И саксофоны: тейрлу-тейрлу тьятью, тейрлу-тейрлу тьятью…

Бах-бабабаба-бабах-бабабаба… Бах-бабабаба-бабах-бабабаба…

Уолтер отбросил книгу – и присоединился к тандему с диким ирландским воплем. Певец же спокойно пел сквозь добрые полвека и был тут, рядом – текилы надо бы предложить. «Лав ми, лав ми, лав… Лав ми…» Бах-бабабаба-бабах-бабабаба… Бах-бабабаба-бабах-бабабаба!!!

Видимо, и многолетние монстеры, выросшие под потолками элитных номеров, не зная родины и настоящего величия, в этот момент вспомнили свою жизнь в дебрях Амазонки. Желая как-то приобщиться к ритму, они сделали единственное, что могли – они привлекли к себе внимание. Рипли зацепил ногой подставку с громадным, под потолок, растением, перебив ее бамбуковую ножку. Монстера медленно, а потом все быстрее принялась заваливаться набок и грохнулась всем своим шестиметровым весом посреди комнаты, разбив компакт-проигрыватель и всю фарфоровую утварь, расставленную повсюду в эклектическом наваждении. Музыка смолкла. Барабаны нырнули обратно в диск. Певец мог бы и остаться – свой парень, – но тоже ушел виртуальность памяти проигрывателя. Рипли упал в кресло и трясся десять секунд в гомерическом хохоте. Наконец успокоившись, он напомнил Эдварду:

– Эд, ну хоть раз, ну хоть единственный раз мы обходились без чего-либо подобного? Уже и женщин нет. И никто не пьяный. И веселиться нет причины. А оно – все туда же. Уолтер, ты умный: объясни хоть ты, что это такое?..

– Детерминизм, – коротко ответил Уолтер.

– А что это?

– Это – когда нельзя. Но если очень хочется, то можно.

– Хорошая философия, надо будет слова переписать.

Зазвонил внутренний телефон гостиницы. Рипли поднял трубку. «Вам телефонограмма». Рипли не очень сообразил, о чем речь: он ждал проблем с побитыми китайскими кошками, и еще плюс отвратительный туземный английский… «Телефонограмма?» – уточнил он. – «Примите» – «Записываю…» – «Эссе сумасшедшей экзистенции, 99» – «И все?» – «Все!» – трубку положили. Рыжий прошелся вдоль ствола монстеры, задумчиво рассматривая ее листья, напоминающие человеческие ладони. Наступил в листве на фарфоровую кошку, которая озабоченно хрустнула и рассыпалась.

– Уолтер, – произнес он, – «Эссе сумасшедшей экзистенции, 99». Это, я думаю, тебе.

Уолтер вытащил книгу – тощую, изорванную. На титульном листе было написано «В. Бобергауз. 24 эссе сумасшедшей экзистенции». Он открыл ее на девятой странице, отсчитал девятую букву, умножил ее алфавитный порядок на себя, прибавил 99 и прочитал Рипли переданный пароль. Джон быстро сделал набор на клавиатуре, и на экране появилась картинка в обрамлении пунктира.

– Так-так-так! Есть данные отработки. Плавающие, естественно. Все! Десять минут на сборы. Уолтер, оплати расходы, если возникнут. Но мы не съезжаем! Мы пока здесь!

Глава 4

Дочь Бизона тоже имела ведомственное имя. Она была Мэрилин Монро. Ну, а в миру – Мария Николаевна. Или просто Маша.

Мэрилин отдыхала на ферме каждый год. Она любила уединение, хотя часто подчеркивала свою экстравертность. Двойственность! Двойственность – вот основа потенциалов и магнетической красоты. Так кто-то когда-то ей говорил.

Ферма была частная, а точнее – ее отца. Не очень большая, окруженная охранным периметром из ряда натянутых в траве проводов – по некоторым шел ток высокой частоты, чтобы отгонять животных и предупреждать посторонних. Для них и пара табличек висела: «Под напряжением. Не подходить ближе 10 метров». Для жизни этот ток был неопасен, а проявлялся лишь легким шоком и щипком. Било по нервам – вот и вся профилактика. К другим проводам были подключены тепловизионные датчики и несколько широкополосных видеокамер. Было еще кое-что, но Маши это не касалось. Если необходимо, она могла в любое время суток снимать личным пультом, лежащим в кармане, защиту на 10 секунд – и «туда-сюда-проблема» не имела места быть.

Все-таки Маша была дочерью своего отца, единственной дочерью. Про ее личный пульт блокировки никто не знал. Бывало, появляясь ночью откуда-то со стороны звездного леса, она неприятно удивляла охрану и пугала живущую здесь прислугу. Никто не понимал, почему датчики не бьют тревогу при пересечении защитного периметра. Поговаривали, что она перелетала через провода по воздуху. Были-де у нее и такие способности. Но спросить никто ни о чем не решался. Дама была с характером. К ее мнению, – правда, очень редко и с вялым выражением лица, – прислушивался и отец: говори, мол, говори, чего уж тут… Прошлым летом она даже научную работу для него написала. Не он попросил, а она, услышав проблемные темы, предложила. Или он попросил? И Маша несколько дней не выходила из комнаты, пила кофе и не спала. Отдала ему, а он вроде и забыл. Или не забыл… Но ничего почти не сказал. Работы у него много. И вся нервная. Кричать не надо, не та степень нервозности. Кричать надо для профилактики и для снятия стресса. Но он же орать не будет. Вот и забыл, наверно, про рукопись. Да и Маша забыла. А что-то же там писала, старалась. Выводила какие-то каракули-закорючки, схемки, чертежики.

Но дело не в этом; дело в том, что под фермой, в глубоком железобетонном укрытии, находился коммуникационный узел космической связи организации, где работал ее отец. Фазированные антенны на крыше их фермы имели систему плавающей фокусировки и сверхточное позиционирование, но в основном держали связь с геостационарным спутником, все время висящим над этим районом в роли ретранслятора. Все это, конечно, по возможности шифровалось, секретилось и, как ни странно, цели своей добивалось. Никто толком ничего не знал. Кругом были участки богатых людей. Хозяева часто менялись. А кто они, эти люди, в этой жизни? А в той?.. Никому не хотелось лишний раз совать нос туда, откуда его можно не извлечь. В пяти километрах расположился взвод особого назначения, но был ли он с кем-то связан здесь, по месту дислокации, – никто не знал, включая его командира. Мужики из взвода были в основном контрактники и, бывало, орали песни с местными бабами до утра, поплевывая на все особые назначения. Высокоточные антенны никого не удивляли: у кого водились деньги, у того были и такие антенны. Да и не только такие, а какие угодно.

