даже Папуна повеселел. Русудан! Да живет она вечно! Кто смеет не спрятать темные мысли в светлый день ее ангела?! И Папуна сам бережно разливал по кувшинам разноцветные вина, а чтобы тамада Квливидзе не спутал, строго разделил кувшины: круглые наполнял искристым желтым, длинные – розовым, плоские – красным, узорчатые – белым, кувшины с вычеканенными изречениями Руставели – бархатным черным, и еще много вин различных оттенков наполнили пиршественные сосуды…

Как ошпаренный носился по Носте дед Димитрия, намечая дома для приглашенных тбилисцев. Он после представления подарка будто помолодел, – еще бы, ностевцы втихомолку не перестают восхищаться его удачей… Дня за два до празднования приехал Вардан Мудрый с Нуцей, так пожелал Моурави. Купца поместили у Ростома, в лучшем доме, украшенном коврами и арабскими столиками. Прибыли уста-баши разных цехов. Чеканщика Ясе дед Димитрия увлек в свой дом. Пляски под мерные удары дапи, песни под раскаты пандури и заливистый смех наполнили Носте, утопающее в буйном весеннем цвету.

После утренней еды, на которой особо приглашенная Нуца сидела, несмотря на теплынь, в парчовом платье, а не чувствующий себя от гордости Вардан в атласном архалуке, Саакадзе предложил купцу осмотреть сад.

Шагая по дорожке, посыпанной свежим голубоватым песком, Саакадзе объяснял Вардану сорта цветущих персиковых деревцев, сползающих по склону. Лишь когда они подошли к глухой стене, обвитой плющом, Саакадзе опустился на удобную скамью и, движением руки пригласив Вардана сесть рядом, попросил рассказать о торговых делах.

Казалось, Вардан только и ждал этого, – хлынули жалобы, возмущения, угрозы.

– Страшно подумать, господин! Совсем кахетинские купцы с ума сошли, будто башка на плечах – лишний товар. Все время, как ты приказал, общие караваны водили, а сейчас взбесились: «Одни управимся», «Кто к царю ближе, тот и главенствовать должен», и еще много глупых слов напрасно тратили, хотя и купцы… Только знаем, кроме пустой гордости, в кисетах ничего не спрятано: шелк, какой был у них, царю отдали – обеднел царь Теймураз в гостях у турок. Других изделий едва для Кахети хватает. На хитрость пошли, от дна до крышки тбилисский майдан закупают, затем в другие княжества верблюдов гонят, без нас богатеют и гордость показывают. Запретить тоже нельзя – лавка купца открыта, продавать его воля. Я на оптовые закупки цены поднял, не помогает. С женами кахетинцы ездят, будто приданое дочерям закупать. Мои люди сами у лисиц хитрость заняли, сразу мошенниц узнают, говорят им: «Бархат кончился, раскупили парчу, нет персидских шалей и тонкого сукна нет!..» И, как назло, тут какая-нибудь картлийская курица вынырнет из мрака дверей: «Вай ме, Вардан! А ты еще вчера посоветовал прийти пораньше, цвет выбрать, что буду делать? На пасху без новой кабы оставили…» Кахетинцы смеются и без всякой совести торопятся к другим купцам. Там тоже так, по моему совету прячут товар: сами хотим караваны грузить. А какой-нибудь картлийский петух снова дело портит: «И-а, Пануш! Не ты ли обещал приготовить лучшую тавризскую шаль для моей матери? Так слово держишь?!» Кахетинцы смеются и без всякой совести спешат к другим купцам. Подтачивают, как черви, правила торговли! Пожар, Моурави! Если кахетинцы растащат товар до последней шерстинки, а сами будут радовать тбилисский майдан лишь заносчивостью, оборот прекратится. Майдан не лес, нельзя, подобно разбойникам, все растаскивать, а самим даже рыбий пузырь не привозить… Разве только продать важно? Так мелкие душою купцы могут думать. Важно торговлю расширять, важно, чтобы майдан как расплавленное золото бурлил. А кахетинцы что делают? Губят торговлю, уподобляются хищникам… И амкары из Кахети не лучше поступают, будто не покупают у нас изделия, а грабят…

– Тут, дорогой Вардан, не только в торговле дело. Кахетинцы хотят свести тбилисский майдан по изменчивой лестнице на вторую ступень, а телавский майдан поднять за наш счет на первую. В Телави царь живет.

