Он вылизывал мой истекающий паром холмик, как голодный медведь — фантик из-под конфеты. Он скинул косуху, зачерпнул мою мочу и размазал ее себе по рукам до самых плеч. Облизал пальцы, потом предложил мне. Грубо раскрыл мне губы и запустил свой язык мне в рот. Всосал в себя мои слюни пополам с желчью и тут же пустил их обратно мне в горло. Я чуть-чуть подержала во рту эту смесь наших слюней и выплюнула это все ему в рожу. Он достал член из штанов, сжал его в кулаке и принялся долбиться им прямо в гнилой паркет, пропитанный мочой. Со всей дури. Как будто хотел пробить членом дыру в деревянном полу. Я с трудом удержала смех. В пьяном ступоре все равно — кого или что ебать. Главное, чтобы ебать хоть что-то.

Его бешеный рев, глухие удары члена об пол, скрип половиц — как песня больного, патологического сладострастия. Алкоголь бурлит у меня в крови, перед глазами все плывет. Тошнота подступает к горлу и извергается наружу. Одна горячая плюшка падает ему прямо на член. Он кончает в пьяном бреду. Его сперма, моя блевотина и моча соединяются в святом нечестивом браке, образуя вонючую лужу прямо у меня под ногами. Я уже не могу сдерживать смех, когда он переваливается на спину, посылает мне воздушный поцелуй, шепчет: «Спокойной ночи, куколка…», — и отрубается.

Я кое— как привожу себя в порядок, спускаюсь вниз и сорок минут жду такси. Ночное небо уже кровоточит рассветом. Я кривлю губы в усмешке. Больше мы с ним никогда не увидимся. Разве что мне вдруг понадобится обратиться к нему как к «мытарю».

Я уехала из Амстердама через несколько дней после свидания со Стином. Ночным паромом до Лондона. Позвонила Мюррею, с которым мы познакомились в Лос-Анджелесе. Он сказал, что если мне негде остановиться, я могу забуриться к нему… остановиться мне было негде, так что я приняла его приглашение.

Мюррей. Дорожный рабочий. Весьма сексуальная личность. Ненавязчивый и бесшумный, как тихий вор. Иногда пропадал на несколько недель. Следуя по своему собственному пути опрометчивых и безумных порывов. Мы не задавали друг другу вопросов. Открытые, доверительные отношения. Ему нравилось мучить себя: спать на диване в гостиной и слушать, как я ебусь с посторонними мужиками в соседней комнате. Тихонько дрочил и мирно засыпал. Утром старался уйти пораньше, чтобы не видеть, что я вытащу из постели на этот раз. Единственный раз, когда он на меня разозлился — это после той бурной ночи с одним панк-рок солистом, хроническим джанки, когда этот самый солист расписался кровью на стене. Набрав ее в заскорузлый шприц. Сказал Мюррею, что если ему не нравится автограф, пусть он сам его и смывает. Отбеливателем. Вот тут Мюррей и психанул. Ушел, хлопнул дверью. Ну и ладно, хрен с ним. У меня в тот день было свидание с Джей-Джи.

Мы встречались с Джей-Джи уже пару недель. Я хотела его совратить — заставить его нарушить добровольный обет воздержания. Меня завораживал его взгляд, прозревавший пространство на мили вперед. Его замкнутость и молчаливость. Его измученный гений, борющийся с томлением плоти. В общем, я его изнасиловала. Напоила водкой с кодеином — чтобы было не очень больно. Вскоре мы стали неразлучны. Разгул на экстази. Потом — к нему. В его квартиру на пятнадцатом этаже в муниципальном доме в Брикстоне. Опьяняющий секс — часами. Божественные приходы. Мы цеплялись друг за друга, чтобы не провалиться в щель между паркетинами. Наше общее наваждение: когда-нибудь мы проснемся утром и обнаружим, что мы растаяли, растеклись лужей по полу, высохли на солнце.

Это был мой первый опыт общения с мужчиной, когда близость и секс не равнялись насилию. Я не уверена, что Джей-Джи чувствовал то же самое, что и я. Я по-прежнему периодически трахалась с сексапильным дорожным рабочим, парочкой его друзей и кое с кем из наших общих знакомых. Что само по себе было нормально. Ненормально было другое — моя нездоровая тяга рассказывать о своих многочисленных похождениях во всех подробностях. Таким образом, я как будто насильно подводила его к смотровому окну и заставляла вуайерировать. Причем, стекло в этом окне было увеличительным, и сцены, которые разыгрывались перед ним, превращались в повторяющийся, неотступный кошмар. Я его обожала, я перед ним преклонялась, и тем не менее не могла усмирить свои ненасытные аппетиты, свою сексуальную мизантропию и поток отвратительных откровений о тех изощренных издевательствах, которые я учиняла над своей очередной игрушкой. Да, для меня они были игрушками, которыми я забавлялась, использовала и выкидывала за ненадобностью.

Все мои предыдущие более-менее постоянные отношения были затяжной стимуляцией драматизма за счет потребления креативной энергии, здесь же все было наоборот. С Джеем-Джи сами творили драму, стимулируя творческую энергию. Мы оба были фанатами жанра исповедального самобичевания, мелодраматических оперетт, музыкального Гран-Гиньоля ((прим.переводчика: Гран-Гиньоль — Grand Guignol — парижский «Театр ужасов».)) Одержимы грандиозными планами, которые мы когда-нибудь обязательно воплотим в жизнь и обрушим на почтеннейшую публику за ее же деньги. Концептуальные перформансы в жанре гротеска и фарса, проникнутые ужасающей красотой, описание которой лучше оставить для учебников и пособий. Мы совершим большой тур по Европе, Японии, Штатам — и никто из зрителей не спасется от щупалец боли, взращенной в нашем рассаднике философского садомазохизма.

Изменчивость, непостоянство шли только на пользу нашим отношениям. В смысле их продолжительности. Застой — это смерть для любых отношений. Когда мы путешествовали, или вдарялись в загул, или давали совместные представления — это было божественно. Как будто мы были созданы друг для друга. Он — ранимый, чувствительный, замкнутый интроверт. Я — дерзкая, наглая и заносчивая эксгибиционистка. Две полярные противоположности — нас тянуло друг к другу со страшной силой. Наверное, в поисках золотой середины.