Отец Маши был крупный коммерсант – это было ясно всем, судя по дому, дочке, прислуге, охране, а вот по нему самому этого не было видно совсем. Может быть, оттого, что здесь его почти никто не видел. Где делал деньги – его дело. Но небольшое поголовье породистой скотинки в этом участие принимало. По территории фермы бродило десятка два коров и недавно появившийся молодой бык. Организм в стаде, как ни крути, необходимый. Бык был черный. Черный, как смола, только грива серая, ну – и кончик хвоста. Породистый. Аристократус. Так бы могли его назвать. Аристократуса видно даже по взгляду, совсем не теляче-лупатому, а воспитанно и спокойно на вас устремленному. Или на корову.

За скотиной ухаживало два человека, приезжих из города, с образованием. Они и жили на ферме, но в село выходили часто. Что делать-то вообще? Вот и ходили. То в село, то из села. Только с охраной ругались. На самогонку был им запрет очень строгий, в контракте даже оговоренный, но они его, конечно же, со всей душой нарушали. Но меру знали. Ну, а поэтому и проблем не было. Искусство канатохождения: в одной руке строгий наказ, в другой – бутыль с самогоном. А вот и не упали пока ни разу, сколько не ходили. Великое дело мера!

Ферма в лесу располагалась достаточно уединенно. Ближайшее село с дисциплинированными контрактными войсками находилось в пяти километрах. Это если по бетонированной дороге среди леса. В другой стороне, вниз по склону, располагалась бойня, а если точнее – убойный цех первичной переработки. Принадлежала какому-то смешанному акционерному обществу. Работы у бойни было не особо много, но акция по ее закрытию продолжалась уже давно: убойный цех первичной переработки почему-то не нравился соседям. Соседи не нравились директору бойни. Все по своим каналам, как могли, мешали друг другу жить, посылая куда подальше местного священника, который всех убеждал, что это-то и есть жизнь. Может быть, отвечали, но скорее всего – в аду. Там тоже живут.

Ферма Мэрилин была расположена ближе всех к «рассаднику холеры и чумы», но ее отец участия в фермерской войне не принимал. Как никто и не знал, что директор бойни был его подчиненным. Да и сама бойня находилась на балансе бухгалтерии, которая отчитывалась перед папой Маши. Управляющий фермой на тему «зеленого освобождения» только кивал головой, улыбался, но рот так ни разу не открыл.

Все эти детали Маше были, конечно, неизвестны. Она была дочерью своего отца. А отец у нее был один – мать несколько лет назад не очень удачно села за штурвал спортивного самолета. Парашют не взяла. Сильно торопилась, так, что и уровень топлива не проверила. А радиостанция была демонтирована на регламентную проверку. Взлетела – и все. Никаких следов не нашли. Район – одни озера и тайга. Хотела быстро, а вышло наоборот. Отец подключал к поискам наведение со спутников. Но толку не было никакого.

Оставшись для отца представительницей матери на Земле, Маша заимела доступ во все отцовские дела (ну, почти во все) и во все помещения дома с большим количеством этажей ниже нулевого уровня (за некоторыми исключениями). А отец – он же и есть отец, хоть и озабоченно хмуроудаленный. Дела! Дочери двадцать три, а для него она ну разве что не на третьем году, чуть постарше. И ведь знает папа про ее работу в европейской зоне его же организации. Знает и про стажировку во Франции. В женском легионе подготовки снайперов, и сенсорного воздействия на психику человека. А Оксфорд? А двадцать четыре прыжка с парашютом? Из них пять – с высоты сто метров. А сам бы прыгнул?.. Знает про ее поразительные способности в области высокоточного пулеметания – в том числе на звук цели. Знает и ее репутацию в определенных кругах, где котируются не деньги, где упоминать о них никому в голову не придет. Но не верит! Не верит! Неосознанно изворачивается от поступающих информативных флюидов, стремящихся изменить его представление о собственном тыловом оформлении. И уходит с хитростью старой пираньи в тихую гавань старых, незыблемых, своих законов основания. Тот еще зубр. Невгружаемый никем, только сам собою. Если захочет.

Вход в подземный бункер находился в главном коттедже, где и жила Мэрилин. Всего на ферме было три здания. Два коттеджа и просторный, автоматизированный коровник. Коровы были все породистые, высокоудойные. Да и приплод давал хорошую прибыль. Почти все мохнатые пеструхи были разных кровей. Доение их производили системой фирмы «Сименс». За системой следили те же двое городских специалистов в области молочной промышленности. Они же изучили толстую инструкцию «Сименс» и на небольшом сепараторе изготавливали сливки, масло, сметану. А в погребе на стеллажах отлеживал свой срок сыр. Все эти техническо-коммерческие вопросы решались ими под отчет управляющему. В таких делах Мэрилин была просто так, дочка.

Лето – прекрасная пора. Зимой же Маша появлялась на ферме редко. Зиму она не любила. Поездит-поездит на снегоходе, сядет на веранде и долго смотрит в морозный, белесый от снега лес. Или вечером укутается на веранде в шубу и уйдет глазами в ледяную даль зимних созвездий, пылающих в вечернем холоде огнями неведомых костров. Часами! Что там она видела? Ну, а лето… это, конечно, была ее пора. Май месяц для Мэрилин был началом года. Май – апофеоз вечной жизни! Вот так! А каждое лето – это новая, абсолютно новая жизнь, взлетающая, еще низко-низко летящая, в перспективе сама себя вполне осознающая. Но редко-редко, как случайно мелькающий и почти невидимый сознанию стоп-кадр, врезается в эту изменяющуюся всеми цветами счастья и любви реальность ледяная картина неменяемых зимних звезд.

Ну, а еще у нее была собака. Питбультерьер по имени Лорд. Имя, конечно глупое. Но давала его не Маша, а во-вторых, он и правда, был туповат, даже для своей породы. Больше собак на ферме не было. Они влияли на периметр, лезли в провода, создавали помехи видеонаблюдению. Лорд составлял проблему даже в единственном числе, но был собакой матери и поэтому чувствовал собачей своею натурой, что имеет какие-то особенные права.

Иногда в гости к Мэрилин заезжал на чай, переговорив предварительно по телефону, Николай Николаевич, директор той злосчастной бойни. Директору было под шестьдесят, жена у него была на семь лет старше, и он ее с собой не приводил. Детей у них не было. Спиртное директор не пил уже много лет, а чай с Машей под горящими углями майской Большой Медведицы – попивал с удовольствием. Мэрилин было интересно вот так с ним пообщаться. Днем они общались совсем по-другому.