– И пусть сто лет живет!.. Почему разрушает с таким трудом тобою воздвигнутое?.. Эх, Моурави, Моурави, зачем…

– А вы сами разве перестали водить в грузинские княжества караваны?

– Почему перестали? Водим, Моурави… Товара не хватает. Надо посылать в Азербайджан, в Турцию, в другие земли, а как пошлешь? Мы не кахетинцы, не пристало нам пустых верблюдов гонять, смеяться чужеземные майданы будут. Пока я мелик, не допущу позора. Вот, Моурави…

Молчание длилось долго. Саакадзе обдумывал слышанное. Беда назревала давно, и Ростом предупреждал: «Не гладко на майдане». Но невеселые дела царства совсем оторвали его от торговых дел. Поэтому и пригласил мелика и уста-башей амкарств, чтобы точно узнать состояние майдана… Нельзя было допускать такое… Нельзя? А восстановление рогаток можно было? А…

– Вот, Моурави, – печально повторил Вардан, – Гурген – помнишь, мой сын – недавно из Самегрело вернулся, караван туда с дешевой одеждой водил; там все голые… И отдельно – для одетых – трех верблюдов, нагруженных дорогой тканью, во двор Левана Дадиани привел. Товар княгини раскупили, еще шелк заказали. Сам светлейший хорошо принял купца из Картли, угощал, о тебе расспрашивал. И вдруг такое бросил: «Правда, умный Моурави скакал, скакал по золоту, а споткнулся… скажем, на Теймуразе…» И захохотал, а за ним услужливые придворные – и такой смех поднялся, что занавески на окнах колыхались. Тут мой Гурген сильно рассердился и дерзко ответил: «Моурави споткнулся, потому что на гору коня гонял, а кто вниз катится на собственном, скажем, седле, никогда не споткнется. Одно знай, светлейший владетель, наш Моурави достигнет вершины, где солнце держит щит картлийской славы… Достигнет потому, что народ для его коня подковы выковывает…» Сказал Гурген, а сам задрожал: что теперь будет? Чем засечет светлейший – шашкой или плетью? Или еще хуже – цепь на шею прикажет надеть до большого выкупа. Не успел мой сын как следует испугаться, Леван снова захохотал: «Э-о! Молодец! Люблю смелых купцов, люблю преданных людей! На, выпей! – Тут он наполнил вином серебряный кубок и поднес Гургену. – Выпей, а кубок в свой карман опусти на память обо мне. Держитесь крепко за Моурави, только он может спасти вас от напевных шаири Теймураза». Гурген с удовольствием выпил вино, поцеловал кубок, опустил в карман и, распростершись ниц перед Леваном, поцеловал цаги… Не из благодарности за подарок, а от радости, что не зарублен и не отравлен… Не очень дорогой кубок, серебро тонкое и величины скромной. Нуца говорит: «Не ставь рядом с подарками Моурави, не порть комода». А как не ставить? Все же из рук владетеля, почти от царя, получил. Думал, гадал, – спасибо, старый Ясе выручил, взял и вычеканил на кубке: «В дар купцу Гургену от светлейшего Левана Дадиани за прославление имени Великого Моурави»… Очень украсился кубок. Теперь Нуца согласилась поставить его на середину комода.

Саакадзе отстегнул тяжелое золотое запястье с крупным рубином, окаймленным алмазами, и протянул мелику:

– Передай, Вардан, мой подарок благородному Гургену за смелую защиту чести Моурави Картлийского, – и, не давая опомниться ошеломленному мелику, продолжал: – После празднества оставайся, вместе с уста-баши обсудим, как делу помочь, как укоротить руки, а заодно и разбой купцов Кахети.

