Швыряю телефонную книгу на пол. Пинаю ее ногой. Трясу головой, тяну шею, так что хрустят позвонки. Проверяю помаду. Открываю дверь. На миг замираю, потом медленно спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу. Мимо входа в подземку. Плотная тишина обступает со всех сторон. Звуковая галлюцинация, нарастающая глухота; кокон приятственного беззвучия отгораживает от всего, кроме сна наяву, в котором я плавно перемещаюсь.

Он едва не сбивает меня. Грек-блондин. 19. На десятой скорости. Джинсы, ботинки, ремень. Хватает меня за руку, умоляет простить его, предлагает угостить меня кофе, дать ему пять минут, чтобы он как-то загладил свой промах. Обещает обед в роскошном ресторане. Предлагает свозить меня на выходные в Монтаук. Встречаемся на Грэнд-сентрал, или на Автовокзале, или на Пенсильванском вокзале в 06.20. Я вру про мой возраст. Даю ему несуществующий адрес. Называюсь не своим именем. Он говорит, как его зовут, но я сразу же забываю. Он что-то бормочет про судьбу, которая нас свела, он знал, что это случится, у него было предчувствие… Я улыбаюсь, глядя в окно, и киваю. Шепчу: я тоже. Мои глаза горят хищным огнем. Я тоже.

Мы выходим из поезда в прохладный и влажный туман. Его наивная радость — заразительна. Я погружаюсь в нее с головой. Так легко притвориться, что ты — это кто-то другой. Поверить, что дождь на его влажных губах, что прильнули к моим, очистит мое дыхание от ужасающей вони всего остального мира. Поверить, что это возможно — забыть, кто я и что я. Потеряться в скольжении его языка у меня во рту, когда он целует меня на крыльце маленького обшарпанного мотеля.

Мы быстренько регистрируемся и бежим на пляж. Густой туман, легкая изморось, пустынный пейзаж. Конец сезона. Никого нет. Печальная полуночная песня грязной потрепанной чайки разносится эхом как край земли. Бежим к воде, надеясь, что она поглотит нас целиком. Он падает на колени, трется мокрым лицом о мокрые бедра. Расстегивает на мне молнию, стягивает с меня тугие трусики. Бережный поцелуй — словно шепот, затерявшийся в волосках. Глубокое дыхание. Я прижимаю его к себе. Обнимаю его за шею, запустив руку ему под рубашку, и прошу: лижи меня, не останавливайся. Раскрываюсь навстречу его языку, замершему у меня на губах.

Заставляю его протолкнуть язык глубоко в мое липкое сладкое мясо, которое я раздвигаю нетерпеливыми пальцами, одновременно пощипывая свой клитор. Пока эта крошечная головка не набухает кровью, которую мне так хочется испустить ему в рот, когда я кончаю, заливая ему все лицо.

Когда спазмы оргазма слегка утихают, он заходит мне за спину, падает на четвереньки и прижимается своим красивым лицом между моими разгоряченными ягодицами. Глубоко вдыхает. Упивается ароматом моих интимных секреций. Прижимается еще теснее. Дразнит, щекочет. Обводит языком вокруг трепещущей дырочки. Круг за кругом. Заставляет меня всосать его язык своей задницей, буквально насаживает меня на этот дразнящий кол плоти. Трахает меня в задницу. Языком. Своим жадным ртом. Я кончаю. Опять.

Он тащит меня на песок. Наклоняется надо мной. Лицом к лицу. Говорит, чтобы я попробовала на вкус свою сладкую задницу. Целует меня взасос. Я присосалась к его языку, стоя на четвереньках. Возбужденная сука. Он хочет выебать меня в задницу. Прямо сейчас. Заходит мне за спину, поддерживая обеими руками свой сочный лоснящийся член. Трется им о меня, говорит что-то по-гречески. Переводит, чтобы я поняла: «Я тебя буду ебать, пока ты не отрубишься без сознания… а когда ты придешь в себя, я все еще буду тебя ебать…» Он прижимает головку к моей крошечной дырочке. Одной рукой раскрывает ее, а другой медленно вводит меня свой член. Шепчет мне на ухо: дыши глубже, раскройся, расслабься и получай удовольствие. Его толстый член пульсирует у меня внутри. Он засадил мне его до конца. Но так плавно, так гладко. Он говорит: засоси меня, вдохни меня в себя. Я стараюсь дышать помедленнее. Помогаю ему изнутри. Мои мышцы сжимаются и дрожат. Он понимает, что я готова, и начинает ритмично долбиться в меня. Гладкий горячий член вгоняет меня в состояние экстатического исступления. Я бешено раскачиваюсь вперед-назад, вжимаюсь в него задницей, мотаю головой, побуждая его войти в меня до предела — выебать до потери пульса. Я умоляю его, я прошу… Он вынимает свой член и опять начинает дразнить меня языком. Я уже изнемогаю, мне нужно, чтобы он вставил его обратно, мне нужно, я шепчу, как безумная: ну еби же меня, еби…

Я вернулась в город вечерним поездом, который в 17.45. Дождалась, пока он не отрубится, вытащила у него из бумажника тридцать долларов и потихонечку смылась. Я никогда не «сплю» с кем-то… меня буквально тошнит при мысли, что я проснусь в жутком похмелье, и какой-то незнакомый мужик будет тыкать в меня своим хуем, который вечером накануне, может быть, и казался мне верхом блаженства. Но то, что ночью казалось прекрасным и удивительным, при свете дня все видится бледным и тусклым. И я не хочу видеть эту унылую блеклость, не хочу вдыхать запах сна, который отваливается от кожи, как насытившаяся пиявка. Не хочу разбираться с тем, что я сделала и с кем. Не хочу ничего помнить. Хочу, чтобы все забывалось как можно скорее, уже под душем — чтобы вода тут же смывала все воспоминания. Обо всем, кроме временного насыщения, которое может давать только анонимный секс с незнакомцем, которого ты видишь в первый и последний раз в жизни.

12

Изображаю из себя работника социальной сферы — помогаю бездомным и нищим с Бауэри-стрит и Грэнд-сентрал. Таскаю им сэндвичи, выпивку и бинты. Недавно их вытурили из винного магазинчика на углу. Был там один замечательный дядька лет под пятьдесят по прозвищу Госпожа Диана. Изображал из себя женщину. Одевался в потрепанные костюмы, выброшенные за ненадобностью из костюмерных третьеразрядных театров. Носил неряшливые парчовые тюрбаны, накрученные на два-три фута в высоту над полусгнившими блондинистыми париками. Приехал в Нью-Йорк в начале шестидесятых — откуда-то с юга, где его окончательно затравили. Если дать ему мелочь — чтобы хватило на яичницу и на булочку, — он споет тебе песенку. Что-нибудь из «The Supremes», «Martha and the Vandellas» и «The Shangri-Las»,

«Осадок» был угрюмым и замкнутым. Грязный, кожа да кости — вечно таскался с полудюжиной здоровенных мешков, набитых заплесневелой одеждой. Я ему периодически подбрасывала то доллар, то пончик, то кусок пиццы. Он кивал головой, складывал перед собой ладони, как будто собирался молиться, опускал глаза и шептал беззвучное спасибо. Жуткий запах гангрены — ядовитое облако разложения.

«Нос» дежурил на другой стороне улицы. Его раздувшийся хобот был слишком чувствительным к запахам — гнилой помидор, весь в сочащихся язвах. Призывает прохожих освободиться от материальных благ. Уйти жить на улицу. Не платить свои кровные денежки алчным домовладельцам. Бросить работу. Рабский труд. Раздать все деньги и всю одежду своим собратьям в его лице. Призывает прохожих восстать из змеиной ямы. Забыть про жадность. Отказаться от всех своих мелочных устремлений и жалких амбиций. От своих лжебогов. Безрассудных надежд. Кричит, что «КОНЕЦ УЖЕ БЛИЗОК… БЛИЖЕ, ЧЕМ ВЫ СЕБЕ ДУМАЕТЕ…» — и протягивает свой пластиковый стаканчик, в котором звенят монетки. Раздражающий детский стишок, бьющий по нервам. Вызывающий дрожь.