Лондон уже покорен. Теперь — обратно в Нью-Йорк, с Джеем-Джи. Я не была там четыре года. Вернулась в разрушенный мертвый город, не поддающийся восстановлению. Гигантское электромагнитное силовое поле — источник поддельной энергии. Раздражитель нервных окончаний, порождающий этот хронический зуд — «еще». Чем больше сумеешь оттяпать, тем больше хочется. Еще и еще. Того, что есть — никогда не хватает. Пока не случается переизбыток. «Еще» превращается в «слишком». Тебе начинает казаться, что из тебя постоянно тянут жизненную силу — высасывают, глотают, переваривают и выплевывают в тебя, — целая армия живых, вечно голодных духов бесконечно пасется в городе, границы которого растянулись до крайней точки безумия. В Нью-Йорке нельзя не сойти с ума. Здесь самый воздух — как психотропный наркотик, ускоряющий пульс.

И, как и на всякий наркотик, на него очень быстро подсаживаешься; и вот тогда возникает то самое чувство, что ты — весь грязный. Хочется постоянно мыть руки. У тебя ощущение, что ты гниешь изнутри. Что тебе уже никогда не отмыться. Никогда не избавиться от этих невидимых плотоядных бактерий, которые пожирают тебя заживо. Ты можешь уехать, но это тебе не поможет. Раз ты уже инфицирован, расстояние не спасет. Тут завязать невозможно. Снаряд с зараженной шрапнелью. Меня тошнит до смерти — от всего, что здесь сходит за жизнь. Тошнит от запаха живых мертвецов. От едкой вони мочи, дрожжей и гниющих трупов — и живых, и мертвых. Лужицы липкой жидкой субстанции собираются у дверных проемов, в подземных переходах, прямо на тротуаре. Трубы сочатся, как гноем, флюидами тошнотворной заразы, смешанной с ядовитыми испарениями и выхлопными газами. Водопроводные трубы, ванные, душевые кабины, раковины — все проржавело насквозь. Вода отравлена. До того, как уехать, я прожила в Нью-Йорке пять лет. Я научилась его презирать.

Нью— Йорк -это город, который боится своего отражения, но в то же время готов любоваться им вечно. Страшный портрет разложения и упадка, несостоятельности и обмана, пронизанной постоянным и близким присутствием смерти — и карикатурные изображения, запертые, как в ловушке, в отрицательно заряженном поле, чей коллективный крик ужаса заглушается очередным стаканом, очередной дозой, очередной грязной поебкой.

Мальчик— араб, продавец из одной обувной лавки в Мидтауне.

Наркодилер-пуэрториканец из Испанского Гарлема.

Черный джанки из Гарлема.

Египетский маг и по совместительству — таксист.

Никарагуанский поэт из Нижнего Ист-Сайда.

Паршивые рок-музыканты и их фанаты.

Жестокие хасиды, которые предпочитают пизде свой кулак.

Подростки-девственники из Нью-Джерси.

Сексапильный блондин, моряк из Монреаля, который заправил мне прямо в больнице после трехдневного отрыва на экстази, его огромный член — неотразимый, чудовищный. У меня потом все болело.

Одноразовые «любови» растягивались иногда на недели, на месяцы. Я врывалась в чужие сны наяву — чтобы проснуться однажды утром и уйти, даже не попрощавшись. Мы по-прежнему жили с Джеем-Джи, который терпеливо выслушивал детальные повествования о моих похождениях, обо всех ужасах и непристойностях, которые я учиняла и над собой, и над другими — выслушивал очень спокойно, как будто я была его пациенткой, а он — моим аналитиком. Временное спасение от болезни. Патологическая интоксикация. Алкоголизм, комплекс ненадежности, паранойя, безумие в продвинутой форме. Наркозависимость. И он все равно был со мной.

Я понимала, что надо как можно скорее бежать из города, который всегда с готовностью предлагает тебе кучу разных приятностей, на поверку — пустых и бессмысленных. Надо лечиться от этой зависимости — зависимости от судорожных миазмов бездумной и глупой активности, которая, по идее, должна стимулировать к высоким свершениям, однако, на самом деле, порождает лишь маниакальную гонку за чем-то недостижимым и, скорее всего, иллюзорным. Бары, ночные клубы, галереи, концерты и разговоры, отнимающие у тебя время и силы, которые можно было бы потратить на что-то другое. Но тебя убедили, что важно — именно это. Единственная проблема: как избавиться от избытка. Как отсечь все ненужное, лишнее; как укрыться от этого вала, который всегда отвлекает тебя от главного.

Входит испанский нацист.

22

Он родился уже подсаженным на героин. 19 марта 1971 года в окружной больнице Лос-Анджелеса. Зачатый в ненависти и злобе, он еще не родился, а с ним уже обращались по-зверски. Еще одна нежелательная беременность, еще один нежеланный ребенок. Очередной латинос-неудачник. Он родился с истошным воплем, скученный болью. Акушерки гадливо скривились при виде очередного новорожденного джанки, обремененного грехами отцов. Папа смылся еще до того, как мамаша пришла в себя: отправился праздновать, что ребенок родился не уродом и не дебилом — после всех маминых доз. Просто немножко притыренным.

Папа уже не вернулся. Разбился на своем байке на обратном пути из Восточного Лос-Анджелеса, где местные латиносы упоили его вусмерть. Как же не выпить за первого и единственного сына?! Но виски и героин — сочетание дерьмовое. В общем, папа домой не доехал.

Мама не особенно переживала по этому поводу. Ей вообще было не до чего, кроме жутких болей в животе, разрывов от родов и настойчивого желания уколоться. Она ширнулась прямо на родильном столе, уже через двадцать минут после того, как ее новорожденный сын вывалился из нее, как арбуз. Протащила с собой все, что нужно, в кармане халата.

Его первое кормление — метадон с морфином. Безуспешная попытка снять спазмы в раздутом животике. Он сучил ножками и орал, как резаный. Так орал, что едва не задохнулся в своей колыбельке в детском отделении, среди таких же несчастных, которым просто не повезло с родителями. Невинные жертвы пьяных поебок, неуемной похоти, групповых изнасилований. Но даже в такой вот компании он все равно был самым нежеланным. Он был вообще никому не нужен. И поэтому вовсе не удивительно, что он потом мстил всем и вся — хотел уничтожить этот поганый мир, который приговорил его, невиновного, к пожизненному заключению в боли и ненависти. Вовсе не удивительно, что из него получилась такая скотина. По-другому и быть не могло.