Отдаленная тропа обрывалась над самой крутизной. Вьющиеся стебли дикого винограда оплетали высокий карагач. Глухо доносился сюда шум взбудораженного замка. Саакадзе остановился, окидывая зорким взглядом долину, словно расплывающуюся в голубоватом дыме. «Сомневаться не приходится, – думал он, – царь хочет упразднить стольный город картлийских Багратиони и за счет Картли, моей Картли, которой я готов отдать кровь свою, возвеличить Кахети. Это ли не предательство?! Но как предотвратить разорение майдана, как задержать разрушительную силу царя хотя бы до неминуемой войны с Ираном, а там… Может, действительно я был неправ? Может, следовало прислушиваться к советам старцев ущелий и воцариться самому? Нет, царем надо родиться, сделаться царем нельзя. Вот Кайхосро из знатнейшего княжеского рода, а не смог стать царем. И я, Георгий Саакадзе, не смог бы. Разве цари ходят по майдану, раздувая мехи торговли? Или пируют с амкарами, черпая пилав из общего котла? Или замедляют бег коня по Дигоми, замечая потное лицо дружинника? Нет, если надел такое украшение, как грузинская корона, то не следует гоняться по базарам, дабы не уподобиться шуту. Не одни князья, даже амкары на смех подымут или, еще хуже, начнут негодовать: „Унижен титул богоравного!“ А разве царь смеет иметь свои решения? Не за него ли думает придворная свора? Такое подчинение чужой воле! Такое бездействие! И еще: царь – первый обязанный перед князьями. Георгий Саакадзе – первый обязанный перед родиной. А может, „барсы“ правы? Может, следовало обещать надменным картлийским владетелям воцарение кахетинца, но оттягивать его возвращение до последней битвы с шахом? На такое князья согласились бы, а Теймураз? Нет, этот прирожденный царь не усидел бы в Гонио и, сговорившись за моей спиной с католикосом, в один из веселых дней появился бы в Мцхета… Церковь! Как ублажал я черную братию, как меня обхаживали они. В глупости святых отцов упрекать опасно. Они знают: еще рано со мною порывать, еще не высохла кровь на Марткобской равнине. Будто два столетия отодвинули от меня то буйное, молодое, что называлось обновленной Картли. Что же связывает меня с похитителями воли народа? Их со мной, конечно, страх. Хорошо понимают: не царь Теймураз, а Георгий Саакадзе защитит обители, распухшие от богатства и власти. Что же удерживает меня от разрыва с лицемерами? Неоспоримо, уверенность, что они из личных выгод не позволят царю отодвинуть меня в тень до укрощения „льва Ирана“. Одно забыли: победитель имеет притягательную силу, и я больше не уподоблюсь овце, которую безнаказанно можно денно и нощно стричь, изготовить из ее шерсти теплую одежду, а потом приколоть хотя бы на жертвенном камне или вертеть на вертеле. Преступно подвергать Картли бессмысленной опасности… Даже Шадиман возмущен. Лазутчики уверяют: „змеиный“ князь и на порог не допускает владетелей. Через решетку им кричит: „Саакадзе хоть за азнауров старается, а вы за какую цену лобызаете цаги кахетинскому царю?“ Квели Церетели и Магаладзе службу мне променяли на выезды в Телави и, нет сомнения, доносят царю „о безумных действиях плебея Саакадзе“… Я тоже уважаю Шадимана, – он хоть за княжеское сословие со мной дерется, а они за какой песок? Мелкие люди!.. Да, шаг верный: если будет нужда, придется Теймураза натравить на Шадимана, отвлечь внимание опасностью существования царя-магометанина Симона. Лишь страх за свое царствование может отвратить мысли Теймураза от бессмысленного вызова Ирану… Русудан радуется. Празднество в Носте даст мне возможность, не вызывая подозрения у Теймураза, сговориться о дальнейшем и с дружественными князьями, и с купечеством, и с амкарами, главное – с азнаурами. Всех здесь в одной деснице должен держать. В нашем сговоре сила сопротивления строптивому царю. А вместо печати поставлю пушки. Лишь бы поездка Дато и Гиви увенчалась успехом».

Он стоял над самой крутизной, устремив взор на север. В бело-голубом мареве расплывчато вырисовывался Казбек.

Там пролегал путь в Русию, далекий, таинственный. И туда стремительно, словно тучи в бурю, проносились мысли, но их сковывало пространство и время.