Эдди— Ветеран жил в картонной коробке на углу Принс-стрит. Съехал с нарезки, когда попал в плен в Дананге, и с тех пор так и ходит повернутый. Галлюциногенные сны наяву -мишени для злобных тирад. Враги скрываются в красных «тойотах», в «хондах», в хетчбэках. А все таксисты — военнопленные США. Он утверждал, что знает их всех. Узнавал каждое проезжающее мимо такси. И у каждого была своя история. Если он начинал говорить, его было уже не заткнуть. Страшные истории мчались за тобой следом и обжигали затылок.

Углядела его на 86-й стрит. Молоденький мальчик-пуэрториканец. Никак не больше четырнадцати. Тонкий, маленький, хрупкий. Детские брови печально нахмурены. Мы пожираем друг друга глазами.

Он улыбается, и я чувствую, как колотится кровь у меня в висках. Я высовываю язык — так бы и съела его целиком. Знаю, чего я сейчас хочу: всосать губам его большой рот. Он двигает бедрами в мою сторону. Такой худенький. Улыбается, дразнит — доволен, что на него обратили внимание. Выходим на 34-ю стрит. Он исчезает в толпе. Замираю с отвисшей челюстью. Не верю, что я его упустила. Обычно я своего добиваюсь. Догоняю. Убалтываю. Отвожу в сторонку. Увожу с собой. Но он ускользнул еще прежде, чем я успела хоть что-то сказать.

Две недели спустя. Та же сцена. Возвращаюсь домой на автобусе. Я тогда только что перебралась в Испанский Гарлем. На 34-й заходит он. Это я его вызвала. Все мои сны о его тонких руках, твердом члене и пухлых губах, кажется, начинают сбываться. Я улыбаюсь. Он весь сияет. Хватает брата за руку. Быстрый испанский. «Я же тебе говорил, братишка, я же тебе говорил, что я снова ее увижу…» Я спросила, где ему выходить. На 110-й. Моя остановка. Слишком близко к дому. Не еби, где живешь. Всегда стараюсь держать дистанцию. Ничего личного и душевного. Никаких доверительных отношений. Перипихнулись по-быстрому — и до свидания. Мне нужен секс. Только секс. А не щенячья любовь.

Но на этот раз я себе изменила.

Он соврал и сказал, что ему шестнадцать. Я солгала и сказала, что мне двадцать два. Но это было не важно. Мы оба знали, чего нам надо. Влажные сны начинали сбываться. Он сказал, что проводит меня до дома. Они вместе с братом проводят. Но у меня не стояло на «неподсудных» малолетних любовников. Брат был уже староват. Щетина на роже. Нет. Он меня не возбуждал.

Мы договорились встретиться в маленьком сквере на 103-й. Одно название, что сквер… две здоровенных бетонных клумбы, втопленные в асфальт, где остатки призрачной травы не давали ни пятнышка тени. На этот раз мне не хотелось гнать. Все равно все закончится очень скоро. Но меня вдруг пробило на любопытство. Захотелось узнать что-нибудь про него. Типа, что он ворует. Чем он вставляется. Продает ли себя на улицах. Сколько у него братьев. Близко ли он живет. В Нью-Йорке расстояние даже в пару кварталов может означать совершенно другой мир.

Я надеялась, что…

Очередная история злоключений в Нью-Йорке. «Раньше» он двигал кокс с подачи своего дядьки, доминиканца со 113-й. Мелкие партии. Что называется, розничная торговля. Во что-то серьезное даже не лез. Сам никогда свой товар не пробовал. Ага, детка, так я тебе и поверила… Потому что ему не нравилось, что он с тобой делает. И что ты делаешь сам, когда торкнет. Насмотрелся на своих братьев, которые потребляли немеряно. И доигрались, в конце концов. Стали уродами. Да, уродами. А он только травку покуривает, и все. От нее весело и хорошо. И вставляет так мягко, и приятная тяжесть в теле. Он украдкой передал мне косяк. Улыбнулся. Дешевая, грязная мексиканская смесь. Ну и ладно.

Солнце дрогнуло, зацепив лучом его губы-ириски. Луч разбился о россыпь красивых шоколадных веснушек на его красивом носу. Я наблюдала, как он нервно теребит руками костлявые коленки под легкими черными брюками.

Схватила его за запястья. Повела за собой. Шесть кварталов и вверх по лестнице — пять пролетов. Ко мне в квартиру. Захлопнула за нами дверь. Схватила в ладони его лицо. Облизала. Вкус солнца, мыла и сладких испанских щечек. Целую его взасос, языки колотятся друг о друга. Прижимаю его к двери. Сокрушаю своей искушенностью. Опытом. Властным стремлением подавлять. Прижимаюсь к нему, верчу бедрами. Жестко. Запускаю руку ему в штаны. Сжимаю член, яйца, тугую мальчишескую эрекцию. Руке становится жарко. Вынимаю его хозяйство. Держу в руке — не отпускаю. Тихий стон — с приоткрывшихся детских губ. Которые я буквально засасываю всем ртом. Теряюсь в его глубоких и влажных глазах. Потом набираю полный рот слюны и щедро смазываю его член. Совершенная цель. Влажный сочащийся член в хватке жизни и смерти. Верчу головку на грани боли. Проверяю его на прочность. Хочу посмотреть, на что он способен. Отталкиваю от себя. Иду в комнату.

Разумеется, он идет за мной. Встает в изножье кровати. Трогает наручники. Он не знает, для кого эти штуки. И никогда не узнает. Грубо толкаю его на кровать. Лицом вниз. Кусаю за шею, за плечи, за задницу. Лежа на нем, расстегиваю его брюки. Стаскиваю до колен. Улыбчивые оливковые шары. Мну их, развожу в стороны. Пускаю слюну. Густая белая слюнка блестит, как пенистая пленка на его анальном отверстии. В отдалении мерцает видение: ритуальное жертвоприношение юных девственников в Южной Америке. Вонзаю язык, словно жертвенный нож, ему в отверстие. Горько-сладкая выемка. Переворачиваю его на спину, нежно сжимаю его подростковый член. Потом — сильнее. Душу его в кулаке. Облизываю. Кусаю. Сосу. Золото. Соль.

Сбрасываю одежду. Забираюсь на него сверху. Сажусь верхом. Держу его руки. Тонкое хрупкое тело. Почти беззащитное, почти уязвимое. Бедра к соскам. Волшебно. Медленно трусь о него. Он кончает, заливая мне весь живот. Прижимаюсь к его пухлым губам. Выпускаю его молофье ему в рот. Смотрю, как оно течет ему по подбородку. Вжимаюсь в него. Заставляю лизать мой клитор. Лизать. Сосать. Кусать. Золото. Соль. Всасываю его губы своей пиздой. Которую он приоткрыл двумя пальцами. Раскорячил перед собой эту набухшую сучку. Тычет своим ненасытным розовым языком в ненасытную розовую плоть. Я кончаю, когда он жует меня, как поросенок, зараженный вирусом бешенства.

Хочу его член. Тонкий мальчишеский причиндал легко проскальзывает в меня. Он начинает долбиться в меня, как маньячный отбойник. Я напрягаю мышцы, сжимаю его изнутри. Свожу ноги. Чувствую в себе его возбужденную головку. Тонкая кожа натянута до предела. Готова взорваться. Я то вся подаюсь ему навстречу, то слегка отстраняюсь. Его член — как лоза, а я как будто разыскиваю подземный источник.