Черны, как смоль, волосы у возлюбленного моего. Кожа его — как густое какао. Раздражительный, вспыльчивый с самого детства, озлобленный на весь мир. Первая кома — в четыре года, когда его чуть не убил тогдашний мамин любовник, здоровенный свирепый негр. Кулаком по голове. Снова — в лос-анджелесскую окружную больницу. Три недели врачи не знали, выживет он или нет. Очень надеялись, что, если выживет, то не останется на всю жизнь идиотом. От удара остался шрам, на правой брови. То, что он выжил, было как знак, что он все-таки должен исполнить свое предназначение. Трибунал длиной в целую жизнь, размеченную шрамами и рубцами.

В шесть лет он приобщился к дегенеративным позывам какого-то ковена практикующих дьяволопоклонников в третьем поколении. Ото рта к влагалищу, от влагалища к члену — мать посвятила его в Церковь Сатаны. Очередная живая игрушка для удовлетворения извращенных потребностей буйнопомешанных психов. Его научили, как ублажать других и самому получать удовольствие, потакая желаниям, естественным для человека — а он был тогда слишком юным, чтобы в чем-то себе отказывать. Он очень быстро усвоил эти уроки и, неуемный и ненасытный, бросился в погоню за наслаждениями. Когда ему было десять, он уже сам соблазнял соседей — семью из одиннадцати человек, которые забавлялись с ним по очереди, срывая на его нежном тельце свою хроническую неудовлетворенность. Мать, бабка, отец, сыновья и дочки, в возрасте от шести до шестидесяти двух, избивали его — беспомощного, связанного по рукам и ногам, с кляпом во рту, — входя в раж и выкрикивая имена святых и грешников без разбору. Как христиане у церковного алтаря, они вонзались в его податливую плоть; изрыгая кошмарные богохульства и моля Господа о милосердии, они очищались от злых влияний, используя его тело как вместилище для своих извращенных порывов. Эти еженедельные истязания продолжались два года.

Обреченный на боль с рождения, сначала он научился обращать свою ненависть против себя, а потом — против всех остальных. К двенадцати годам он сбежал из дома и поселился с тремя такими же малолетними извращенцами, тоже знакомыми с жестокостью не понаслышке. «Маньячная четверка» — так их называли в Голливуде. Они много практиковались, оттачивая мастерство вербальных манипуляций. Неотразимые, обаятельные — маленькие маньяки. У них был девиз, намалеванный ярко зеленой краской на стене рядом с дверью. ОДИН ЗА ВСЕХ, И ПОШЛИ ВЫ НА ХУЙ. Вся квартира была завалена грязными шведскими журнальчиками, вдохновлявшими их на новые сексуальные страсти и ужасти.

Они постоянно водили к себе девчонок. Обычно девочки были под кайфом или пьяные в жопу. Им завязывали глаза, после чего избивали и насиловали в извращенной форме — когда кто-то один, а когда и все вместе. Жгли сигаретами бедра в непосредственной близости от интимного места, разбивали бутылки о коленные чашечки, били и кулаками, и палками, и камнями. Синяки, ссадины, кровь. Секс был как награда в конце. Как последнее оскорбление. Во все дыры — в мстительном упоении. Все истязания и пытки предназначались не девочкам. Они предназначались собственным матерям, которых мальчики из «Маньячной четверки» ненавидели всей душой. Просто девочки напоминали им матерей. А они — точно так же, как папы, — были с рождения заражены сексуальным недугом, проявлявшимся в вечном желании подчинять и властвовать.

После одного особенно отвратительного инцидента с пятнадцатилетней девочкой — когда все закончилось генитальной скарификацией, — полиция все же взяла их за жопу. Так закончился их двухлетний террор на Франклин-авеню. До суда не дошло, поскольку все обвиняемые были несовершеннолетними, и их все равно нельзя было привлечь по уголовной статье. Полицейские лишь разгромили квартиру и опечатали вход в пустой дом, где обитала «Маньячная четверка».

В четырнадцать лет его заставили вернуться к матери — в принудительном порядке. Мать была не в восторге. Он ее раздражал и вроде как даже мешал ее личной жизни — всем этим никчемным, обиженным жизнью изгоям и психопатам, которые постоянно присутствовали у них дома, сменяя друг друга. Мать всегда западала на всякую мразь, алкоголиков и наркоманов, отверженных отщепенцев из «Беспечного ездока», «Грязного Гарри», "Трамвая «Желание». На озлобленных отморозков, отсидевших в Синг-Синге, Камарильо или Сан-Квентине. На мужиков то говеной породы, которые были согласны мириться с тем, что жизнь явно не задалась, пока рядом есть кто-то, над кем можно вдоволь поизмываться. Типа: раз мне паршиво, пусть и тебе тоже будет паршиво. Легко догадаться, кто был неизменным объектом для их издевательств.

Он начал ширяться в компании отвязанных трансвеститов, с которыми познакомился в даунтауне. Сутенерствовал помаленьку, да и сам иной раз занимался с клиентами. Брал себе двадцать процентов с «доходов» своих подопечных девиц, и все шестьдесят — когда находил им особенно щедрых клиентов. Вполне хватало, чтобы потакать своим вредным привычкам на общую сумму в сто двадцать пять баксов в день. Он кололся, чтобы отгородиться от боли — тогдашний мамин сожитель, вылитый Питер Фонда, избивал его чуть ли не ежедневно. Когда же «Питер» попытался сломать ему нос в третий раз, он дважды ударил его ножом в грудь с криком: «Еще раз тронешь меня, мудила, я тебя, на хуй, убью…», — за что загремел на два года в исправительную колонию для малолетник преступников. Судья не принял заявления о том, что это была самооборона.

В колонии он познал радость самоистязания. Он быстро понял, что если ты не боишься причинить себе боль — причем, с таким изощренным изуверством, на которое кто-то со стороны никогда не пойдет, если он не законченный отморозок, — то все тебя будут уважать. Он всегда первым лез в драку, но те удары, которые он получал от противников, когда выходил один против троих-четверых, не шли ни в какое сравнение с тем, что он сам творил над собой, когда оставался один в своей камере. Он садился на пол и бился головой о бетонную стену, стараясь выбить из себя боль. Ту самую боль, что засела занозой в мозгах — так крепко. Это все-таки отвлекало. Помогало справляться с грузом клокочущей ненависти. То же самое — осколки стекла и ржавые ножи. Это было так хорошо — ждать, когда заживут раны и пройдут синяки, и знать, что они пройдут и заживут. А вот душевные раны — вряд ли.