– Скорей! Скорей! – хотелось крикнуть Георгию.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Медленно, словно густой мед из узкого горлышка кувшина, текло время. Более двух часов расспрашивал Иван Грамотин архиепископа Феодосия и, посулив скорый прием у царя и патриарха, отбыл с Казенного двора. Томились в Посольской палате грузинские послы. Ожидание становилось тягостным, и время уже походило не на мед, а на застывшую смолу, в которой, как представлялось архимандриту Арсению, он увяз по голову. Но в тот миг, когда архимандрит силился разомкнуть веки, появился пристав с неподвижным лицом.

На вопросы, касающиеся дел посольства, пристав не отвечал, но отвел «барсов» в сторону и принялся развлекать их описанием Ливорно, куда ездил с московским посольством: тамошние женщины не токмо оголтело приглашают мужчин на танец, но и в карты дуются, да еще таким кушем, что менее дубла у них и монеты в ходу нет.

Соблюдая наказ царя Теймураза, Феодосий всеми мерами старался держать в тени опасного Дато, прославленного минбаши и дипломата, ближайшего помощника Великого Моурави, и сейчас недовольно прислушивался к раскатистому смеху, доносившемуся из того угла, где высился поставец с затейливыми итальянскими вазами.

Наконец, часа за три до вечера, вошли молодые бояре и просили послов следовать за ними. Осеняя себя крестным знамением, архиепископ, следуя за боярами, призывал на помощь иверскую богородицу.

Минуя Благовещенскую паперть, послы пересекли Соборную площадь и подошли к Золотой палате. Феодосию почудилось, что на него надвинулись белокаменным кольцом множество церквей с роскошными куполами, башенки, расписанные сине-красно-зелеными узорами. Он украдкой оглянулся на спутников, восторг и умиление озаряли их лица.

У парадного крыльца, встречая грузинское посольство, толпились дворяне и приказные люди в чистом платье. На нижних ступеньках красовались «жильцы», а на верхних, блистая праздничным нарядом, дети боярские.

Когда архиепископ Феодосий со свитой вступил под широкие своды Золотой палаты, его охватило чувство радости и покоя: с помощью господа он достиг живительного источника, способного исцелить раны Кахети.

Дато закрыл и снова открыл глаза: где он? Не сон ли? Не из раскрашенного ли льда шлемообразные своды стен? Не ковер ли самолет с пестрыми разводами двигается по полу? А за меховыми шапками, на тканых обоях, будто в красной дымке, – конные воины вскинули копья и знамена. Вот-вот затрубит труба и кони понесут всадников на битву. А окна – может, из тонкого леденца? А свисающий светильник – не из заснеженного ли серебра? И над всем возвышается бледноликий царь, уже знакомый по «Тысяче и одной ночи». Словно опрокинутая золотая чаша, отороченная мехом, тяжело придавила чело самодержца. И холодные сине-красные огоньки загадочно мерцают вокруг креста, увенчивающего золотую чашу. А рядом с ним другой – царь церкови, могучий, как оледенелая скала, на которую оперлась Русия.

Откуда-то, точно из стены, возник думный дьяк Иван Грамотин. Соблюдая по уставу правила приема, он душевно представил послов:

– Великий государь-царь всея Руси Михаил Федорович, грузинских земель Теймураза-царя посол архиепископ Феодосий вам, великий государь, челом ударил.

Феодосий благоговейно склонил голову. «О господи, точно Византия воскресла! И херувим на белом клобуке патриарха, яко звезда византийская, призывно мерцает!» – внутренне умилялся архиепископ.

Продолжая изумленно разглядывать стеклянные глаза царя, ничего не обещающие, но ни в чем и не отказывающие, проницательный Дато подметил, что царь, сжимающий скипетр, который воплощал в себе грозную силу устремленных ввысь кремлевских башен, был ближе к небесам, чем патриарх Филарет, властно сжимающий, словно земной шар, круглую надставку посоха.

Пока разноречивые чувства владели архиепископом и азнауром Дато, архимандрит Арсений не сводил глаз с обсыпанного драгоценными камнями державного яблока, покоящегося на особом поставе. И почудилось архимандриту, что «лев Ирана» уже придавлен этим державным яблоком.

Шелохнулись на плечах у рынд четыре серебряных топора, и из ледяных глубин послышался голос царя. Феодосий утвердительно склонил голову: «Теймураз-царь здоров!» – снова поклонился, потом высоко поднял свой осыпанный жемчугом крест и благословил самодержца.