Он был крепкого телосложения, роста – так себе, брился под полный ноль. Лицо – квадрат с мелкими и частыми морщинами, почти невидимыми. Нос – прямая картошка. Глаза темно-коричневые и черные, с проседью, брови. Директор, было видно, следил за собой. Протирал лицо лосьоном, выщипывал из носа волосинки. Был всегда выбрит и попахивал хорошей туалетной водой. Короче, мужик, как и положено. Даром, что не пил. Да, кстати, и не курил. Так, брал иногда сигарету в зубы, набирал в рот дыму и, поморщившись, выдувал его от себя подальше. Вместе со стрессом. Такая была у него уверенность. Мужик-то мужик – но, учитывая невидимую ментальную ауру, приходящую порою с годами, но не ко всем, Коля (так он просил его называть) сумел накинуть на себя вроде и не присущего ему шарма. Иногда, когда молчал и грустно глядел в глаза, он смахивал на стареющего контрабасиста. Для его полного, законченного профиля порою не хватало этого большого, загадочного инструмента.

Чай пили на веранде в облаках жасмина.

Мэрилин физически ощущала его пылающее либидо, скованное доспехами воли. Мэрилин! Красавица Мэрилин! Только вовсе не имеющий в крови мужской составляющей смог бы спокойно пить с тобою чай в теплую майскую ночь. На веранде, открытой со всех сторон и воспарившей к небу, на котором пылали кострами горящие майские звезды. Зачем ты соглашаешься на такие встречи? Ты хочешь посмотреть в живое зеркало? Тебе мало себя самой на всех изображениях во всех комнатах? Это скучно – кусок холодного стекла? Это – скучно. А вот – живое, такое близкое, волнующееся от каждой мелочи, от одного даже взгляда, в котором – неверя-неверя себе самому – мелькает далекая, но надежда на молодость, на любовь, на счастье, на вечность, на вечную вечность! Вот это зеркало! Да, Мэрилин! Вы знаете толк в искусстве обольщения себя собою! Посредством чего угодно. Вы гипнотически глядите на себя глазами контрабасиста, и счастливый нарциссизм выстреливает в Вас Вашими чувствами к Вам. Брависсимо! Это искусство.

– …Ну, как вам моя заварка, Николай Николаевич? Здесь не просто чай, здесь букет! Сама собирала.

Ее шепчущий голос под сенью звезд был не просто голос. Это было божественное средоточие очень многих и весьма не простых величин; неосознанно контрабасист это чувствовал, а сознательное ему и не было нужно. Она брала от его взгляда свое, но он в ответ – свое. И то, что брал он, было несопоставимо с ее приобретениями. Однако этого не сознавал никто из них. Понятия здесь были не к месту.

– Великолепно, великолепно! Вы знаете… великолепно! Я люблю чай. Я часто его пью, на кухне. Ну, а у вас, вот так… Ну, не знаю, что более и сказать. Великолепно!..

– Я тоже люблю чаевничать.

Вдали ухнул филин. В коровнике затопотали коровы. Звуки каких-то насекомых призывно переливались в темноте. В глубине жасмина огнями вспыхивали светлячки. Где начало? Где конец? Начало всегда реально. Конец всегда нереален. Они посидели еще с полчаса. Неторопливо поговорили ни о чем. Николай Николаевич изучил всю грудь Мэрилин, которую та и не прикрывала почти. Так, чуть-чуть. Да еще халат этот: случайно иногда распахивался немного, выпуская всплеск неясного мгновения, и закрывался снова. Ноги ее были закинуты одна на одну прямо перед глазами контрабасиста, неторопливо проводящего свой органный пункт в контексте ночи. Волосы распущены по плечам. А губы в алой помаде по-детски приоткрыто доверялись своему зеркалу напротив.

…Наступил нереальный конец чаепития. Николай Николаевич откланялся, сел в джип и уехал домой. К жене.

Вот так иногда проходили чаепития.

Все же Маша была не совсем та, за кого принимал ее Николай Николаевич. Ну, да он и не одинок в такого рода ошибках. В свои 23 года она вполне адекватно реагировала на природу мира, очень тщательно отделяя то, что вне, от того, что внутри. Ее ангельская внешность уже сбила с толку пару пройдох француженок из контрразведки крупного мирового синдиката. Тем и в голову не могло прийти, что эта юная девочка – агент их коммерческого противника. И те, болтая о косметике, мужском стриптизе и лесбийской любви, позволили поставить себе на тело микровидеочипы. Что привело к провалу их синдиката на важнейших рынках, падению акций и исчезновению данного предприятия как конкурента. Это была очень серьезная победа «Транстриумвирата», но свою посильную лепту внесла и Мэрилин.

Ну, а в общем это разные жизни – здесь и там. Сидя ранним утром на веранде коттеджа, Маша была спокойна, нетороплива и, можно даже сказать, вечна. Мычали коровы, пели птицы, жуки ползали по листьям и, подминая аккуратненько все это под себя, время неторопливо тянуло, протягивало через вечность это спокойное коровье мычание и на ступеньках сонное сидение юной принцессы урбанистических джунглей.

Очнувшись от дремы, она сонно посмотрела на двор. Друзья пастухи выгоняли стадо на пастбище. Гнали за охранный периметр, на участок хорошей, сочной травы метрах в пятистах, возле леса. Посередине двора стоял бык. Он просто стоял и, повернув голову, смотрел на нее. Их глаза встретились. Это были не глаза животного. Прошло пять, потом десять секунд. По телу Мэрилин пробежала неясная дрожь, трепетная волна. Глядя в глаза, держащие ее, как на цепи, она захотела скинуть всю одежду. Этот порыв был настолько сильным и ясным, что Мэрилин лишь силой воли заставила себя встать и зайти в дом. Резко обернувшись, посмотрела на быка. Тот глядел. В его глазах была только спокойная уверенность. Это был взгляд силы, молодости, надежды и зова. Зова куда-то.

Вот это да!

Маша присела в кресло. Едет крыша! От скуки, наверное, или эти фокусы с зеркалом ударили по психике. Она снова украдкой взглянула на быка. Тот стоял на месте. Красавец! Прямо не бык, а Элвис Пресли прикинулся быком, как Зевс перед Европой, и сейчас выдаст свою коронную любовную песнь.