Кусаю его за плечи, за шею, за губы. Говорю ему, чтобы быстрее кончал. Хочу посмотреть, как он кончит. Снова. Заливая себя всего. Хочу, чтобы он кончил одновременно со мной. Сделал так, чтобы я кончила одновременно с ним. Он заливает своей струей нас обоих, грязно ругаясь по-испански. Глаза закрыты. Он бьется в конвульсиях, пока я отчаянно тру и щипаю свой клитор. Слезаю с него. Отталкиваю от себя. Говорю, что ему пора домой.

Нью— Йорк -как пламя, манящее мотыльков. Слетаются отовсюду. Второе и третье поколение восточных европейцев. Китайские иммигранты. Изгои с Ближнего Востока. Гаитяне. Кубинцы. Пуэрториканцы. Итальянцы. Русские. Корейцы. Ребята со Среднего Запада, из Библейского пояса, из предместий и пригородов. Администраторы из Коннектикута. Продюсеры из Хэмптонса. Музыканты из Нью-Джерси. Неудачники актеры из Мотор Сити. Будущие фотомодели — свеженькие, только что с фермы. Такое причудливое фондю — и все тяжко больны неизлечимым стремлением преуспеть. Подняться. Поймать свой шанс. Перевернуть свою жизнь. Победить любой ценой. Забывая о том, что за все нужно платить. По зверским расценкам. Не обращая внимания на набат. Не взирая ни на какие преграды. Вопреки всем и вся. Плевать на уровень жизни. Замызганные клетушки в многоквартирных домах. Непомерно завышенная арендная плата. Плохие условия труда. Порча. Гниение. Распад. Перезрелая, вывихнутая, больная тоска. Ночные утехи.

13

Красивое змееподобное существо начинает кошмарно блевать, свесив голову между кроватями. Обильные рвотные массы консистенции густой овсянки с яркими прожилками всех оттенков карри шлепаются на гостиничный ковер. Я продолжаю шлепать ее по заднице в ритме ее интенсивных позывов. Я слишком пьяна — не могу остановиться.

Мой сегодняшний мужик, пьяный в хлам музыкант, делает мне замечание, что у меня нет ни капельки уважения к больным людям. Я смеюсь:

— Она не больная. Просто перепила, — и продолжаю шлепать ее, кусать и щипать ее роскошные мягкие ягодицы. То, что я делаю, это не хуже того, что он делал со мной — и не раз. Мы с ним встречаемся раз в две-три недели, выдуваем немеряно «Jack Daniels», возбуждая слепую ярость, и ебемся до потери пульса. Для него всегда было нормально, когда я становилась объектом его извращенной похоти на грани садизма, но он не может смотреть, когда я начинаю творить то же самое с кем-то еще. Может, его разозлило, что наша игривая и податливая лесбияночка согласилась пойти с нами в номер, но при условии, что ей не будут пытаться заправить. То есть, без пенетрации. А все остальное — пожалуйста. Мне показалось, что все по-честному. Но он сорвался, когда я взялась за ремень и стала пороть ее по-настоящему, выхлестывая краснеющие узоры на ее аппетитной попке. Набросился на меня, спихнул меня с кровати. Мы оба упали в густую вонючую жижу, которая еще не успела остыть. Ее дымящиеся тепло было почти эротичным. Его здоровенное тело, подбитое остатками детского жира и распухшее от алкогольных отеков, придавило меня к полу, не давая выбраться из двухфутового зазора между двумя кроватями. Он вдавил свой огромный кулак мне в рот, измазав мне щеку ее блевотиной. Невнятно так прошептал:

— Отъебись от нее. Найди кого-нибудь в своей весовой категории.

И это мне говорит человек, который весит больше меня фунтов на шестьдесят. Я аккуратненько запускаю руку ему в промежность и сгребаю в кулак его толстый член и яйца. Схватила, сжала и провернула. Он был в хлам и не понял, что происходит. Подумал, что я с ним заигрываю. Впился мне в губы всей своей пастью, засунул мне в рот язык. Я всосала его в себя.

Он встал, увлекая меня за собой. Он был из той редкой породы мужчин, которые чем пьянее, тем лучше ебутся. Трезвый он ни на что не годился. Пьяный в жопу — он был одним из лучших. Потрясающая мощь. Выдающаяся. Одной рукой он расстегнул на себе штаны и достал своего зверя. Другой — сорвал с меня тонкие кружевные трусики. Шелковистая ткань нежно царапнула самое нежное место. Он подхватил меня под колени и поднял, словно игрушку. Насадил меня на свой член, уже эрегированный и липкий от нашей короткой схватки на ковре. С животной силой, умноженной алкоголем, он загнал нас обоих во взаимный оргазм, после чего швырнул меня на свободную кровать. Потом застегнул штаны и направился к выходу. Погрозил мне пальцем. Сказал, чтобы я не вздумала с ней трахаться — с нашей миниатюрной подружкой, которая все еще сотрясалась в сухих позывах на соседней кровати. Я соврала и сказала, что дам ей проспаться. Честное слово. Как только он вышел, я схватила пустой стакан и запустила им в дверь. Они все такие. Как сами — так очень даже. Но когда кто-нибудь повторяет их штучки над кем-то другими, им, видите ли, неприятно на это смотреть.

Я снова сосредоточилась на аппетитной кругленькой попке, которая все еще дергалась в спазматическом ритме, призывно сжимаясь и разжимаясь. Теперь я ее колотила туфлей. Словно наказывая ее за героиново-алкогольный коктейль, пагубное воздействие которого вылилось в болезненный отходняк, продолжавший сотрясать ее хрупкое тельце. Постепенно конвульсии затихли, обернувшись заманчивым, соблазнительным ступором.

— Больше не надо, пожалуйста, — с трудом выдавила она и отправилась в ванную. Волоча бледные белые ноги прямо по осколкам стекла. Сейчас она боли не чувствовала — в своем совершенно удолбаном состоянии. Но завтра она все почувствует. Напоминание про вечер, оставшийся в памяти смутным пятном. Боль всегда запоминается лучше всего, и особенно — когда остаются шрамы. Завещание расплывчатых воспоминаний.

Многие обвиняли меня в скрытом женоненавистничестве. Обычно — после не очень удачного с их точки зрения секса на троих. Участники-мужики узнавали мои мужские замашки и начинали заметно нервничать, когда их принуждали смотреть на свое собственное отражение. На самом деле, мне нравилось садировать девочек, но точно так же мне нравилось, когда садировали меня… Один мой приятель, мужчина, однажды сказал, что когда-нибудь я точно убью другую женщину, если не буду предельно — предельно — осторожной; что мне надо следить за собой. И не увлекаться. Он боялся, что моя нездоровая увлеченность Тедом Банди, Рикки Рамиресом и Ричардом Спеком, в конце концов, отразятся на моем психическом состоянии, и последствия будут самыми плачевными. Он сделал глубокомысленный вывод, что я просто-напросто пытаюсь убить женщину в себе, что какая-то часть моего существа несет на себе пагубный отпечаток продолжительного инцеста, и эта неразрешенная боль приняла извращенные формы садизма, педофилии и нимфомании. Что посредством сексуального изуверства и унижения я вновь и вновь оживляю в памяти свою собственную агонию. Я ответила, чтобы он засунул куда подальше свои идиотские домыслы в духе Краффта-Эбинга, что удовольствие всегда должно быть приправлено крошечной толикой боли, и что я никогда не делаю с другими женщинами того, что мне не нравится, чтобы делали со мной. К тому же, если бы я и вправду собралась кого-то убить, то вокруг меня есть немало мужчин, которые были бы первыми кандидатами на истребление. И он сам в том числе. После этого он заткнулся. Потому что увидел во мне себя и испугался собственного отражения — опять же.