Одобрительный гул прокатился по скамьям боярской думы. Единство веры представилось железной стеной, о которую неминуемо разобьются домогательства шведов и персов. Об этом сейчас, склоняясь друг к другу, шептались бояре. И архиепископ Феодосий спокойную поверхность реки принял за ее глубины и, как мольбу о помощи, протянул грамоту на фиолетовом бархате с золотыми кистями, скрепленную печатью царя Теймураза.

Самодержец России повелел думному дьяку принять грамоту. Тут Феодосий спохватился: разве слепая вера, не подкрепленная приправой, не противна рассудку? И, улыбаясь уголками губ, подал знак.

Телавские азнауры мгновенно расстелили персидский ковер, раскинули перед троном шелковую ткань, блистающую разводами, а церковный хмурый азнаур, похожий на высохшего отшельника, безмолвно передал думному дворянину, что стоял по левую сторону трона, мощи Марии Магдалины.

Бесшумно скользя по ковру-самолету, Дато вынес торч – оправленный золотом небольшой щит работы старого Ясе. За другом не совсем смело следовал Гиви, вздымая позолоченную узду с наперсником – нагрудником для коня.

Иван Грамотин, сняв горлатную шапку, коснулся рукой пола и оповестил, что сии «поминки» присланы дворянами Картли. Самодержец милостиво улыбнулся Дато.

Поблагодарив Феодосия за мощи, царь повелел ему сесть на скамье справа, под средним окном, и подал знак думному дьяку. Иван Грамотин снял горлатную шапку, обошел рынд и у ступеней трона чуть нараспев сказал архиепископу, что, по указу царского величества, грамота царя Теймураза отдана на перевод, своевременно будет выслушана и ответ на нее в свой срок будет учинен приказными людьми.

Заключая предварительный прием, выступил высокорослый окольничий в белом бархатном кафтане, о трудом стягивавшем его широченные плечи, и низким голосом объявил Феодосию «государево жалованье и корм».

Обволакивались полусветом Китайгородские улочки, погружая в дремь курные избы, резные терема хором, купола церквей. Лишь на колоколенках благовестили колокола и в деревянных притворах мерцали голубые и красные лампады. Широко шагала весна в распахнутой телогрее, оставляя на еще заснеженных садах пятна заката, как золотые кружева. И воздух пьянил какой-то особой свежестью, словно огромная груда подснежников засыпала город.

К греческому подворью подкатили возки. На ходу из них лихо выпрыгнули «жильцы» в темно-красных кафтанах, застегнутых на груди толстыми позолоченными шнурами. Старший подошел к воротам, постучал в них ножнами сабли:

– Гей, сторож, отпирай! Ишь, притаился, как тетерев на суку!

Ворога распахнулись, и возки, звеня бубенцами, въехали в подворье. Стало шумно. Распоряжался пристав; стрельцы, поставленные для «береженья» грузинских послов, принялись помогать норовитым «жильцам» вносить государево жалованье. Старший, передавая азнаурам свертки, через толмача перечислял:

– Архиепископу из дворца калач крупичат в две лопатки, принимай! Кружку вина двойного, кружку романеи, кружку меда красного, кружку меда обварного, принимай! Ведро меда паточного, ведро меда цеженого доброго, ведро пива доброго же, принимай! – И, высыпав из кожаного мешка монеты, продолжал: – Ему ж из Большого прихода на всякое съестное двадцать алтын. А вам, людям царя Теймураза, и вам, посольские люди архиепископа, корм из Большого прихода, а питье из Новых четей против поденного вдвое, принимай!..

Пока «жильцы» выдавали государево жалованье, на Казенном дворе деловитые дьяки, зная, что быть делу так, как подметил думный дьяк, оценивали дары царя Теймураза. В тишине скрипело гусиное перо. Подьячий, памятуя, что «подьячий любит принос горячий», старательно выводил:

– Щит – пятьдесят рублев. Ковер – тридцать пять Рублев. Камка – двенадцать рублев…

За ночь вновь подснежило, с берегов Москва-реки поднимались едкие дымы костров и, гонимые ветром, обволакивали купола и башни.