Неожиданно бык, глядя Мэрилин в глаза, спокойно издал низкий-низкий звук, от которого у нее окаменела грудь, и все кругом потемнело, завертелось и исчезло. Замелькали пальмы, какие-то гигантские деревья, текла большая голубая река, отражая лазурное небо. Над рекой летела стая птиц, и она была одной из них. Стая сделала плавный разворот над рекой и спланировала прямо на воду. Они плыли вниз по течению, их окружали большие розовые цветы. Впереди реку переходило стадо. И черный бык, ее бык, выйдя из воды, смотрел на птицу Мэрилин. Он стоял на берегу, весь влажный, сверкающий и спокойный. Она сложила крылья и поплыла к нему. Ей нужны были только эти глаза, она плыла только к ним, она была частью его. Он смотрел на нее мягко, и неожиданно опять издал свой низкий-низкий звук.

…Мэрилин сидела в кресле и, окаменев, смотрела на животное. Наверное, какая-то галлюцинация. Но отчего? Подошел один из пастухов, ласково похлопал быка по шее: «Черный Принц! Пойдем, наш красавец, пойдем». И увел его вслед за коровами на пастбище. Маша посидела еще немного. Встала. Подошла к серванту в комнате, открыла бар. Взяла бутылку водки и налила фужер. Немного постояла и медленно выпила. Отрезала лимон. Пожевала. Взяла бутылку, налила еще. Потом вышла на веранду и снова опустилась в кресло. Фужер был в руке.

Заехал как-то в гости Василий, водитель директора бойни. По телефону позвонил, какой-то предлог был заехать, он и приехал. Симпатичный, молодой, тридцати трех лет. Ростом выше среднего, широк в плечах, улыбка скромная. Светлые волосы стриг коротко и зачесывал назад. Был воспитан, начитан и к дамам уважителен: «Чего изволите, сударыня?» Серые глаза глядели честно и слегка наивно. Идеально брит, чист, выглажен, носовой платочек в кармане, дорогой одеколончик и наше вам с кисточкой – всегда пожалуйста! Увлекается спортивной стрельбой! Небольшая коллекция оружия дома. Зарегистрирована. На кого он работает, Мэрилин знала. Василий же не ведал о ее познаниях и, входя все больше в роль умудренного опытом старшего товарища, порой до того забывался, что начинал нести полнейшую околесицу.

– …И вы знаете, Мария Николаевна, вот как тридцать лет стукнуло, все по-другому стало. Совсем по-другому. Я даже не ожидал такой перемены в характере, хотя предупреждали. После тридцати, ну буквально на другой день, за завтраком начинают появляться мысли такой высокой философичности, что даже самому страшно становится за столь жестоко прожитую жизнь! Промелькнуло все, вы не поверите, одним кадром. За тридцать лет – один, ну, пусть два кадра. Вот я в детстве, вот я в школе, вот работа моя тяжелая – и вот сижу завтракаю. Насыщенная, ох, какая насыщенная и богатая событиями жизнь! Для кого предназначены потенции мои? Использованы ли они хоть на одну тысячную долю? Подозреваю, что нет ответа на эти мои вопросы. И более того – не будет, сударыня, не будет. Вам, милая моя, может показаться смешным, но я себя порою ощущаю как механизм: настроенный, для чего-то особенного предназначенный, но маслом смазанный и под вощеной бумагой в деревянном ящике заколоченный. А ящик – в углу кладовки стоит. А кладовка на замке и ключи утеряны или вообще их нет. Но я-то есть! В полной боевой готовности! Ни одной детали бракованной. Никакой фальши в звучании. Бери меня из этой кладовой и используй по назначению! Всем только польза будет! – он испытующе заглянул в глаза Мэрилин. В ответ Маша долго глядела на него.

– Никакой фальши в звучании? Это любопытно. Вася, а, может быть, вы – рояль? В кустах!

И хохотала до упаду – но, взяв его при этом под руку, чтобы не обиделся, они шли по густой траве в направлении периметра. Ветер гулял среди трав, а в воздухе сновали туда-сюда летающие твари. И видимо их было невидимо. Но у каждой имелась своя дорога, и столкновений не происходило.

– А вы знаете, Мария Николаевна, у нас на работе племянника директора чуть живьем не съели! – меняя тему разговора, сказал Вася.

– Да что вы говорите! – изумилась Маша. – Живьем! Съели?

– Да он повадился на бойне крыс постреливать из духового ружья. Вечером, перед ужином. Ну, чтобы поголовье уменьшилось. Эти хвостастые уже совсем страх потеряли. Ходят по столовой, как по своей норе. Это же непорядок!

Вася нагнулся, сорвал несколько лесных фиалок и галантно вручил Маше. Та взяла цветы – и на мгновение улетела в детство, к матери. Маша маму любила. Та редко проводила с ней время – часто и надолго улетала в другие страны по работе. И даже особенно не ласкала дочурку. Но чувство есть. Или нет. Остальное – каракули на бумаге.

– …И тогда они начали его уже насмерть заедать! А он орет, как ненормальный, руками машет, а толку-то! Этих тварей – с десяток. Зубы – как бритвы, и страха ну совсем никакого нет. Дело уже к смертельному исходу стало подходить, как самая главная крыса, здоровенная, оранжевого цвета, что-то сказала им, ну почти по-нашему, по-русски, – сосед из туалета все видел и слышал. Они все на нее посмотрели, бросили бедолагу, всего искусанного, и вслед за ней в окно и ушли. Между прочим, со второго этажа. А было все ранним утром, как сейчас, – закончил Вася. Они подошли к машине.

– Страшные вещи вы рассказываете, Василий. Крысы по-русски говорят и нападают сводными отрядами под общим управлением и командованием?.. Где-то, Василий, здесь перебор.

– Так ведь Чернобыль рядом! – широко открыл глаза Вася. – Чернобыль!!! Вы знаете, мадемуазель, какие вещи возможны в сердце тридцатикилометровой зоны? Эти сводные отряды… да это хохма по сравнению с потенциальной возможностью местной генетики! Да там крысы размером с баранов замечены были. Такие же лохматые. И ничего! Все тихо, – Вася уверенно постучал прутиком по колесу джипа, возле которого они стояли.

– Но здесь все-таки не Чернобыль, – добавил он. – Здесь вообще чистый участок. Случайно так вышло. Роза ветров помогла. Нет у нас здесь в земле ничего. Ноль. Но они же могут черт знает откуда приходить!.. Вот беда где, – он грустно потряс сиреневый куст. Затем открыл дверь машины и галантно помог Мэрилин сесть в кабину. Секунда – и джип несся, как на вражескую передовую, минуя даже небольшой пенек. Водить машины Василий умел.