Долгие прогулки. Всасывая в себя каждый дюйм города. Ловя вибрации отдельных кварталов, где я потом буду охотиться под покровом ночи. 2-я стрит между А и В. Деланси-стрит ниже Кристи. Райвингтон. Уэст-Сайд Хайвей. 37-я стрит в Адской Кухне. 116-я. 110-я у Центрального парка на Верхнем Бродвее. Проникая в подъезды, в подвалы. Поднимаясь на крыши. Спускаясь вниз по пожарным лестницам. Подслушивая голоса из-за неплотно закрытых дверей: пустая застольная болтовня, переговоры с поставщиками, шумные ссоры, нежное воркование, детский плач. Расшифровывая историю домов по обрывкам подслушанных разговоров.

Гуляю по городу, зачарованная частотой, с которой меняется атмосфера. Через каждые несколько футов — наплыв совершенно другой текстуры, запаха, вкуса. Настойчивый натиск. Голод. Город — он тоже вампир, гигантский сосущий вихрь. Он кормится тобой, выманивая на улицы. Еще один призрак в машине. Шепот на экране радара. Невидимая звезда, что пронзает галактику, выдуманную мертвецом.

14

С Джонни мы познакомились через общих друзей. Он приехал на выходные из Санкт-Петербурга, штат Флорида. В компании своей школьной зазнобы, похабной и наглой блондинки, которая не умела нормально произносить слова, а все только сюсюкала, одевалась, как малолетняя школьница-проститутка, и бесила меня до того, что хотелось на стенку лезть. Под конец их визита я все же не выдержала и сцепилась с этой блядищей, расколошматила ей губу и подбила глаз, а его выебала в туалете — в том же баре, где мы с ней подрались. Таким образом, я закрепила свою победу над поверженной соперницей. Все-таки я отстояла его для себя. И это, блядь, был еще тот трофей. Полнокровный румяный ирландец, рабочий-металлист, законченный алкоголик с явными психическими отклонениями и в продвинутой стадии нарциссизма — в общем, тяжелый случай. Воображал себя этаким Марлоном Брандо. Все, что он делал, он делал как будто отыгрывал эпизод перед камерой, застрявший в своих голливудских грезах. Поэтому было почти невозможно не обращать на него внимания. В плане показательный выступлений — шоу одного актера — он переплюнул даже меня. Я должна была его заполучить.

Джонни отправил Дженни обратно во Флориду. Вбил себе в голову, что у нас с ним любовь века — что мы классическая влюбленная пара в традиции Бартон-Тейлор. Он уболтал одного из своих санкт-петербургских приятелей — какого-то гомика-антиквара, — пустить нас пожить к нему на пару месяцев, пока он не найдет работу, и мы не сможем устроиться сами. В крошечной комнатушке, где места хватало только на раскладушку и тринадцатидюймовый черно-белый телик. По вечерам мы шатались по барам, играли на деньги в пул. В клинике на 2-й авеню всегда можно было разжиться секоналом. Мы запивали его дешевой водкой, играли еще пару партий, разводили какого-нибудь дурака на деньги, а потом возвращались к себе в конуру и трахались часами — ждали, пока на экране в углу не появится серый снег, и только тогда забывались тяжелым сном.

Бильярд позволял не экономить на выпивке и сигаретах, но у нас не было денег, чтобы платить за комнату — предполагалось, что мы должны за нее платить, — и, разумеется, мы не могли ничего отложить, чтобы снять квартиру. Джонни внес рацпредложение: что я могла бы немного поблядствовать. Делать почти ничего не надо, а денег получится больше. Если мне только не жалко своей пизды. Я не стала ему говорить, что эта мысль приходила мне тоже, и что я ее всячески воплощаю. Что у меня уже есть пара-тройка «знакомых», которые мне платят за секс. Джонни был очень ревнивый. Если он сам предлагает — это нормально. Но он бы взбесился, если бы вдруг узнал, что я справляюсь самостоятельно.

У нас осталось пятнадцать баксов. Как раз хватило на пару сэндвичей, маленькую бутылочку «Smirnoff» и пачку «Marlboro». Решили смотаться в Мидтаун.

Подняла большой палец. Три машины проехали мимо, четвертая остановилась. Черный дедулька за шестьдесят, сам весь потрепанный, и машина такая же. Я соврала и сказала, что нам нужен угол 2-й и Сент-Маркс, надеясь договориться с ним по пути. Очень скоро мы согласились на пятидесяти баксах и выбрали место — один дешевый мотель в Джерси. Дедуля достал парочку косяков очень пристойной ямайской дури, которые мы раскурили на той стороне туннеля Холланд. Приехали в этот его мотель. Называется «Капище». Жалко тех идиотов, которые приезжают сюда, чтобы просто поспать. Три номера из десяти сотрясались от стонов и сдавленных воплей из чьих-то кошмаров. Я тоже была на подходе к своему собственному кошмару. Несмотря на траву и водку, я была трезвой, как стеклышко. Вот и счастье.

В тусклом номере пахло лизолом и спреем от тараканов. Слабый запах плесени в ванной мешался с резким ароматом дезинфицирующих средств. Но хотя бы белье на кровати было чистое. Лоскутное покрывало с цветочным узором в коричневых тонах смотрелось, как будто его притащили с какой-нибудь гаражной распродажи, где его так никто и не купил. Дедулька тут же рванул к телевизору. Прихлебывая водку прямо из горлышка, он долго сношался с антенной, пытаясь настроить антикварный черно-белый ящик на старый мультик про кота Феликса. Потом он уселся на продавленную кровать и подмигнул мне, приглашая сесть рядом. Я одарила его самой невинной улыбкой, какую только сумела изобразить, и протянула ему раскрытую ладонь. Он вложил мне в руку смятый полтинник и загнул мои пальцы в кулак. Галантно приложился к моему запястью своими пухлыми влажными губами цвета спелого баклажана. Прижал меня к своему пузу, которое с каждым вдохом раздувалось, как перекачанный надувной мяч. Огромный твердый живот, о который ты будешь биться при каждом толчке. Сухие толстые пальцы сгребают мягкие ягодицы. Густой баритон шепчет ободряющие слова, выдает инструкции. Глаза, хоть и налитые кровью, искрятся.

Я сняла с него туфли и поставила их у кровати. Помогла ему вылезти из штанов, которые аккуратно сложила и повесила на пластмассовый стул у окна. Он заслуживал, чтобы его слегонца побаловать. Пожилой человек, образование восемь, всю жизнь впахивает от зари до зари, света белого не видит, чтобы все-таки вырваться из трущоб Трентона; жил впроголодь вместе с женой, все экономил, откладывал, и открыл-таки собственную химчистку в Ньюарке на склоне лет. Очередная история злоключений, но с умеренно счастливым концом. Теперь иной раз позволяет себе снять девочку, потому что жена уже не выдерживает его пыла. Артрит. Я едва не расплакалась. Вывалила на него весь арсенал всяких приятственных штучек, которые только знала. Сосала его и сношала, пока интимное место себе не натерла, всячески ублажала его заслуженный член. Но он все не кончал. Старый хрен хотел получить по максимуму за свои денежки.

До конца его часа оставалось всего три минуты. Последние двадцать минут Джонни яростно сдрачивал, наблюдая за тем, как я скачу на клиенте. Я стояла на четвереньках у него между ног, задрав задницу кверху, и вылизывала его здоровенные яйца — их смешанный запах пряного африканского мускуса, детской присыпки и горькой травы сводил меня с ума. Головокружительный аромат, чьи пьянящие испарения заполнили все пространство. От него пахло совершенным сексом.

Он обхватил пальцами свою фиолетовую головку и оттянул крайнюю плоть. Кожа под ней оказалась нежно розовая. Он безжалостно терзал свой внушительный черный член, распухший от возбуждения. Дрочил так, что казалось, его лоснящийся причиндал сейчас задымится, и наконец издал низкий утробный стон сквозь плотно сжатые зубы — предвестник близящегося оргазма. Он кончил, залив мне все лицо и волосы, громогласно взывая к Иисусу, Марии и святому Иосифу. Его клейкое белое молофье пахло отбеливателем для белья. Пустынным просоленным пляжем. Джонни тоже кончил, развернув меня лицом к себе, так что вторая порция морских брызг пролилась мне на губы.