Еще не открылись железные створы Фроловских ворот и рассвет еще не разогнал иссиня-черную мглу, а патриарх Филарет уже, хмуро оглядев площадь, отошел от подслеповатого оконца, затянутого разрисованной слюдой, прошелся по горнице, обитой золочеными кожами, на которых затейливо переплелись травы, звери и цветы. Персидские и индийские ковры приглушали шаги и слова. Филарет прислушался: «Часы в собачке немецкие» бесстрастно отсчитывали секунды. «Времени в обрез, – с горечью подумал он, – а государству расти, шириться, строиться. Не все идет на лад, да лес рубить – щепкам лететь. Дел каждый день полный короб».

И Филарет, сам вставая до зари, не давал блаженствовать в сладком сне своим дьякам. Сейчас, опустившись в угловое кресло под сводом, он приготовился слушать грамоты царя Теймураза.

Никифор Шипулин, бережно разложив на парчовой скатерти свитки, провел ладонью по волосам в скобку, затем по бородке клином и стал вполголоса читать перевод с греческого языка на русский.

Дьяк старался изо всех сил, а патриарх Филарет про себя насмешничал: «Вот дьяк-киндяк, про такого сказано: чернилами вспоен, в гербовой бумаге повит, с конца пера вскормлен! Однако благочинен и зело прилежен». И, взяв яхонтовое писчее перо, склонился над свитками и принялся отмечать важные места.

«…и в честной твоей грамоте, что послал ты шаху, было много благожелательного для нас. Но он, как дьявол, непокорный богу, повеления твоего, начертанного в той грамоте, не послушал, дружбой твоей пренебрег и не отступил от земли нашей… А мы неизменно верны тебе, и вся земля наша возлюбит царство твое, о том извещаем и челом бьем… Царь великой державы, услышь нас и прими архиепископа Феодосия, доверием нашим облеченного. Он поведает тайные речи, которые в грамоте излагать не должно. Может он вразумительно известить все про нас и про шаха…»

И рассказы русских купцов, вернувшихся из Ирана, о мужественной борьбе грузин с басурманами, и донесения русских послов из Исфахана о неслыханных страданиях Картли и Кахети, обороняющихся против шаха Аббаса, вызывали сочувствие московского люда, а интересы государства требовали сохранить доброе соседство с Ираном, дабы утвердиться на прикаспийском пути и развязать себе руки на западе. И вот приходится до поры до времени ограничиться лишь посулами. И, стремясь поставить царства Восточной Грузии под «высокую руку» Москвы, быть с шахом Аббасом «за-один». Это трагическое противоречие остро ощущал патриарх Филарет.

«Терпеть не беда, – продолжал размышлять Филарет, – было б чего ждать. А чего ждать? Большую воду! Без Балтийского моря и Черного Руси не дышать. На воде век вековать, на воде его и покончить. А начинать с чего? С наибольшего врага – Речи Посполитой! За нею обуздать немцев Габсбургов! Потом присмирить свейского короля! А уж потом приструнить Турцию и взнуздать Иран! А посему поступить мудро: Иран использовать зело, а Турцию задобрить. Ох, не легко вновь поднять Москву над миром! Ох, не легко вывести ее на широкую дорогу Ивана Грозного… Грузинские рубежи сопредельны с Турцией и Ираном, и, завтрашний день предвидя, следует грузинцев в православии поддержать. А сегодня о шляхте помнить надо».

Оценивая Грузию как надежный заслон на юге, патриарх Филарет повелел провести к нему послов царя Теймураза с пышностью и оказать им такой почет, какой оказывался послам самых могущественных стран Запада и Востока.

День был отменный, звонко падала капель, вещая тепло, и где-то неумолчно щебетали птицы, не то в голубом просторе, не то в золотых клетках, поставленных в переходах, где проходили архиепископ Феодосий, иереи и монахи. А в сенях их встретили дворяне, дьяки и гости в парчовых нарядах, таких ярких, что архимандрит Арсений даже сощурился. Чем поднимались выше, тем больше золота и серебра вплеталось в одежды, ковры и ткани. И в заключение торжественного шествия предстала перед посольством во всем своем великолепии Крестовая палата. Сопровождаемый симоновским архимандритом Лекоем, богоявленским игуменом Ильей и казначеем старцем Сергием, архиепископ Феодосий благоговейно вступил в эту «святая святых» Филарета.