Мать всегда говорила: «Не психуй… сохраняй спокойствие». Так что он очень спокойно, безо всяких психозов, поджег ее дом — в тот же день, когда его выпустили из колонии. Минимальный ущерб. Мать даже не стала предъявлять ему обвинения. Молчаливое признание своей вины.

Он снова начал колоться. Ошивался в задрипанных барах. Цеплял перезрелых девиц по вызову, бывших стриптизерш, проституток, отошедших от дел в силу «преклонного» возраста. Все эти женщины привыкли к тому, что мужики обращаются с ними по-скотски, принимая жестокость своих любовников за проявление внимания. Сами — жертвы дурных наклонностей. Годы, потерянные в дурмане: опиаты, наркотики, алкогольный угар. Он влюблял их в себя. Трахал до полного умопомрачения. Выворачивал наизнанку. Пока они не влюблялись в него настолько, чтобы с готовностью содержать его и оплачивать все его многочисленные вредные привычки. Спид, героин, кокаин.

Каждая сексуальная эскапада превращалась в акт озверелого насилия. Он наказывал их за грехи своей матери — всех. Как только они с готовностью раздвигали ноги, кровь приливала к его голове, и кулаки непроизвольно сжимались. Сначала — выебать, а потом — избить. Разбитые губы, фингал под глазом, сгустки крови, горькие слезы. Он обращался с ними, как последняя мразь — в точности, как жизнь обращалась с ним. Он получал удовольствие, только уничтожая кого-то другого. Он делал им больно — он хотел, чтобы им было больно, как было больно ему. Он не знал, как еще можно унять эту боль, которая пожирала его изнутри — невыносимая, неотвязная.

Это случилось однажды вечером, поздней осенью. Он возвращался от Патти, тридцатитрехлетней бывшей танцовщицы из стрип-бара в Лас-Вегасе, поехавшей крышей на почве чрезмерного употребления дури, которая переживала сейчас не самые лучшие времена. Он замечательно с ней позабавился: унижения, пытки, другие садистские штучки. Так вот, он возвращался от Патти и натолкнулся на свое зеркальное отражение. Очень красивая девочка-латиноска. Она валялась на грязном асфальте в проулке за домом Патти. Сперва он подумал, что она просто пьяная или обдолбанная. Пнул по ребрам. Со свей силы. Она даже не пошевелилась. Пару раз пнул по заднице. Ничего. Ударил ее головой о мусорный бак. Нет ответа. Влепил пощечину. Никакой реакции. Девчонка была мертва. От нее пахло мочой и рвотой. Он обшарил ее карманы. Тридцать баксов и удостоверение личности, выданное в какой-то глухой провинции. Ей было пятнадцать. Он аккуратно вытащил иглу у нее из вены, попробовал джанк в корке запекшейся крови. Очень недурственно. Он взвалил хрупкое тело девочки на плечо и тихонько опустил его в мусорный бак. Убедился, что поблизости никого нет. Потом отправился на восток, надеясь по-быстрому разжиться дозой. Не прошло и пяти минут, как он уже вкалывал в вену продукт — буквально в паре кварталов от места, где он нашел мертвую девочку, теперь тихо гниющую в мусорном баке, — используя ту самую иглу, которую вытащил из руки девчонки. Как только джанк вылился в кровь, желчь комком подступила к горлу и полилась изо рта. «Очень недурственно…» — выдавил он и упал на колени. Из глаз текли слезы. Сердце болело. Он схватил грязную иглу и принялся колоть себе руки, запястья, шею. Он колол и колол, как безумный — в отчаянных поисках того спасительного клапана, который обязательно должен быть, и обязательно должен открыться, и когда он откроется, из него утечет вся боль. В поисках той единственной точки, черной дыры глубоко-глубоко внутри, которую надо пробить, и тогда в нее стянутся вся его боль, ужас и ненависть, от которой разрывается сердце — сожмутся в крохотный твердый шарик. В поисках выхода в пустоту, которая примет его с любовью, всосет в себя, тоже с любовью, и с любовью же растворит в себе. В поисках кого-то, кто поможет ему — где-то, как-то, — разорвать этот замкнутый круг из ненависти и боли.

В поисках кого-нибудь вроде меня. Того, кто поверит ему — поверит, пусть даже он все это выдумал. В поисках сестры, матери и любовницы, ненасытной ебливой шлюхи, богини — женщины, истекающей сочувствием и любовью, которая сможет утешить его безоговорочным пониманием. Которая ЗНАЕТ. Которая уже через это прошла. Которая сможет ему объяснить, что легких ответов нет. И выхода тоже нет. И бежать просто некуда. От себя все равно не убежишь. Тебе придется УЧИТЬСЯ играть теми картами, которые тебе сдали. Да, это непросто. Но главное, надо понять, что тебе никто ничего НЕ ДОЛЖЕН. Никаких объяснений и оправданий. Никаких извинений. И еще надо понять, что есть формы безумия, которые передаются из поколения в поколение, это чисто генетические изъяны — испорченная, зараженная кровь. Дурная наследственность. Профанация. Наркозависимость. И вообще любая зависимость. Неспособность к адекватному восприятию реальности — что бы ни значила эта хрень в отношении к человеку, который родился в эмоциональном гетто, где его непрестанно бьют, унижают, насилуют и совращают. И оттуда не вырвешься, не убежишь, разве только — глубоко-глубоко в себя, и ты колешь руки грязной иглой, ты все еще веришь, что если сосредоточить боль в каком-нибудь одном месте, она там и останется, и поселиться где-то внутри — безопасная, крошечная, а вовсе не та всепоглощающая пелена, которая подступает к тебе извне, и смыкается, и начинает душить… и душит всю жизнь, от первого до последнего вздоха. День за днем. День за днем. Я это знаю. Я знаю.

Он был в завязке уже восемь месяцев. Мы познакомились на одной вечеринке. Моя первая реакция на него — дать по роже. Было в нем что-то такое, от чего меня сразу пробил озноб. Сразу. Он пришел с Дженнифер, знакомой моей знакомой. Она оттащила меня в сторонку и попросила его отбить. Ей хотелось скорее избавиться от него; она уже не могла выносить его многочисленные заебы. Он был очень красивый, но весь какой-то обломанный. Трезвый, но мерзкий. Патологический лжец, мелкий вор, жулик и сексуальный маньяк. Причем, маньяк неотразимый. Стоит ему улыбнуться — и ты сама выпрыгнешь из трусов. Она мне сказала, что с ним надо поосторожнее, но при этом она почему-то была уверена, что я сумею вправить ему мозги. И это притом, что я до сих пор безуспешно пыталась вправить мозги себе.