Дедуля отвез нас обратно в город. Дал мне свою визитку с телефоном химчистки. Сказала, чтобы я не стеснялась звонить, когда будет туго с деньгами. Но на следующий раз мы договорились сразу. В ближайшую пятницу. Я даже уговорила его выдать мне небольшой аванс. Я нашла квартиру на 12-й стрит. Всего семьдесят пять баксов в месяц. Но оплата — вперед. Дед проникся. Выдал еще четвертной. Очень даже неплохо за вечер.

Квартира располагалась в замызганном доме в глубине двора. Оба въезда во двор были завалены кучами обгорелого хлама, который остался здесь после большого пожара в этом шестиэтажном кирпичном сортире для неимущих. Поджог с целью получить страховку. Квартира долго пустовала. Никому не хотелось вселяться в эту унылую сумрачную пещеру, где последний жилец совершил самоубийством посредством разряда электротока из развороченного телевизора. Обнаружили его не сразу. Тело гнило в запертой квартире несколько дней. Его собака — бешеная немецкая овчарка — объела хозяину все лицо. Странно, что она не сожрала его всего. Наверное, поначалу она пыталась себя сдержать, но потом голод все-таки взял свое. Искра из телевизора прожгла дыру в почти собранном паззле-раскраске с изображением сцены из жизни африканских туземцев. Пятно, оставшееся на полу после того, как здесь долго лежало гниющее тело, проступало даже сквозь два слоя новой краски. Ничто не могло перебить запах смерти, который периодически возникал сам по себе с неровными интервалами. Особенно он был силен под вечер, когда солнце клонилось к закату. Разбухал, видимо, вместе с солнцем. В испанской гомеопатической лавке на Авеню В мне посоветовали одно средство в крошечном стеклянном пузырьке с черепом и костями на этикетке и размашистой надписью «ЯД» кроваво-красными буквами детским почерком. Согбенная старуха-хозяйка божилась на ломаном английском, что да, от этой волшебной отравы улетучится даже запах смерти — если капать ей по три капли, три раза в день, в течение трех дней подряд. Она оказалась права. Отрава действительно помогла. Это было единственное спасение.

У Джонни тоже появились свои «клиенты». Он устроился в одно агентство по оказанию интимных услуг для геев с садомазохистским уклоном. Но длилось это недолго. Однажды он слишком увлекся с клиентом-мазо, который решил, что ему будет приятно, если его исколошматят до полусмерти. А когда получил, что хотел, его вдруг осенило, что ему это не нравится. Устроил в конторе скандал, даже грозился пожаловаться в газеты, но побоялся открыть свое имя широкой публике. Работал охранником в Суде. За подобные откровения его могли попереть с работы. Не трогай дерьмо — оно и не будет пахнуть. В общем, дяденька взял больничный по поводу смещения ключицы и держал рот на замке. Но Джонни лишился работы. Вернулся к своим обычным занятиям: вымогательство, мелкое воровство, шантаж — тоже по мелочи. Выцеплял какого-нибудь старичка или старушку, устраивал с ними невинные шалости и вытягивал из них достаточно информации, чтобы они искренне захотели ему заплатить, лишь бы он молчал. В общем, как-то мы жили. Иногда даже оплачивали счета. Периодически ели, регулярно выпивали, постоянно накачивались секоналом. А что еще было делать?

Его свирепая сексуальность не раз выходила мне боком. Приходилось даже обращаться в больницу. Однажды мы с ним лежали в постели и тихо перепирались по поводу Кони, моей тогдашней подружки. Джонни вопил, что я хочу ее трахнуть, что я уже ее трахнула. Он чувствовал на мне ее запах. Я сказала, что хватит мечтать, что он неисправимый романтик; и вообще, — говорю, — отъебись, какое ТВОЕ-то, блядь, дело, с кем я трахаюсь, а с кем — нет?! Если, чтобы платить за квартиру, я подставляю все дырки престарелым озабоченным негритосам — это пожалуйста. Это можно. Но при всем том мне нельзя позабавиться со своей подругой. Тут он обиделся. И ударил меня в живот. Как бы между прочим. Как банку с пивом открыть. Просто размахнулся и врезал. Я даже не видела, как это произошло. И вообще ничего не почувствовала. И только потом, когда он заметил, что у меня кровь, до меня потихоньку дошло. Он ударил меня в живот слева. Кулаком. Но в кулаке был тонкий стилет. А я ничего не почувствовала. Глупая вспышка ярости омылась трагическим пафосом. Он протянул мне нож. Слабая улыбка на искривленных губах. У меня был шанс. Могла бы покончить с ним прямо тогда, на месте. И мне ничего бы за это не было. Самозащита. Жестокое обращение. Преступление по страсти — есть такой юридический термин. Непреднамеренное убийство. Оправданное обстоятельствами. У меня был шанс узнать, какова его смерть на вкус. Но я им не воспользовалась, идиотка.

Я заткнула кровавую дырочку у себя в животе — в трех дюймах левее пупка — белыми хлопчатобумажными трусиками. Они тут же окрасились ярко красным цветочным узором. Мы оделись и прошли пешком двадцать с чем-то кварталов до Беллевью, потому что у нас не было денег на тачку. Печально пустые жестянки дребезжали свою тошнотворную песню. Единственный звук, нарушавший жутковатую предрассветную тишину. За несколько кварталов до больницы я вдруг заметила, что за мной тянется след из кровавых слезинок. Интересно, подумала я про себя, а воробьи будут клевать мою кровь, когда им захочется пить? Мне представились отпечатки собачьих лап, измазанные моей кровью — беспорядочная цепочка по 2-й авеню. Мы прибавили шагу. С вечера мы хорошо накачались секоналом, и до сих пор прибывали в ступоре. Вот причина нашего обоюдного затишья. После бури.

В приемной не было никого, что необычно для Беллевью. Обветшалое здание, кишащее тараканами. Отчасти — дурка строгого режима, отчасти — бесплатный хостель для бедных, последний оплот неприкаянных душ. С трудом различаешь, кто тут врач, кто — пациент. И те, и другие бессмысленно бродят по лабиринту запутанных коридоров в маниакальном оцепенении от наркоты. Я раньше частенько сюда наведывалась. Навещала друзей, которые добровольно сдавались, чтобы накачиваться колесами на законном основании и в непомерных количествах, или лечились после антидепрессантов от затяжной депрессии. Или просто ложились сюда на профилактическое обследование, прежде чем продолжать медленно убивать себя дальше — и себя, и других. В то время в Беллевью всегда можно было рассчитывать на бесплатную медицинскую помощь, с чем бы ты ни обратился. Другое дело, что качество этой помощи было сомнительным, в лучшем случае. В последний раз, когда я сюда обращалась, один полоумный русский еврей, утверждавший, что он — ни много, ни мало — доктор медицины, нашел у меня какие-то «прераковые изменения клеток», как он это обозвал, и взялся меня излечить посредством продвинутых методов криохирургии: прижег мне нитрогеном эти самые измененные клетки на самых чувствительных нервных узлах. Я до сих пор убеждена, что он просто хотел, чтобы я пострадала за то, что сам он, наверное, воспринимал как мою очередную дурость по общей беспечности организма. Его чешуйчатое лицо кривилось в плотоядной усмешке, когда он скакал рядом с кишкой, воткнутой мне в тело, и сердито брюзжал:

— Было бы гораздо больнее, если бы пришлось оперировать…

Его влажный рот расплывался в довольной улыбке, пока я корчилась от боли.