С одного взгляда оценил архиепископ Феодосий парадное облачение Филарета. «Большая риза», сверкающая самоцветами, и особенно клобук, вязанный из белого крученого шелка, с изображением херувима, обнизанным жемчугом, как регалии «большого наряда», свидетельствовали об уважении русской патриархии к иверской церкви. И справа и слева от патриарха расположились на скамьях патриаршие бояре и приказные люди. Они встретили посольство не с заказанными улыбками, а с искренним доброжелательством. Еще в сенях, благословляя представителей московского синклита, Феодосий вновь ощутил возможность священного союза между Картли-Кахети и Россией. Надежда на этот спасительный выход укрепилась здесь, в Крестовой палате.

Представлял посольство думный дьяк Иван Грамотин. Его медлительный голос звучал задушевно, как бы подчеркивая нелицеприятность встречи.

– Великий государь Филарет Никитич, святейший патриарх московский и всея Руси, грузинцы – архиепископ Феодосий, архимандрит Арсений да архидьякон Кирилл – вам, великому государю, святейшему патриарху, челом ударили.

Величаво поднялся Филарет, не спеша оправил воскрылия с золотыми дробницами и благословил грузинских иереев. Говорил он недолго, но достойно, напоминая завет московских патриархов: «иметь в святой апостольской церкови со всеми с вами един совет, и едину волю, и едино хотение, и едино согласие, и едино моление…» Едиными устами и единым сердцем призывал Филарет русийских и иверских пастырей возносить молитвы о ниспослании конечной победы над супостатами и еретиками.

В знак понимания Феодосий благоговейно приложился к руке патриарха, затем к его клобуку и передал на пурпурном бархате с серебряными кистями грамоту царя Теймураза.

На середину малинового ковра вынесли скамью, на которой, по соизволению патриарха, расположились посол и два старца. Следуя правилам, Иван Грамотин объявил, что иверские пастыри бьют челом святейшему Филарету, и условно поднял руку.

Тотчас монахи из духовной свиты посольства, стараясь не касаться ковра, поднесли Филарету крест воздвизальный. Любитель редкостных работ, Филарет залюбовался крестом, искусно вырезанным из самшита – кавказской пальмы и обложенным серебром.

Черные янтарные четки и черный ладан, дары Филарету, говорили о трауре Кахети, о торжестве духа над земной суетой. Но превратности судьбы научили Филарета умело сочетать проявления духа и плоти. Поэтому в его ответных дарах Феодосию наряду с образом преподобного отца Варлаама Хутынского, чудотворца, поблескивал добротный серебряный ковш с надписью: "Питие в утоление жажды человеком здравие сотворяет, безмерное же вельми повреждает. 1624-го лета, месяца марта дня 3-го; куфтерь – восточная шелковая ткань, подобная той, которую сбрасывала обольстительница, искушая святого Антония; сорок соболей ценных, с черною мочкою и голубым подшерстком, способных взволновать всех княгинь Северной и Южной Кахети; и в придачу двадцать рублев денег в бисерной кисе. Так же отразились небо и земля в ответных дарах архимандриту Арсению: наряду с образом святой великомученицы Екатерины переливались сорок соболей в кошках и хвостах, камка – персидская ткань с узорами, и в придачу пятнадцать рублев денег в бархатной кисе. Мотивы веры и юдоли отразились и в ответных дарах архидьякону Кириллу; наряду с образом Дмитрия, прилутцкого чудотворца, веселили глаз сорок куниц-желтодушек, кизилбашская ткань с разводами соблазнительного цвета вина и в придачу четырнадцать рублев денег в кожаной кисе.

В сводчатые окна, перекрытые узорчатой решеткой, врывался буйный переплеск гудящей меди. Звонили на всю Ивановскую.

Не сгибаясь, восседал патриарх, пытливо наблюдал за послами – остался доволен: сближались трудные пути России и Грузии. «Сблизятся и рубежи», – подумал он и условно коснулся панагии.

Думный дьяк, держа в правой руке горлатную шапку, левой приподнял грамоту царя Теймураза и объявил послам, что патриарх велит ту грамоту перевести, выслушает и иным временем учинит ответ.

Вновь поднялся Филарет и, стоя, как и вначале, благословил грузинских иереев.