Меня сразу к нему потянуло. С такой страшной силой, что мне стало действительно любопытно. Уж кто — кто, а я должна была сразу же распознать хищника, пьющего души. Потому что я сама такая. Может быть, в этом все дело. Подобное тянется к подобному. Притяжение. Влечение. Вызов. Как и всякий шарлатан, он обладал мощной харизмой. Притягательным магнетизмом. Он как будто светился изнутри. Его обаяние было неотразимо. Его улыбка разила наповал. Он казался таким счастливым — неправдоподобно счастливым. Крючок, на который ловились все.

Меня предупреждали держаться от него подальше. Предупреждали все, кто его знал. Но я их не слушала. Думала, я смогу его приручить. Думала, что со мной все будет по-другому. Что я смогу научить его пониманию и мудрости, как изжить в себе жертву под маской палача. Хотя я сама еще толком этому не научилась. Я по-прежнему работала над собой. Очень упорно.

Он поехал за мной в Сан-Франциско. Рассказал мне историю своей жизни прямо на крыльце дома местного Кислотного Гуру, блистательного аргентинского профессора, у которого я остановилась. У него была замечательная коллекция личных вещей Лири, Кизи, Лидди, «Хэйт». Он разрешил нам пожить у него все выходные. Сам уезжал в Биг-Сюр. Очень вежливо попросил нас постараться не сжечь постель. Одеяло когда-то принадлежало Дженис Джоплин.

Магнетическое обаяние моего нового страстного увлечения неожиданно скисло еще во время прелюдии. Кто был наркоманом когда-то, останется им навсегда. Нездоровая тяга к драматизации. В точности, как у меня. Секс был как зверское испытание на физическую выносливость. Каждый старался «забить» другого, подчинить себе, уничтожить — подавить всякое сопротивление. Никто не хотел первым выбросить окровавленное полотенце. Изможденные, мы провалились в тяжелый сон. Проснулись и начали все по новой. Жестокий, вздорный, горячечный секс.

Все выходные мы провели в постели. Уроки, полученные в сатанинской церкви, не прошли даром: гипноз, сексуальная магия, регрессия в прошлые жизни. Он перенес меня в то место во времени, которое часто мне снилось, и где я часто бывала в своих фантазиях. Он хорошо играл роль диктатора в нацистской Испании, кровожадного инквизитора. Я была заносчивой еретичкой, скованной по рукам и ногам в камере пыток у своего хозяина. Добровольная жертва убийственной патологии. Связанная. С завязанными глазами. С кляпом во рту. Вся обмотанная веревками, изломанная под немыслимыми углами. Освежеванная, разделанная, ошалелая от любви, опьяненная этой любовью — в зоне, где прошлое, будущее и настоящее сливаются в единое неделимое время. Мне так не хотелось возвращаться в здесь и сейчас. Мне хотелось навеки остаться там — потеряться в этом головокружительном сексуальном лимбе. Заключенной в саркофаге боли. Его боли. Моей. Сотни лет бесконечной всеобщей боли, которую мы будем проигрывать снова и снова.

Я знала, на что иду. Знала с самого начала. Меня предупреждали. Но я знала, что делаю. Я всегда знаю, что делаю. Просто я не смогла вовремя остановиться. Я никогда не могу вовремя остановиться. Не хочу останавливаться. Не хочу. И особенно — если я знаю, на что иду.

23

Спасаясь от психического загрязнения в атмосфере Нью-Йорка, которое, похоже, достигло критической точки, я сбежала в Новый Орлеан, где культура психических крайностей культивировалась не одну сотню лет — под маской вуду, худу, сантерии, черной магии, креольского фольклора и врожденного вампиризма. Атмосферические токсины только усугубляли географические недуги города, расположенного на три фута ниже уровня моря — города, чья ненасытная глотка всасывала в себя весь ил с берегов грязной Миссисипи.

Меня привлекала его перезрелая загнивающая красота в густой сочной зелени, которая и цвела, и гнила на одном дыхании. Я впадала в экстаз от упоительной и изысканной хрупкости пышных гардений, ночного жасмина и сладких олив, чей целительный аромат заглушал даже всепоглощающий запах гнили. А потом — как-то разом и вдруг, — в ноздри бьют ядовитые испарения, клубящиеся над крышками люков подземных мусоросборников. Кошмарное варево из тухлой рыбы, испорченных перцев, грязных подгузников преет в знойной послеполуденной духоте. Спертый и влажный воздух, душные тепловые волны — причина обмороков, нарколепсии, одышки.

Меня завораживала декадентская архитектура, сложное плетение железных балконных решеток. Крутые ступеньки, высокие окна — от пола до потолка, — деревянные ставни, худо-бедно спасавшие от полуденного солнца. Задние дворы, плакучие ивы, чьи поникшие ветки были как трепетные шатры вокруг тонких стволов.

В Новом Орлеане я знала только Беттину, сексуальную немку экс-патриотку, бывшую певицу из постиндустриального кабаре, специализировавшуюся в свое время на известных эстрадных мелодиях, слямзенных у Марлен Дитрих. Когда Беттине приелись сложные махинации в музыкальном бизнесе, она подалась в банкиры. Что-то связанное с инвестициями. Она владела полуразрушенным особняком на окраине Французского Квартала, который купила на городском аукционе. Пыталась добиться, чтобы ему присвоили статус исторического памятника архитектуры. Собиралась его отреставрировать и продать обратно городу. С прибылью двести процентов. Но пока что особняк стоял заброшенным — уже почти десять лет. Правда, весь мусор оттуда убрали. Беттина мне разрешила пожить там — вроде как сторожем, — пока я не найду себе квартиру.

Через пару дней после того, как я там поселилась, в шести кварталах от особняка случилось одно происшествие со смертельным исходом. Мы с Беттиной возвращались из кафе. Проехали на красный на углу Эспланады. Пожилой негр, переходивший дорогу, застыл на месте с открытым ртом, пораженный моими пламенно-рыжими волосами и тесной белой футболкой. Он не заметил грузовичок доставки горячих пончиков, приближавшийся к нему с другой стороны. Его подбросило в воздух на тридцать футов. Он упал на асфальт и раскроил себе череп. Добро пожаловать к Большому Повесе. ((прим.переводчика: Большой Повеса — Big Easy — прозвище Нового Орлеана, имеющего славу беспечного, развлекающегося в свое удовольствие города.))