У стойки регистратуры я хлопнулась в обморок, прижав обе руки к животу. Алая влага окрасила желтый линолеум. Старшая сестра рванулась ко мне и попыталась остановить кровь марлевыми тампонами. Она только мельком взглянула на Джонни и решила, что нас надо держать отдельно. Она вытолкала его в комнату для посетителей, а меня провела в кабинет — грязную комнату, заваленную окровавленными бинтами. Здесь только что приводили в порядок раненого: случайную жертву в уличной перестрелке. Ввалился небритый угрюмый доктор. Весь из себя неприветливый, что впрочем, и не удивительно. Недосып, кофеиновый тремор и жесточайшая мигрень — в общем, полный набор. Он осмотрел мою рану, спросил: как, почему. Я соврала и сказала, что меня пытались ограбить на улице, очень надеясь, что никто не станет допрашивать моего возлюбленного в приемной. Добрый доктор промокнул рану ватным тампоном, обколол ее местным наркозом и принялся зашивать. Еще четверть дюйма — и мне бы проткнуло поджелудочную железу.

Я попросила чего-нибудь обезболивающего, хотя — вот что странно, — я по-прежнему не чувствовала боли. Видимо, не отошла еще от секонала. Я соврала и сказала, что у меня аллергия на кодеин и тиленол, надеясь, что он даст мне чего покрепче. Сработало безотказно. Медсестра проводила меня обратно в регистратуру, где обнаружились двое в форме. Они устроили Джонни допрос с пристрастием, но он прикинулся шлангом и утверждал, что знать ничего не знает — он просто встретил меня на улице и проводил до больницы. Я встряла в их разговор и выдала копам стандартную ложь: два черных джанки, хотели денег, денег у меня не было, вот они от расстройства меня и пырнули. Прошло как по маслу. Все ножевые и пулевые ранения на улице, попытки насильственного ограбления и так далее — подлежат обязательной полицейской проверке. Понятное дело, преступников никто не ищет. Но протокол есть протокол. Да. Все правильно. Шестьдесят две секунды допроса, и дело закрыто.

15

Мусор во дворике между главным зданием и задней пристройкой то почти полностью исчезал, то появлялся опять. Вот такой непонятный прилив и отлив. Парочка пожилых бомжей поселилась в сгоревших квартирах, по обе стороны от моего обиталища. Отблески зыбкого света свечей были как пляска бесовских теней под ночным небом. Масляно-едкий запах керосиновых ламп мешался с запахом вареных бобов и риса и новой, футов десять в высоту мусорной кучи, преющей во дворе. Старая вдова-пуэрториканка с третьего этажа намалевала на своей двери розовый крест, напуганная последними событиями. Сначала — самоубийство соседа, в чьей квартире жили теперь мы с Джонни (одно наше присутствие уже гарантированно означало проклятия и беды), потом — бомжи, потом — рассказы истеричной домовладелицы, которая утверждала, что видела во дворе в куче мусора гигантских змей — здоровенных удавов. Кстати, нашей лендледи почему-то не приходило в голову, что мусор можно просто убрать. Ее собственная квартира представляла собой настоящую свалку. Такой музей мусорных экспонатов. Все более-менее ровные поверхности в доме, в том числе — обязательная ванна в кухне, были завалены кипами старых журналов с телепрограммой, «Variety», «The New York Post», картонками из-под хлопьев, пустыми коробками из-под кассет, купонами, вырезками, какими-то тряпками, старыми письмами, коробками из-под бумажных салфеток, треснутыми тарелками, погнутыми вилками-ложками, расческами, щипчиками для ногтей, банками из-под колы и обертками от конфет. Короче, полный свинарник. Рай для тараканов.

Мы с Джонни сидели в этой пещере уже пару месяцев. Медовый месяц пошел на убыль. Мы грызлись почти каждый день. Его горячий ирландский характер, маниакальная ревность и патологический вуайеризм доводили меня до бешенства. Мне нельзя было ни с кем оттянуться, если его не было рядом. Его бесило, когда мы с моей девушкой Кони затевали какую-нибудь очередную забаву, но при этом он дотошно выспрашивал все подробности. Ему нравилось наблюдать, как я трахаюсь с каждым хуем, на которого у меня зачесалось — чтобы потом у него был повод на меня орать. Наши кошмарные ссоры выливались в прелюдию к постели.

Как— то вечером я решила сходить в магазин на углу, чтобы пополнить запасы. «Marlboro» и водка. Пару баночек коки. Пару батончиков «Hershey». Он взбеленился, когда я сказала, что не буду переодеваться перед тем, как выйти из дома. Я могу разодеться, как последняя блядь, хоть голой жопой сверкать -это будет нормально, главное, чтобы он был при мне и заправлял парадом. Но если я решусь выползти из родной пещеры в простом черном мини и высоких сапогах — одна, без него, — мне придется в течение часа выслушивать бешеный рев, от которого сотрясается черепица на крыше.

Однажды, после очередного его выступления, я хлопнула дверью и пошла трахаться — просто из вредности, ему назло, — с тем джаз-музыкантом, евреем-пуэрториканцем, который жил в доме напротив и которого я охотила с того дня, как мы здесь поселились. Обернулась за полчаса. Быстрый отсос и поебка.

Когда я вернулась, я обнаружила Джонни в глубоком обмороке на полу. Два пустых пузырька из-под секонала. Початая бутылка «Smirnoff». Поди знай, сколько он заглотил капсул. Может, он просто пытался взять меня на испуг — съел всего парочку, а остальное спрятал в надежде пробить меня на сочувствие, — а может и вправду решил покончить с собой в расстроенных чувствах, в лучших традициях этой квартирки.

Плещу ему в морду холодной водой. Пинаю по почкам. Хлещу по щекам. Бью головой об пол. Все бесполезно. Он не шевелится. То есть, абсолютно. Я вылетаю на лестницу — шесть пролетов вниз, — обегаю почти всю округу, и только квартала через четыре нахожу телефон-автомат, где трубка еще на месте. Набираю 911, даю адрес. Мне говорят: ждите — приедут. В течение часа. Я ору в трубку, что к концу этого часа он может уже загнуться. Или, еще того хуже, у него разовьется необратимое повреждение мозга. Усталая операторша пытается мне втолковать, что она ничего сделать не может. Она приняла звонок, передела его, куда нужно, и теперь остается лишь ждать.

Несусь обратно домой. Джонни уже приобрел нездоровый зеленоватый оттенок. Я была просто в бешенстве. Материла его холодеющий полу-труп на чем свет стоит. Орала ему, чтобы он оживал и вставал, пока я, блядь, его не убила. Мне, блядь, очень хотелось его убить. И надо, блядь, было его убить. Но я не смогла. Я слишком сильно его любила. Его похабную злую усмешку. Его хамское поведение. Его длинные и худые ноги. Его большой член. Его бездушную жестокость. Его ревность. Его безумие. Его извращенность. Даже то, как он меня бесил — тоже любила.

(Кошмарный случай. За две недели до нашей встречи. Он подхватил собачью гонорею. Выебал на спор собачку одного своего приятеля. Выиграл двадцать пять долларов. Лечение обошлось вдвое дороже. Я любила его болезни.)