Племенное стадо во главе с черным быком расположилось прямо вдоль охранного периметра. Стояла послеполуденная жара, и почти все буренки лежали в траве. Видно их не было. Бык по имени Черный Принц (он же – Будда) стоял в глубокой траве и виден был только наполовину. Метровая трава! Здесь такое бывает. Мэрилин расположилась в своем автомобиле, включив кондиционер, и издали задумчиво разглядывала стадо. Ее «А-160» стоял в тени единственного дерева на территории фермы – большой развесистой катальпы, завезенной в эти края с Кавказа и цветущей большими белыми цветами с запахом дыни. В машине было спокойно и прохладно. Чего глядеть? Бык. С любой стороны посмотри, а все равно – бык. Стоит, траву жует, голодный, наверное. Маша ворошила в памяти тот день, те полеты наяву и голубую реку, по которой плыла птица Мэрилин. Да-а-а-а! Сильно, очень сильно похоже на галлюциноген. Ну, ЛСД или синтетика какая-то. Если и правда ЛСД, или что там так действует, то теперь ясно, зачем люди это употребляют. М-да-а. Она снова внимательно посмотрела на Будду. После того путешествия к нему по реке она так напилась, что теперь смело могла многие детали ставить под сомнение. Всему есть разумное объяснение. Есть и этому. Она подумала про секретные разработки, о которых говорил по мобильному телефону ее отец. Она вспоминала детали, но те уплывали из головы, едва появившись на горизонте памяти. Может, и это – какая-то программа? Невозможность концентрации мысли на определенных темах. Такое практиковалось в ведомстве ее отца. Однако любой сильный наркотик эту программу блокирует. Но под рукой таких серьезных вещей у нее не было.

Ага, кое-что вспомнила! Программы по перцепции. Отец спрашивал, как идут дела с программированием перцепций. И был доволен ответом. Перцепционное воздействие – это весь мир человека. Это все, что он воспринимает и как воспринимает. Мэрилин эту тему изучала во Франции. Так, может, это батюшка что-то намутил со своим регулируемым восприятием? Он любит регулировать.

Бык встал и медленно пошел вдоль ряда коров. В сторону «Мерседеса» он не смотрел. Кровь прилила к груди Мэрилин. Она взяла бинокль и навела его на Будду. Это его официальное имя, по документам. Она была в гостях у Будды! Звучит, как полная клиника. Может, это те самые перцепции были у нее в гостях, а не она в гостях у Будды?.. Бык опять стоял на месте и смотрел перед собой. И опять Маша не могла не видеть, что это не просто животное. Это походка не зверя, но чего-то необъяснимого. А может, это что-то серьезное с нервами? Она подумала об этом, снова вспомнив, как Черный Принц на свой лад спел ей песню Элвиса Пресли. При всей своей мощной фигуре бык шел – ну вроде как вышел вдоль берега рыбак прогуляться: руки в карманах, идет себе не торопясь, не волнуясь и ничего ни от кого не принимая, – ему не надо, как бы этого не хотели, хоть в ногах валяйтесь, «а я – свободный рыбак, и сейчас мне ничего не нужно». Вот и все.

Она медленно вела бинокль вслед за черной фигурой. Бык немного развернулся, стало видно его глаза. Мэрилин кинула бинокль. Она вдруг чего-то испугалась.

В этот день прилетел отец. Как всегда, почти все время провел в кабинете. Но вечером сел с ней на веранде и пил ее чай. Тот, что с травами. Пил, молчал. Спросил про Лорда. Она про собаку новостей ему не сообщила, а про быка попыталась рассказать. Но он, конечно же, не слушал. Что может наговорить о корове, ну, или о бычке, девочка Маша? Наверное, много! Да, дела… Понял он или не понял, осталось неясным, но через несколько дней Мэрилин случайно обнаружила под столом, за которым обычно пили чай, липучку-жучок. Подслушивающее устройство. Сколько она там была прилеплена – неизвестно. Заряда в батареях уже не было. Кого слушали? Когда слушали? Липучка могла там висеть и два года, и три. Кто прилепил? Людей много. Но кто-то же из них. Маша не могла знать, что липучке не три года, а три дня. И что ее разговор с отцом был записан и через спутник в нужное место отправлен. И она виновата – за свою детскую болтовню о Черном Принце. Когда кажется, нужно креститься. И молчать. Но откуда ей это было знать? Эту психотехнику она во Франции не проходила.

Ну, а пока жужжал кондиционер, тихо играли тромбон и саксофон, а директор бойни им партию провел на контрабасе. Толстые, ленивые пчелы ползали по пестикам и тычинкам, производя свое полезное дело. Точно бригада Черного Принца при помощи программируемой перцепции заимела крылышки – и с тромбонами, саксофонами, ну и, конечно же, контрабасами полезла дружно по пестикам и тычинкам красивых, пахучих цветов. Места хватило всем. Да и Мэрилин, недолго думая и стесняясь, взяла себе пару изящных пчелиных крылышек и, вспорхнув повыше, огляделась, рассмеялась и с размаха, как на огромный батут, упала на большой желтый пестик, пахнувший теплой пыльцой. Пробравшись сквозь дебри тычинок, Маша во все горло закричала песню Элвиса Пресли «Люби меня, люби…». И тромбон с саксофоном, перевернув контрабас, стали давать нужный темп и джаз, и джаз!!! «Люби меня, люби…» Стаккато-модерато! И бойня зарастет зеленым и мохнатым. Зеленым и мохнатым, покорным и проворным камышоммм… О, да-а!

Глава 5

Хмурый и голодный принц сидел под деревом, повернув исхудалое лицо в сторону солнца. Ветер мягко шелестел листвой горного кустарника. Шел сорок восьмой день голодного размышления и медитации.

Было раннее утро, и сияние рассвета заливало алыми лучами вершины гор Северной Индии. Утренняя роса серебрилась и таяла, превращаясь в туман, окутывающий долину внизу.

Принц встал с плетеного коврика, потянулся, зевнул и прошелся по влажной траве туда-сюда. Рядом прошуршала пятнистая кобра, не обратив на него никакого внимания. Ночная охота заканчивалась и змея, очевидно, торопилась домой. Молодой человек вернулся на коврик, наступил на колючку, упавшую с дерева, поморщился, вытянул ее за кончик и выкинул в сторону. Снова сел в позу и задумчиво ушел в себя. Медитативная аскеза давала о себе знать. Тело было легкое, как пушинка небесного облака. Абсолютная ясность восприятия делала мысли последовательными, чистыми и не подверженными внешнему воздействию.