Я сняла маленький домик, задний дворик которого примыкал к монастырской стене. По утрам я пила кофе на огромной тенистой веранде на задах дома и наблюдала за развлечениями монашек, которые, как я понимаю, предпочитали подвижные игры на воздухе типа бадминтона или волейбола. Моим соседом был юный женоподобный педик с пограничным раздвоением личности и музыкальными пристрастиями студента Джульярдской музыкальной школы. Каждое воскресенье он распевал гимны в местной баптистской церкви. Я уехала из Нью-Йорка, потому что меня достало, что все меня достают, докучают, надоедают, запаривают, заебывают и так далее — и в результате я поселилась в доме рядом с распаленным озабоченным подростком, страдавшим безудержным вуайеризмом — в частности, у окна моей спальни. Застывший взгляд, замороженная улыбка, дерзкая поза. Я не знала, как от него избавиться. Однажды он мне позвонил и предложил пообедать вместе. Я сказала, что не сегодня — я сейчас занята, у меня в самом разгаре ритуал вызова дьявола для последующих половых сношений, так что я уже голая и готовая. Он даже не дал мне договорить. Сказал, что я нагло вру. Что он меня видит. Я сижу в сарафане, при полном параде — сижу нога на ногу и покачиваю левой ногой. Он наблюдает за мной через щель в ставнях, с радиотелефоном в руке. Я заорала, чтобы он убирался. Сказала, что хватит за мной шпионить. Разумеется, он не послушался.

Мне это виделось так: я приезжаю в Новый Орлеан, и у меня начинается новая жизнь. Я сбежала от всех, кого знала; мне ничего не хотелось — только покоя. Погрузиться в блаженное оцепенение и прийти в себя. Восстановиться после всего, пережитого за тридцать лет. Продлилось все это ровно месяц. А потом позвонил мой испанский нацист. Сказал, что скоро приедет в гости; что ему стало скучно в Лос-Анджелесе — но, скорее всего, я так думаю, он просто нарвался не на того человека и оказался по уши в говне со своей вечной ложью, в которой, в конце концов, сам запутался. Я — дура такая — сказала ему, приезжай. Через пару дней он заявился. И остался на три недели. К концу этого срока я уже была готова его убить. Кажется, у меня началась паранойя. Я почему-то решила, что он приехал убить меня.

Все эти безумные, замороченные фантазии: что он приехал за мной по приказу главы своей сатанинской церкви, который избрал меня в качестве ритуальной жертвы — приношения, достойного Князя Тьмы. Что может быть лучше, чем Царство Смерти, где электричество магии всегда освещает проходы в соседнее измерение.

Сперва меня очень влекло к этой испанской скотине. Из-за ошибочного впечатления, что после курса интенсивной терапии и последующей реабилитации, из забитого ребенка, обиженного на весь мир и готового мстить всем и вся, он превратился — каким-то чудом — в озорного чертенка, способного простить, забыть и забить. Хитрая бестия. Сумел даже меня одурачить.

Его веселость, его зажигательное возбуждение — игристое, блескучее, — все равно омрачалось приступами депрессии, вспышками гнева, затяжными периодами сумрачного настроения. Спасения от этого не было. Как не бывает спасения от весеннего ливня — можно только надеяться, что он скоро пройдет.

Дни проходили в горячечном сексуальном бреду. Его дешевые трюки вполне удавались; я и вправду поверила, что он — Князь Тьмы, которому он так хотел подражать. Хотя я должна была сообразить, что к чему. Мастер в искусстве обмана и махинаций. Неотразимый насильник. Внешне — красивый, как сто чертей. Но внутри — весь гнилой.

Вполне вероятно, что он все выдумывал. Все. Я даже не знала, сколько ему лет. Когда он рассказывал о себе, каждый раз это была совершенно другая история. У меня у самой была склонность сочинять всякие сказки — вешать лапшу на уши, — но мне всегда удавалось выдерживать свои байки в реалистичном ключе, подводя кульминацию ближе к факту, нежели к выдумке. А он уже не различал правду и вымысел. В конце концов, запутавшись в паутине своей собственной лжи, он принял оборонительную позицию, стал раздражительным, агрессивным. Очень скоро мне это надоело, и я его выгнала на хрен.

Но он продолжал меня доставать. Постоянно звонил — извинялся, просил прощения. А когда я отказалась снова впустить его в мою жизнь, у меня дома стали твориться странные вещи — электрические разряды носились по комнатам, отчего двери шкафов и буфетов сами собой открывались и закрывались, как припадочные. Весь дом наполнялся отрицательно заряженными частицами, создавая силовые поля, через которые не пройдешь. Надо было немедленно что-то делать.

Святая вода, соль, шалфей. Изображение мерзавца, который, как я себе это воображала, преследовал меня через многие жизни. Попытка снять с себя груз его проклятия, которое, по его представлениям, я должна была у него забрать.

Я закрутила роман с одним юным красавцем, буквально мальчишкой, что помогло мне прийти в себя. Как-то раз я взяла велик и поехала в парк — очередная попытка вырваться из длинных щупалец моего испанского нациста. Он по-прежнему мне звонил. По-прежнему доставал меня. Как одержимый. Это было ужасно. И вдруг мне навстречу — пленительное долговязое видение во всем черном. Просвистел мимо. Склонившись над рамой ржавого дребезжащего велосипеда. Руки и ноги торчат во все стороны. Соски затвердели мгновенно. Я рассеянно ущипнула себя за сосок. Хотелось позвать его, развернуться, броситься следом. Потом я долго себя ругала, что не послушалась своего инстинкта. Приехав домой, я сразу же побежала к соседу-гомику. Вся в расстроенных чувствах: вернулась с пустыми руками, упустила такую добычу… лакомый кусочек. Сосед выспросил все подробности. Где именно я его видела. Что у него за велик. Какие глаза: голубые или карие. Блондин, брюнет или шатен. Ботинки, туфли или кроссовки. Потом напустил на себя заговорщицкий вид и сообщил, что он может устроить свидание уже завтра вечером. Эдди живет всего в паре кварталов от нас. Сосед-гомик уже несколько месяцев безуспешно пытается у него отсосать. А теперь у него будет хотя бы возможность увидеть из первого ряда — то есть, как я понимаю, у окна моей спальни, — как я буду лишать Эдди девственности.