«Скорая» подкатила под рев сирены. Несусь вниз — чтобы встретить. Соседские ребятишки окружили машину, как будто это приехал бродячий цирк. Санитары делают скорбные рожи, когда я говорю, что мы живем на последнем этаже. Усложняет работу. Поднимаемся к нам. Они облепляют Джонни, слушают пульс и дыхание, измеряют давление. Выкрикивают указания, попутно расспрашивают, как все было. Звонят в больницу по рации. Беллевью. Укладывают Джонни на фанерные носилки. Где-то на середине лестницы один из санитаров приостанавливается, чтобы сбросить с плеча таракана. Упал на него с потолка. Санитар, который сзади, не успевает сориентироваться, они роняют носилки, и Джонни громыхает по лестнице вниз — до конца пролета, — собирая все стойки перил своей физиономией. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Его увезли в интенсивную терапию под грохот повального городского загула по поводу вечера пятницы. В приемной травмпункта не было ни единого свободного стула. Орущие дети, заходясь истеричным смехом, собрались в кружок возле лужиц подсыхающей крови. Грязные детские ножки — кто-то в сандалиях или кроссовках, кто-то вообще босиком, — составляли мозаику алых следов. Их мамаши крестились, перебирали четки, изрыгали проклятия и молили Всевышнего о спасении отцов. Жертвы уличной перестрелки и поножовщины, зловещей случайности, пьяных драк, глупой бравады. Грязные взгляды сверлили мне спину, когда мы промчались, как вихрь, прямо в операционную — времени на возню с бумагами просто не оставалось. Все формальности подождут до утра. Сейчас — промывание желудка. Пациент на пороге смерти. Состояние критическое. Когда стараниями врачей состояние Джонни стабилизировалось, мне сказали, чтобы я возвращалась домой; что мне надо поспать. Как будто я смогла бы заснуть. Я по глупости решила остаться. Ночное бдение в приемной. Среди пострадавших и скорбной родни. Вой старух, наконец, убаюкал меня. Словно песня сирен. Я провалилась в тяжелый сон. К шести утра было еще непонятно, что будет с Джонни: оклемается он или так и останется полу-овощем. Мне уже ничего не хотелось. Лучше бы он просто умер. Пусть он умрет. Не приходя в сознание. И поставим на этом точку. Пусть он встретиться со своим создателем, этим рабочим-металлистом на пенсии на небесах, чья помятая ирландская рожа, как и у самого Джонни, вся усыпана бледными веснушками, а зеленые сияющие глаза — одновременно жестокие и игривые. Может быть, в своей коме он, наконец-то, обрел покой. Никакой больше борьбы, никаких больше потуг искоренить в себе то, что он так ненавидел в своем отце, но чему все равно подражает, стремясь переплюнуть. Мне представляется кокон из паутины, который опутывает сознание — все плотней и плотней. Благословенное забытье.

Через тридцать шесть часов он приходит в себя. Улыбается, просит сигарету. И кока-колы. И вообще, надо сходить за гамбургером. Начинает выдергивать из себя внутривенные трубки и отлеплять датчики аппаратов, к которым его подключили. Молоденькая медсестра — вся зеленая, как карамелька, — бросается увещевать. Говорит: так нельзя. Он отвечает с кривой улыбочкой:

— Можно, можно. Только не говори никому.

Ехидно смеется. Обаятельный — не устоишь.

— Я, значит, выписываюсь. Не хочешь со мной?

Она пожимает плечами и бежит за старшей сестрой. Джонни влезает в джинсы и тесную черную футболку.

— Скучала по мне? — шепчет, уткнувшись губами мне в шею. Хватает меня, опрокидывает на больничную койку. В ответ я шепчу:

— Да, солнце, ужасно скучала.

Разумеется, это ложь. Я хотела, чтобы он умер.

Большинство мужиков, с которыми я жила, совершали попытку самоубийства хотя бы раз. Жалко только, что все попытки закончились неудачно. На каком-то этапе нашей совместной жизни у меня неизменно возникало желание, чтобы моя теперешняя «любовь всей жизни» переправилась в мир иной. Тосковала, должно быть, по вдовьей юдоли со всем антуражем. Мне хотелось надрыва и скорби — но мне нужна была уважительная причина. Мне хотелось, чтобы хоть кто-то из них проявил себя как настоящий мужик и пошел до конца. Меня бесили их патетические потуги обратить на себя внимание. Я всегда думала, что самоубийство — выход для сильных. Игра на пределе. Окончательное «А пошли вы все на хуй». Что для того, чтобы убить себя, нужно быть очень смелым. Всякий трус может жить, укрываясь годами за разнообразной хуйней. Страдания. Боль. И не важно, кто причиняет тебе эту боль — ты сам или кто-то другой. Именно слабые гордо стоят, подняв голову — вновь и вновь подставляя себя под удары судьбы. Под тяжким грузом кармических ушибов. Есть люди, рожденные для того, чтобы всю жизнь провести в мучениях. Им никогда не найти покоя. Утешения. Прибежища. Так им написано на роду. И тут уже ничего не поделаешь. Плохая наследственность. Неустойчивая психика. Извращенное либидо. Уязвленное эго. Душевный надлом. Искаженное подсознание. Расшатанные нервы. Адреналиновый хаос. Их муки — удобный плацдарм для того, чтобы мучить других. Жертва становится палачом. Может ли самоубийство прервать эту трансгенеративную линию, через которую передается наследственная психопатическая патология?

16

После «чудесного воскрешения» Джонни наши с ним отношения резко пошли на спад. Свирепые ссоры неизменно перерастали в не менее свирепые оскорбления действием. Причем, Джонни был принимающей стороной. Я, в свою очередь, принимала меры предосторожности: спала с ножом под подушкой. Алкоголь помутняет разум, так что даже пустячная ссора может стать роковой. Он обвинял меня в том, что я сама его провоцирую на всяческие непотребства. Например, выебать в задницу моего заклятого врага — одну хитрую азиатку-дониматрикс, — на полу в том же сортире, где мы в первый раз забавлялись. Обычно скандал начинался с какого-то пустяка, кто-то из нас срывался — и пошло-поехало. Но именно Джонни — не я, — всегда не выдерживал первым, хлопал дверью и несся в ближайший бар, чтобы остыть. А когда я однажды хотела уйти сама, он приковал меня наручниками к раковине на кухне. Как-то раз после очередного скандала он вернулся весь грязный и пыльный. Уж где он валялся, не знаю, но он утверждал, что лежал на путях — хотел, чтобы его переехал поезд. В ожидании поезда он заснул на путях. Какой-то бомж оттащил его с рельсов в самый последний момент, когда поезд уже подходил к станции. Вся его жизнь сплошняком состояла из промахов, упущений и нестыковок. Еще бы чуть-чуть… но «чуть-чуть» не считается. Он очень гордился одним своим знаменитым приколом — еще во Флориде, — сообщение о котором прошло даже по Associated Press. Он забрался на силовой трансформатор, на самый верх. С собой у него было радио; орало Doo-Wop на всю округу. Сигаретная пачка закатана в рукав. Волосы дополнительно смазаны гелем, чтобы их не трепал ветер. Какого хрена его туда понесло? Ну… посидеть, подумать о жизни. Выкурить сигаретку. Кто-то вызвал полицию — испугался, что он собирается спрыгнуть. Полицейские вызвали пожарных, а те, в свою очередь — скорую помощь. Все приехали одновременно, под рев сирен. Когда он сообразил, что все это — из-за него, он очень долго смеялся. Полицейские постарались решить дело миром и принялись уговаривать его спуститься, выкрикивая в матюгальник ободряющие слова. Но он же не собирался оттуда сигать. Ему просто хотелось выкурить сигаретку. Но самый прикол — он забыл зажигалку. С высоты в двадцать футов он очень вежливо попросил одного из копов бросить ему спички. Улыбаясь во все свои тридцать два зуба. Когда он спустился на твердую землю, коп первым делом вломил ему в челюсть. Потом заломил ему руки за спину и нацепил наручники. Джонни арестовали по обвинению в нарушении владений. Сообщение Associated Press было предельно кратким: «Неудавшийся самоубийца просит последнюю сигарету. Полиция Санкт-Петербурга пресекает попытку самоубийства».

В этом весь Джонни.

После каждой особенно крупной ссоры Джонни притаскивал в дом очередное животное — в знак примирения. В тщетных попытках меня задобрить. Сперва появился большой белый кролик, чья симпатичная, хотя и дебильная мордашка могла умилить и растрогать кого угодно. Я, собственно, и умилилась. И умилялась до тех пор, пока он не начал ссать на постель. Потом появилась кошка; чтобы кролику было, с кем поиграть. Может, ему одиноко — вот он и писает на постель. Кролику сделалось веселее. Милое существо периодически избивало кошку своими сильными задними лапами, при этом на его глупой морде застывала радостная улыбка. Очень похожая на мою, когда я издевалась над Джонни — и физически, и морально. Потом у нас поселились — в порядке поступления, — сцинк, игуана и геккон, обладавший талантами хамелеона, в том смысле, что он здорово маскировался, сливаясь с окружающей обстановкой. Мы каждый день выпускали его из клетки пастись на воле. Оказалось, в его лице мы разжились домашним истребителем насекомых. Геккон сожрал всех пауков, мух и тараканов. Очень полезное в доме животное, неприхотливое и дешевое в содержании, каковым следует обзавестись всем ньюйоркцам.