Джина – так звали принца – посмотрел на лежащий перед ним каньон с белыми вершинами гор на горизонте и субтропическими лесами, заполонившими все вокруг. Ветви лиан свешивались и переплетались, как зеленая паутина. В густой чаще скрывались олени и пантеры. Прошуршала стайка обезьян, шумя листвой и о чем-то оживленно переговариваясь. О наступившем дне возвестил трубный рев дикого слона, который вел свою семью на водопой. Джина медленно закрыл глаза. Но темноты он не увидел. Внешние звуки плавно стихли, и перед ним – сначала призрачно и нереально – появился другой мир, неведомая далекая пустыня: желтые барханы и одинокие пальмы оазиса. Среди песков возвышалось величественное строение. Циклопическое сооружение поддерживали каменные колонны. На постаменте стояло существо из камня. Голова человека из ослепительно белого мрамора – на теле быка из черного камня, с львиными лапами и орлиными крыльями, сложенными по бокам. Он смотрел на Джину горящим взглядом сапфировых глаз. Это был сфинкс. Странное создание, случайно прибившись к четвертой династии египетских фараонов, служило им своими многочисленными копиями. Но этот был совсем не похож на копию. Джина интуитивно понимал, что перед ним прототип, основатель, архисфинкс, отец всех летающих быков с человечьими головами.

Завывали порывы начинающейся песчаной бури. Пальмы согнулись под ветром.

…Принц медленно открыл глаза и вернулся в свой мир. Свежее дыхание леса пахнуло ароматом тропических цветов. Джина вынул из сумки пергаментный свиток, развернул его и стал вглядываться в труднопонятные письмена, переводя их на санскрит. Эти рукописи по случаю были приобретены его отцом на рынке в Вавилоне. Продавец убеждал, что им двадцать пять веков. Свиток долго лежал в библиотеке отца Джины, затерявшись среди громадного скопища книг всех времен и народов. Этот царь из Шакьев постоянно пополнял свое собрание, но читать не успевал, не хотел и не желал, а лишь копил и копил, надеясь все писаные премудрости свалить на сынишку. И валил. Джину, как будущего победителя, снабдили образованием в той мере, в какой пытались сделать его богом на земле. Он знал двенадцать наречий цивилизации своего времени и несколько умерших языков, включая их транскрипцию и идеограммы.

Джина знал наизусть Зенд-Авесту. Откровения Изиды и Осириса он прочитал в древнеегипетских иероглифах. Однако странный Вавилонский свиток поддавался ему с трудом. Но принц внутренне ощущал, что это не просто каракули неизвестного компилятора.

«Единое всего есть лишь в двух мерах. Все остальное – вне».

Джина задумался над переведенным текстом. Единое – в двух мерах. Интересно, что же автор имел в виду? Похоже, двухмерный мир. Мир двухмерен?.. Любопытное умозаключение. «…Все остальное – вне». Что «остальное»? И где это «вне»? Он стал переводить дальше, шевеля губами. «Священна цифра два, рождающая разность, в дальнейшем повторяясь, сама в себя входя». Принц вскочил с циновки и прошелся под деревом. Немного похоже на Гермеса, но только в стилистике. Подобного в рассуждениях у него Джина не встречал, хоть и прочел сорок две его книги. Гермес Трисмегист был тщательно изучен юношей, рожденным, как ему твердили с детства, быть подобным богу. Он и старался. Нет, это не Гермес. Тем более, что у него везде священна, если уж так говорить, цифра три. Как, впрочем, и у всех таких же самоуглубленных. У Рамы, у Кришны, у Моисея… А вот два?! Подобное принц читал впервые. Это был абсолютно революционный подход к восприятию духовной реальности. Священная тройная ритмика давно уже начала заморачивать его весьма просвещенную голову вместе с болтливыми жрецами-брахманами. Брахман – есть Атман. Прямо чудо. Но слишком просто. Наблюдающий есть наблюдаемое. Субъект есть объект. Ну и ну! Для субъекта это можно допустить, а вот как на это рассуждение посмотрит объект? Особенно если он – субъект?..

Джина снова взял свиток и сосредоточенно вгляделся в него. Древесная улитка упала с дерева прямо на рукопись и неторопливо поползла по листу, неожиданно начав размазывать текст. Принц взял ее двумя пальцами, поднес к лицу и прочел ей прямо в глаза: «Единое всего есть лишь в двух мерах!» Прислушался, подул на нее, погладил по спинке и выкинул в кусты: «Все остальное – вне…»

Он стал читать снова: «Священна цифра два, рождающая разность, в дальнейшем повторяясь, сама в себя входя». Далекий смысл, несущийся сквозь двадцать пять веков, начал доходить до него. «Всмотревшись в продолжение Единого во многом, лишь Двойственность найдешь, а далее – повтор». Цепкий ум принца, тем более свободно владеющий герменевтикой, улавливал в тексте невиданный ранее смысл, отказать которому в присутствии было нельзя никак. Мало того, он начал осознавать действительность категорий, выражаемых неведомым автором.

«Все постижимое под солнцем расположено от меры „ничего“ до меры „все“. И обе меры бесконечны. Но третьей не дано. Лишь два конца имеет нить, связавшая все бусы бытия. Лишь два».

Принц задумчиво поводил сухой веткой по коврику. Все в мире есть подобие его основы. Подобие Брахмана. Двухмерного Брахмана? Ну, а Атман? Быть может, там, где все остальное – вне? Так где же это «вне»? Вне двух возможных мер. И значит, это «вне» – никем не постижимо? Джина замер: мысль явно скользила поблизости, но оформляться не спешила. Все сущее – и человек, конечно, – зажато между этих двух безначальных и бесконечных противоположностей. И кажущаяся свобода – лишь иллюзия. И сущность человеческая зажата, как мышь в щипцах, которая столь бы долго не дергалась, свободу обретет, лишь вырвавшись на волю из цепких лап того, неведомо чего.

Далее Джина вполне уже осознавал мысли неизвестного творца:

«И тело, и проявления души пребывают в этом мире, двухмерном мире. А то, что душа являет, служа посредником и представителем, находится вовне. Вовне всего того, что можно вообразить. Но то, что представляется душой, которая и движет всем, чем может, – оно и есть основа и зерно всего разумного и вообще живого. И меры никакой не признает».

Джина снова поднялся с коврика и обошел вокруг дерева. Медитация его была нарушена неожиданной переменой в восприятии сущего. Солнце уже встало из-за гор, залив огненной волной все вокруг. Принц принял позу лотоса и замер в таком положении, впитывая энергию неведомого Брахмана и воспринимая его эманации. Он закрыл глаза, остановил движение мысли, и мир исчез. Из небытия, из возникшей светящейся точки в глубине сознания раскрылось, как цветок, и, внезапно заполнив все вокруг, выросло видение новой реальности.