На следующее утро весь мой задний двор был заставлен изящными железными столиками и стульями, спертыми у богатых соседей и в окрестных кафе. К подарку прилагалась коротенькая записка: «украдено для твоего удовольствия… всегда в твоем распоряжении… Эдвард Рекс…». В жопу цветы. Эдди ухаживал оригинально — преподнес мне садовую мебель. И тем более ценно, что он все это украл.

Он пришел ровно в девять. Военные сапоги до колен, черная рубашка, красная повязка на рукаве, неистовая эрекция. Влажная мечта фетишистки. Культурный, воспитанный, развитой не по годам, самозваный Гитлер-Юрген. Семнадцать лет. Он прожил у меня полтора года, только изредка отлучаясь домой, чтобы забрать свои книги, одежду и пообщаться с двенадцатилетним братом.

Оказалось, что его тоже интересует тайная жизнь неодушевленных вещей. Постоянно таскал домой всякий ржавый хлам, завороженный процессами возрождения, разложения, регенерации. Мы шили маленькие мешочки для талисманов «на удачу» и наполняли их сильными травами, березовой корой, крылышками цикад, зубами, мелкими косточками. Белое ведьмовство, скомпонованное вокруг чистой юношеской интуиции. Во мне вновь пробудились вампирические наклонности — я опять стала пить кровь солнца (сына). ((прим.переводчика: в английском слова sun — солнце и son — сын произносятся одинаково.))

Это было божественно — когда рядом был человек, который в силу своей неопытности пока еще не замкнулся в порочном круге из любви, ярости, энтропии, выздоровления, любви, ярости, энтропии и т.д… в том самом круге, в котором вертелась и я сама и все, кого я знала.

Я ни в коем случае не развращала его цветущую юность. Мне просто хотелось, чтобы он научился, что не надо ни в чем себя сдерживать — что человек должен следовать своим природным склонностям. Я предоставила ему свободу — абсолютную свободу. Я поощряла его не стесняться своих желаний. Воплощать все фантазии и мечты. Я привязывала его к кровати, приковывала наручниками к решетке на окне спальни. Сажала на табурет, привязывала его ноги к ножкам. Руки стягивала за спиной, завязывала глаза. Уходила из дома на час, на два. Чтобы он окунулся в свои фантазии. Когда приходила, в комнате стоял мускусный запах его оргазма — еще теплый и влажный. Горячечное подростковое вожделение расходилось в пространстве, как рябь по воде. Я освобождала его от веревок. И тут же набрасывалась на него. Жадно, грубо. Заливала его всего. Снова и снова. Пока мы оба не падали в изнеможении. Падали и засыпали, как дети.

Но счастье — оно всегда недолговечно, когда тебя тянет на мелодраму. В течение нескольких месяцев я пребывала в блаженном оцепенении. А потом начался неизбежный зуд. Мы с Эдди были готовы расстаться. Я чувствовала, и он тоже чувствовал, что наши с ним отношения достигли своей высшей точки — дальше будет уже застой.

Мне предложили провести семинар в Институте Искусства Сан-Франциско. Краткий курс на один семестр. По предмету «Перформанс и видео». Так, как я это вижу. Вроде как оплаченный отпуск и возможность поэкспериментировать в контроле мозгов и массовом гипнозе. Разумеется, я согласилась. Хотя бы ради забавы. Снова, стало быть, еду на запад. Что может быть проще, чем взять двадцать студентов, отобрать у них все идеалистические леденцы на палочках, опровергнуть их представления о субсидиях на искусство и впрыснуть им дозу жестокой реальности. Тема моего семинара: смелость; как творить без бюджета; и важность автобиографических кровопусканий как новой формы искусства.

Очень скоро по институту поползли странные слухи. Разумеется, я это поощряла. Я даже просила своих студентов распространять обо мне всякие небылицы. Типа что мы затеяли колдовской ковен и вовсю занимаемся черной магией, поклоняемся Дьяволу и приносим ритуальные жертвы. И устраиваем жуткие оргии, разумеется. Смехотворные выдумки или глубокое проникновение во внутреннюю работу извращенной Владычицы Умов, которая совершенно сознательно культивировала злоупотребление властью? Граница была очень тонкой, на самом деле.

Я закрутила роман с одним из моих студентов. Итальянец с вечно измученным лицом, художник-граффитист с тэгом ПСИХ. Он ходил на занятия в плаще и спортивной вязаной шапочке. С отверткой в правом кармане. Как-то спросил меня, я это или не я учиняю ночные психические набеги к нему на чердак к Окленде, побуждая его к умопомрачительной мастурбации. Моя тонкая аура висит над его постелью. И толкает его ко мне.

Я призналась, что приехала в Сан-Франциско не просто так. Меня кто-то позвал. Я знала, что кто-то здесь ждет меня. Еще до того, как сюда приехать, я в течение многих недель бродила мыслью по астральным пространствам — по железнодорожным путям, глухим переулкам, аллеям, спальням. В слепых поисках человека, который меня зовет. Теперь я знаю, что это был он.

Меня поселили в квартире за счет института. Самое странное — всего в паре кварталов от того места, где мы впервые занимались любовью с испанским нацистом. Который по-прежнему мне досаждал. Я пригласила Барта к себе — под предлогом «прогнать» постановку, которую он приготовил для семинара. Монолог о том, как человек изо всех сил пытается распрограммировать свое сознание после четырехлетней «промывки мозгов» со стороны официальной церкви.

Мне показалась занятной его концепция изложения догматов культа Божественной Любви в мирских терминах. Когда любовь к Богу превращается в любовь к Богине. Со мной в главной роли. Меня сводила с ума его бескорыстная самоотверженность — готовность пожертвовать всем, даже собственной жизнью. Притягательное видение: как он ходит по домам, проповедуя евангелие. Он действительно был проповедником-миссионером. Целых два года. И до сих пор до конца не избавился от «мертвой хватки» религии — хотя и старался, очень старался.

Я сказала, что могу его исцелить. Алхимический ритуал с использованием положительной энергии, которая очистит отрицательные ионы его силового поля. Десятифутовый щит, изрешеченный суевериями, паранойей, сомнениями, которые никак не дают ему вырваться на свободу.