Потом был бирманский питон четырех футов в длину, который должен был вырасти до двенадцати футов. Очень привязчивое и испорченное существо. Любил заползать мне под одежду, чтобы погреться. Когда я ложилась спать, он оборачивался вокруг моей ноги или руки, и можно было не опасаться, что Джонни ко мне полезет. Его вялые медленные движения были как тоник для стресса. Постоянное раздражение.

Чтобы нормально кормить змеюку, мы начали разводить мышей. Дешевле, чем покупать корм в зоомагазине, где мы и так закупали оптовые партии живых сверчков, кошачьей жрачки, прессованных травок для кролика, опрыскивателя от блох, освежителя воздуха и дощечек для точки когтей.

Можно представить, сколько времени и сил уходило на содержание всего этого зверинца, но это ничуть не мешало нашим шумным скандалам, которые стали уже ежедневными. Мы ругались по поводу денег, секса, наркотиков — даже погоды. Джонни устроился на работу в одну строительную компанию, которая занималась строительством кооперативов в Верхнем Ист-Сайде. Он постоянно жаловался на то, что он убивается на работе, что работает он с козлами, и хозяин конторы — тоже козел, и прорабы — козлы, и платят ему маловато. Это Флорида его испортила. Там он был сынком профсоюзного лидера, приходил и уходил, когда ему вздумается, и все равно получал свои семнадцать с полтиной час. Здесь же, за неимением влиятельного папаши, ему приходилось являться вовремя и работать наравне с остальными. Для такой самолюбивой персоны со столь ранимым эго это было слегка чересчур. Он приходил домой полутрупом, падал на диван и заставлял меня пить вместе с ним его любимое пойло. Называется «Пепельница»: берется бутылка «Бадвайзера», и туда выливается стопка водки. В общем, «ерш» как он есть. Алкоголь я потребляла исключительно для того, чтобы запивать колеса — так лучше вставляет. А выпивать просто так мне казалось тупым и скучным. Но его показательный передозняк опустошил все наши запасы секонала. Что злило меня до сих пор. Доктор из клиники на 2-й авеню послал нас подальше после того, как к нему обратились из Беллевью — интересовались насчет рецептов. То, что я не хочу с ним пить, Джонни воспринимал как кровную обиду. Он орал на меня, обзывал стервой, бездушной пиздой и нетерпимой сволочью. Собственно, я такой и была. Пьяный, Джонни был нежным, довольным и добрым — до пятой рюмки. После пятой в нем просыпался зверь, слепой в своей ярости и преисполненный деструктивных позывов, каковые позывы, как правило, были направлены на мои вещи. Обычно я уходила из дома — его инфантильные приступы гнева меня изрядно подзаебали. Однажды, когда он полез ко мне спьяну, а я не дала, он обозвал меня фригидной сучкой и тут же — бесстыдной блядищей, я опять психанула и ушла ночевать в подруге. Когда же я утром вернулась домой, зная, что он уже должен уйти на работу, вся квартира была раскурочена. Он спалил всю постель — одна обожженная дырка еще слабо дымилась на одеяле, — сорвал с окон жалюзи и занавески, вынул из шкафа все мои вещи и изорвал их в лохмотья. Он даже не поленился выдолбить дырки в стенах и исписать их все толстым черным маркером. Типа: «Спасите меня, я здесь» — и стрелка, направленная на зияющую дыру, или «Брат, угости меня выпивкой», или «Мне нравится, как ты меня ненавидишь». И все животные, кроме змеи, были зверски убиты — с каким-то бессмысленным изуверством. У всех мышей были выколоты глаза. У ящериц — оторваны головы. Кошка — освежевана. Зажаренный кролик красовался на блюде на столе в кухне. Лишь через несколько лет я узнала, что шкуру кролика он отдал одному моему приятелю-барабанщику, который украсил ей свои ударные. Я собрала небольшую сумку и обыскала его грязные шмотки на предмет денег. Ему только что дали зарплату. Ага. Вот, в кармане. Триста семьдесят шесть баксов. Я оставила ему десятку и поехала в аэропорт. Отсосала таксисту-иранцу, чтобы не платить сороковник по счетчику.

17

Лос— Анджелес, бесконечно разросшиеся предместья -как решетка вокруг Голливуда, обманная Мекка эгоцентричных мечтателей и прожектеров. Все либо крутятся в Голливуде, либо вкалывают день и ночь, чтобы туда пробиться. Город вымощен расколотыми вдребезги мечтами, разбитыми сердцами и несбывшимися надеждами. Все томятся в ожидании своих пятнадцати минут славы, не понимая, что это мизерное прикосновение к величию отравит им весь остаток жизни — обернется мучительным плачем о том, что могло бы быть, что должно было быть, но чего никогда не будет.

Лос— Анджелес. Его история случайного и бессмысленного насилия, шальной стрельбы из проезжающих мимо машин, снайперов со скоростного шоссе, серийных убийц, религиозных культов, бессчетных аварий и несчастных случайностей вращается вокруг вечной возможности, что у всякой пиявки будет свое огроменное счастье, что для всякого законченного неудачника приготовлена своя большая удача -вот она, совсем рядом. Кажется, протяни только руку… Голливуд сотворил новый Содом с помощью корпоративной машины, которая кормится перемолотыми костями жертвенных подношений. Его непотребная роскошь, незаслуженная слава, несметные богатства легко уживаются рядом с отчаянной бедностью такого размаха, что она навсегда — незамечена, выпущена из внимания, — ее так легко игнорировать и избегать. Могучие рвотные массы набухают в его прокисшем раздувшемся брюхе.

Каждый едет в Лос-Анджелес со своей мечтой. У меня тоже была мечта: сбежать от этого долбоеба в Нью-Йорке, который вселился в мою жизнь, как нечистая сила — стал моим наваждением, моей одержимостью. Маленькая передышка, дня три-четыре — чтобы прочистить мозги. Я позвонила Милашке. Горячая штучка, пробившаяся в Голливуд. Танцовщица экзотических танцев и стипритерша по совместительству, с роскошными формами а-ля Джейн Мансфилд. Рыжая, соблазнительная — она всегда знала, где, чего и с кого поиметь. Я ее знала еще по Нью-Йорку. Подруга подруги. Собственно, я-то ей и предложила потрясти сиськами в «Диком Западе». Типа пристроила девочку. Даже трусы ей давала, которые поприличней. В плане ответной услуги она пригласила меня на вечеринку к каким-то своим друзьям — отпраздновать мой первый вечер в Городе Огней. Сказала, чтобы я обязательно познакомилась с Марти, который там тоже будет. Совершенно безбашенный байкер. И не просто так байкер, а даже гоняется на спидвее. Днем подрабатывает парикмахером в Малибу. Она утверждала, что этот Марти — как раз в моем вкусе, что означало, как я поняла: извращенец с большой-большой припиздью. Милашка сказала, что он вырос в Топанге, завернут на Чарли и окружает себя девицами с явно садистскими сексуальными отклонениями. Она даже не сомневалась, что он мне понравится.

Публика на вечеринке была что-то с чем-то: девушки из Долины, качки, рокабилли. Я умотала на кухню — в поисках чего-нибудь покрепче ликера. Обнаружила вазочку с метаквалоном, скромно задвинутую за банку с порошковым витамином С. Я заглотила одно колесико и прикарманила три на потом. В конце концов, я собиралась пробыть в ЛА несколько дней.