…Принц стоял перед каменным Сфинксом. Черный бык с головой человека, прижав короткие крылья и крепко расставив львиные лапы, смотрел на Джину с высоты постамента. Кругом до горизонта простерлись барханы пустыни: лишь вокруг каменного изваяния росли пальмы и блестел колодец оазиса. Джина, слегка утопая в песке, двинулся вперед, навстречу пустынной обители. Под каменной статуей на карнизе постамента большим иероглифом была вырезана идеограмма. Этот знак показался Принцу странным образом знакомым, но прочесть его он все же не смог. На ступенях, ведущих наверх, к Сфинксу, сидели большие серые птицы, прятавшиеся в тени. Казалось, они замотаны в серые тряпки.

Одна из птиц, расправив с натугой свои перепончатые крылья, низко поплыла над землей. Ее красные глаза горели плотоядным огнем, а длинный, как у гигантского аиста, клюв оказался полон зубов. Джина слышал про такие существа, но своими глазами видел их впервые. Птица внезапно изменила направление полета и, раскрыв зубастый клюв, тяжело завалилась на бок и спикировала на Джину, явно усматривая в нем продолжение своей жизни.

Неожиданно для себя принц поднял руки, в которых оказался мощной конструкции лук, натянул тетиву – и короткая стрела с широким двойным лезвием на конце вонзилась птеродактилю прямо в горло. Тот хрипло закричал, упал на песок в нескольких шагах от Джины и стал биться, лязгая зубами и не сводя с принца горящих глаз. На шее у ящера блестели золотая цепь и пластина с иероглифом. Джина подошел ближе и вгляделся в изображение иероглифа. Совсем непонятная закорючка! Но что-то напоминает.

Смысловой перевод знака вспыхнул в голове неожиданно: «ТОТ, КОГО ПРИЗВАЛ СВЯЩЕННЫЙ СТРАЖ». Джина вдруг понял, что знал это давным-давно, уже много лет. Так он не Джина! Чувство двойственного состояния молнией пронзило принца, и он замер на месте, пораженный ясностью и простотой своей мысли. Затем оглядел свое краснокожее мускулистое тело. Усилием воли он стряхнул остатки странного оцепенения, которое усыпило его бдительность и сверхчувствительность. Он понял, что это все правда, правда – а он не верил. Им овладело наваждение – а он так гордился силой своего духа. Гордился и не заметил, как почти оказался в западне. Что ему мерещилось? Какие-то горы с диковинными лесами, полными зверей, рек и озер. И это божественное спокойствие, которое лишь только снится, да и то в преддверии проблем. Но его боги остались с ним и не покидали его, вернув разум и чувство реальности.

Птеродактиль неожиданно заскулил по-собачьи и, гребя крыльями по песку, снова лязгнул зубами, но уже не так, как несколько мгновений назад. Глаза его, как угли, пылали, источая ненависть и злобу. Принц-воин подошел ближе и коротким, резким ударом меча отсек голову серой твари – ее кровь залила песок. Ветер дул все сильнее и дюны шевелились, как морские волны. Гигантская статуя на постаменте маячила темной громадой в свете солнца, почти совсем исчезнувшего из виду. Принц-воин двинулся вперед, утопая в песке и прищурив глаза. Сфинкс надвигался и начинал давить величием. Серые птицы – птеродактили жили здесь специально для кровавых жертвоприношений, проводимых каждый лунный месяц. Кругом было все завалено отполированными человеческими черепами от гекатомб далекого мира, ушедшего волею богов под воды океана. Птеродактили сторожили монумент, как крылатые псы, и принц-воин знал об этом из священного писания, которое его направляло. Псы завыли голосами, невыносимыми для непосвященных, и привстали, толкая друг друга, расправляя свои перепончатые конечности. Всех жрецов они знали в лицо. Значит, это шла жертва.

Принц-воин подошел к постаменту. Крылатые ящеры уже были в воздухе и летали кругами над Сфинксом десятикратного размера от роста пришельца. Ступени из черного камня, присыпанные песком, вели наверх. Идеограмма была видна совсем близко, на постаменте между двумя мраморными колонами. Смысл ее был ясен. Странник пустыни внимательно прочел ее снова. Все сходилось. Это было то место, куда он со своим отрядом добирался долгие годы и, наконец, достиг цели. Надпись гласила: «Священный Страж Единого во всем Единое Единым Берегущий». А ниже, более мелкими иероглифами: «Удваивая То, Которое Одно, Напрасно ожидаешь, что Удвоится Оно».

«Удвоим, не удвоим – посмотрим», – подумал принц-воин. Визжание летящей твари и шум ее перепончатых крыльев заставили странника повернуться назад. Ящер-убийца летел на него и размахом крыльев закрыл солнце. Это была особо крупная особь. Именно такие тут отрывали головы жертвам и вырывали их внутренности. Остальные, помельче, ждали, когда придет их очередь дочиста обглодать человеческий скелет. Нет, это место было явно не божественного происхождения. Здесь обитали антибоги, а их обслуживали жрецы – антилюди. Но они хранили то, что им не принадлежало и принадлежать не могло.

Ящер мчался на принца-воина, и его красные, злобные глаза светились прицелом точного наведения. Странник быстро упал на спину, выставив вперед острый меч и отвернув набок голову, скрытую плетеным металлическим шлемом. Птеродактиль рухнул на него всей своей зловонной тушей, но, напоровшись на меч, взвыл, забил перепончатыми крыльями по песку и впился пастью в голову жертвы, защищенную металлом от зубов, но не от дикой ненависти, копленной миллионами лет. Обломав зубы о металл, птеродактиль откинул голову, раскрыл во всю ширь клювообразную пасть и, взвыв, нанес стремительный удар, но напоролся на выставленный щит с металлическими шипами. Мгновение спустя сверкающий меч вонзился ему в шею, голова обвисла, глаза смертно блеснули. Судорожно дергаясь в предсмертных конвульсиях, летающий ящер упал на мокрый от крови песок, блестя золотой цепью на шее посреди кожных складок.