«Медиум» просит «реципиента» расслабиться. Дышите глубже, старайтесь не думать ни о чем конкретном — пусть мысли свободно текут. Утекают вовне. Мыслей нет. В голове пусто. Серия определенных пассов — с целью освободить заблокированную энергию, очистить каналы и открыть чакры. Если все сделать правильно, начинается полная эйфория. Но результат всегда непредсказуем. В лучшем случае. В последний раз, когда я сама подвергалась такому воздействию, меня отбросило в предыдущую инкарнацию — изуверский кошмар. Мне пришлось наблюдать за своей собственной вивисекцией. Которую проводил совершенно безумный маньяк, в чем-то похожий на моего испанского нациста. Цветное кино про кровавую баню — ничуть не менее реальное, чем тогда, сотни лет назад.

Барт сидел на краю постели. Я начала манипуляции с атмосферой. Распределяя энергию по четырем углам. Стимулируя воздушные токи. Комната начала расширяться, увеличиваться в размерах. Вдвое, втрое. В четыре раза. Мы пробили дыру сквозь дверной проем — в соседнее измерение. Стены превратились в болезненно серые облака, населенные некими неуловимыми сущностями; их темные образы лишь на мгновение проступали в клубящейся мгле, рябили, дразнили. В меня как будто вселились измученные духи бесплотных тварей, одновременно живых и мертвых — им был нужен посредник, чтобы выразить через него свою бесконечную, безбожную боль.

Изо рта Барта потекла эктоплазма. Она выходила кусками, похожими на толстых личинок, которые разбегались по всем четырем углам. Увеличиваясь числом и размером. Зрелище отвратительное — но при этом оно завораживало. Испорченная смесь вуду, черной магии и экзорцизма. Комнату погрузилась в клубящийся сумрак. Молочный туман. Мы повалились на пол, ошеломленные, в полном оцепенении. Прижимаясь друг к другу. В отчаянии. В страхе, что нас засосет в этот вихрь, в эту сточную трубу для потерянных, неприкаянных душ, которые сами, наверное, уже не помнят, кем они были раньше. Перед нами раскинулся бесконечный лимб.

Бегу к окну. Распахиваю его настежь. Впустить свежий воздух — разогнать атмосферную тину. Размагнитить электрические поля. Прохладное дуновение соленого ветра прошивает воздух, вязкий, как гной. Сгущенная энергия вытекает наружу. На улице пусто и тихо. Слышится только единственный выстрел — отражается эхом от мокрой дороге. Мы пригибаемся. На всякий случай. Через пару секунд раздается сирена. Снаружи все черно-белое. И лишь карусель света — красная. Наша болезнь заразна.

Выходные прошли в сексуальной нирване. Вокруг не было ничего, только горячечное сладострастие, только порывы свободной плоти, не ограниченной никакими условностями. Потустороннее единение, открывавшее перед нами божественные порталы, проходя сквозь которые, мы исчезали из этого мира. Исчезали на несколько дней. Было никак не возможно вернуться к отсчету времени — из этого запредельного света, исцелявшего нас после приема слабительного для души.

Семестр закончился. Я возвращалась в Новый Орлеан. Мне не хотелось уезжать от Барта. Но я все еще жила с Эдди. Придется сказать ему, чтобы он уходил. Пора двигаться дальше.

Барт позвонил мне через неделю. Он ушел из института, бросил работу. Сосед по квартире не пускает его домой. Грузный скульптор-латинос, перманентно укуренный дурью. По его глубокому убеждению, если ты занимаешься магией, пусть даже и подсознательно, ты рискуешь свихнуться. Что и случилось с Бартом. То есть, это сосед так решил. Он даже не сомневался, что Барт кончит в дурке. В отделении для буйно помешанных. Он боялся его, за него. Боялся того колдовства, которое мы учиняли. Так что он вышвырнул Барта из дома. Сам же Барт убедил себя с маниакальным упорством, что состояние у него приближается к критическому: химический дисбаланс, гипогликемия, пограничная шизофрения. Нейрохимические передатчики зашкаливает от электричества в атмосфере. Сан-Франциско вибрирует от электрических возмущений. Еще один город, географическая специфика которого взвинчивает атмосферу. Нарушение равновесия плохо действует на чувствительную душу.

В общем, теперь Барт жил на улице. Самозваный мученик с комплексом Христа превратился в городского шамана. Там, где он раньше ходил, проповедуя людям, как отыскать путь к богам у себя внутри, сейчас он ходил просто так — среди безбожия и вездесущего зла, что таится на каждом углу. От которого не укрыться. Его единственная защита — отвертка в кармане плаща. Я послала ему билет до Нового Орлеана. Изнывая от предвкушения.

Едва он вошел ко мне в дом, порталы открылись вновь. Наша объединенная химия осветила всю комнату мягким светом, по углам заплясали янтарные радуги. Мы отметили наше воссоединение восхитительным сексом, продлившимся не один час. Его приговор на безбрачие, которое он соблюдал целых четыре года под бдительным оком церкви, отменился уже навсегда. Он был безумным любовником, необузданным, бешеным. Развращенный священник, благоговейный адепт, опытный завоеватель. Заключенный в юном и хрупком теле чокнутого художника, отравленного парами аэрозоли. Опьяняющее сочетание.

Время исчезло. Дни сливались в один долгий день. Алхимия бесконечного новоорлеанского лета, колдовской восторг. Броски вперед и назад во времени. Пейзажи духа — как поле битвы, где уже отгремевшие войны когда-нибудь грянут снова. Возвращение в прошлые жизни, к радостям и печалям, победам и поражениям, которые мы переживали вновь. Божественная пытка.

Наш психоз обострился. Неодушевленные вещи светились внутренним светом. История упорно стремилась себя повторить. Видения текли непрерывным потоком. Мы оба теряли себя. Теряли последнюю связь с реальностью. Барт обвинял меня в том, что я что-то подмешиваю в еду. Украдкой травлю его кислотой, мескалином, грибами, цианидом. Я призналась, что часто приправляю еду соками своего тела. Кровь, моча, слизь, секреции. Старый каджунский рецепт. Если кормить собаку собственным потом, то ее очень легко приручить. То же самое — и с людьми. Практикуется многими соблазнительницами. Но я сомневаюсь, что это вызывает галлюцинации.

Мы попали в ловушку своего собственного вуду. Трахались пять-шесть раз в день. Слишком взвинченные, чтобы спать. Слишком разгоряченные, чтобы есть. Иссушенные, обезвоженные. Наши тела — грязные марионетки, и кукловод остается в тени, не обнаруживает себя, и продолжает держать нас в мистическом парнике сладострастия, безумия, экстаза. Заставляет нас драться друг с другом, с самими собой и другими, которые тоже мы — с нашими многочисленными "я", которые хотят завладеть нашей силой. Драться, чтобы сохранить рассудок.