Меднокожий принц-воин кинулся вверх по ступеням. Выйдя на платформу под брюхом Сфинкса, победитель увидел груду человеческих черепов – еще одно место жертвоприношения. Оглянулся вокруг, втянул в себя воздух пустыни и прокричал в темень песчаной бури священное заклинание, оберегающее от чужих богов: «Я – Есть! Я – Есть!!!» Он повторил это по два раза в каждую из четырех сторон. Глаза слезились, израненное тело кровоточило, но медная кожа не ощущала многочисленных ссадин и ран. Он слишком долго шел сюда, в эти пустынные дебри. Его отряд оставил по пути в многочисленных битвах половину своих людей, но теперь оставшиеся ждали его на линии горизонта, ибо подойти сюда мог только он, Посвященный в таинства многобожия, и лишь он мог взять здесь то, за чем так долго шли люди, верящие ему. Оазис в пустыне был единственным местом, где уцелели охраняемые Сфинксом великие пророчества, связывающие священные нити бытия без начала и конца. Это было единственное место на Земле, где остались наследия великой цивилизации, ушедшей под воду. И ключ к этому был лишь у принца-воина. Он не мог умереть. Он был последним, и сила духа вела его столь долго, что прежним себя он уже не осознавал. Принц забыл свое имя, он стал только воином.

Воин прошел по постаменту к каменной двери прямо перед человеческим ликом Сфинкса. Глаза у статуи были из гигантских сапфиров, уложенных кругом, они горели пламенем отраженного солнца и смотрели прямо на человека, нарушившего покой пустыни. Воин толкнул ногой черный гранит каменной двери, и она ушла в сторону. Открылся тоннель со ступенями, ведущими вниз. Из глубины доносился низкий гудящий звук. Странник стал спускаться, держа острый меч перед собой, но полагаясь больше не на него, а на ту силу, которая довела его сюда. Он очутился в большом каменном зале, освещенном через узкие окна-щели в стенах. Посередине зала стояла колонна, вся изрезанная иероглифами. Вокруг колонны было вырублено углубление, заполненное водой. Из воды вырывались пузыри воздуха, и этот звук наполнял помещение. Воин опустился на каменный пол, прислонился к стене, вынул флягу с водой и первым делом напился. Прищурившись, он стал осматривать колонну из черного мрамора. Это и было то, зачем сюда добирался воин. Он знал, что эти тексты нельзя переписать – тогда они теряли всякий смысл и превращались в обыкновенные пустые фразы. Знаки повторенные письменно утрачивали силу пророчеств. Изображенное на камне было священно, и удвоить его, как и гласила надпись на постаменте, означало унести с собой бессмыслицу. Единственный путь – запомнить наизусть. По крайней мере – сам текст, пусть не осознавая смысла. Осознание придет потом. Может быть, и нескоро, но придет.

Воин вытащил из-за пояса туго свернутую пачку листьев особого растения, взял несколько листиков и принялся жевать. Усталость тут же стала уходить, голова прояснилась, а тело налилось бодростью. Победитель расслабленно снял шлем, расстегнул кожаные ремни с металлическими пластинами, выпил еще воды и стал внимательно читать священный текст идеограмм.

…Джина открыл глаза. Сухая ветка с дерева, сломанная порывом ветра, упала прямо ему на голову. Некоторое время он глядел перед собой и пытался понять, где находится, и что это вокруг. Осознание реальности пришло не сразу. Наконец принц таки понял, где он и кто. Черная колонна с идеограммами еще некоторое время стояла перед глазами – он все-таки успел их запомнить, – но знаки плавно поблекли, исчезли в глубинах сознания, превратившись в неведомые ему теперь иероглифы. Принц давно готов был все на свете воспринимать вне душевных волнений, но одно дело – готов, а другое дело – воспринимать. Мелькнула мысль о голодных галлюцинациях. Тем более что он давно не ел. Но дело явно было не в этом. Джина всегда верил во все, что делал, но таких результатов от медитативной аскезы не ожидал. Нет, это, конечно, не сумасшествие, а скорее экстатическое прозрение. Но только кого и в чем? Пока эти мысли неторопливой чередой скользили в его сознании, картинка только что пережитой реальности тускнела и скоро превратилась в то, что он и помнил. Остальное пропало во тьме неизвестности, да и было ль оно – неведомо.

Атман ушел в туман.

Снизу, из долины, донесся неясный шум, а затем звук шагов какого-то животного, пробирающегося сквозь чащу. Тяжелая поступь близилась, и скоро в глубине оливковой рощи показался темный силуэт зверя, тяжело поднимающегося на крутой склон. Джина сидел в своей неизменной позе и смотрел перед собой. За сорок восемь дней и ночей множество диких животных приближались к нему, но сила духа принца-отшельника, очевидно, создала ему ауру неприкосновенности. А, скорее всего, звери просто боялись человека и ближе, чем на двадцать шагов, к нему никто не подходил. Но этот неизвестный посетитель быстрыми прыжками надвигался прямо на принца. Раздвинув высокую траву, на поляну, где сидел Джина, неожиданно вышел громадного размера бык с длинными прямыми рогами и черный, как смола горной лиственницы. Это было необычное животное, принц такого существа никогда не видел, но мало ли бродило в лесах редких и неизвестных ему зверей?

Бык остановился перед медитирующим отшельником шагах в двадцати и замер, глядя ему прямо в глаза. Джина смотрел на быка. Бык оставался на месте. Его темный взгляд был на удивление осмыслен, и принц неожиданно для себя поежился. Он стал ощущать напряжение, несмотря на все свои попытки обнулить реактивность душевного состояния и превратиться в прямую линию, аффективно не отклоняющуюся по команде эмоций ни вверх, ни вниз. Нет, душа – это потемки, а вовсе не прямая, ведущая к счастливому будущему. Состояние счастья – это противоположность его антипода. И чтобы волна взмыла своим гребнем высоко вверх, к солнцу, для этого волне необходимо побывать в самой глубине провала. А прямая линия, она и есть прямая. Энтропия души. Избегая падений, забудь про взлеты: не будет разности потенциалов. Принц-отшельник это осознавал, но, по его принципиальным соображениям, путь души к счастью лежал через очень узкий коридор – и синусоида там пройти не могла, а проходила только более-менее прямая линия.

Джина смотрел животному в глаза, и необычность этой ситуации стала придавать ирреальность всему происходящему. Неожиданно в сознании всплыло недавнее видение: черная колонна с иероглифами в каменном склепе среди пустыни. Перед глазами появилась непереводимая идеограмма, но он понял ее смысл, прозвучавший в голове на санскрите: «Черный Двурог появленьем Своим Время Большой Перемены укажет».

Джина уставился на быка. Черный, с двумя рогами. Ну и что? Бык – что с него взять. Принц закрыл глаза, пытаясь вернуться в состояние тантрической уравновешенности, и стал последовательно удалять из головы все мысленные образы. Неожиданно что-то заставило его открыть глаза. Бык стоял уже в двух шагах и глядел на него искрящимся взглядом.