– При моей жизни этого не случится.

И при жизни ее детей тоже, подумала Ким. Свет идет очень медленно.

Вудбридж повернулся к ней.

– Ким, – спросил он, – могу я задать тебе личный вопрос?

– Конечно.

– У тебя есть предположения, что могло статься с Эмили?

Странный был вопрос, будто с потолка. А может быть, и нет, если подумать. Эмили хотела бы сегодня быть здесь. Вудбридж ее знал и в этом мог быть уверен.

– Нет, – сказала Ким. – Она села в такси, а в отеле ее не видели. Это все, что мне известно.

Она посмотрела в сторону телескопов. Мать Лиры решила, что на улице слишком холодно, и загоняла девочку в дом.

– Мы больше никогда ничего о ней не слышали.

Вудбридж кивнул:

– Трудно понять, как такое может произойти. – Они жили в обществе, почти не знавшем преступности.

– Знаю. Семье это было тяжело. – Ким запахнулась от ночного холода. – Она бы поддержала «Маяк», но была бы очень нетерпелива.

– Почему?

– Очень много времени он требует. Мы пытаемся сказать «привет» по-научному, но ответ будет только через тысячелетия. В лучшем случае. Она бы хотела получить результат в тот же день.

– А ты?

– А что я?

– Как тебе эта перспектива? Я думаю, что тебя тоже «Маяк» не удовлетворяет.

Она поглядела на небо. Пусто, сколько хватает глаз.

– Кэнон, – сказала она. – Я хочу знать ответ. Но это не определяет мою жизнь. Я – не моя сестра.

– У меня такое же настроение. Но должен признать, я бы предпочел, чтобы мы оказались одни. Так спокойнее.

Ким кивнула.

– А почему ты спросил? – поинтересовалась она. – Насчет моей сестры?

– На самом деле ни почему. Просто вы очень похожи. И обе влипли в одно и то же дело. Сегодня там, в зале, слушая тебя, я почти что чувствовал, будто она вернулась.

Ким вызвала такси и вышла на крышу. Поджидая флаер, она просмотрела почту и нашла сообщение от Солли: «Не забудь про завтра».

Солли был в институте пилотом и таким же энтузиастом подводного плавания, как Ким. Несколько дней назад они наметили спуск к обломкам «Каледонии». Это будет к концу дня, когда придет передача с «Трента» и все ее как следует отметят, а журналисты разойдутся сочинять репортажи.

Ким уже спускалась к этим обломкам. «Каледония» была рыбацкой яхтой. Она лежала на глубине двадцати морских саженей у острова Капелло со стороны океана. Ким нравилось ощущение отсутствия времени, которое вызывал погибший корабль, – ощущение, будто она живет одновременно в разных эпохах. И еще эта экскурсия будет отдыхом от долгой напряженной работы последних недель.

Такси приземлилось, и Ким влезла внутрь, приложила браслет к гнезду и велела отвезти ее домой. Флаер поднялся, развернулся к востоку и стал набирать скорость. Улетая, Ким услышала звук горна – последний привет от кого-то, кто еще остался праздновать то ли взрыв, то ли Новый год. Потом машина поплыла над лесами и парками. На севере светились огнями башни Сибрайта. Парки сменились песчаным пляжем, и флаер поплыл над морем.

Гринуэй был в основном водной планетой. Единственным континентом на нем была Экватории, и Сибрайт располагался на ее восточном побережье. В самой широкой части материк достигал семисот километров. У покрывающего всю планету океана имени не было.

Флаер заскользил низко над водой, над заливом Бэгби, над хотбольными кортами на острове Бранч. Он пролетел над каналом, миновал пару яхт и начал подход к острову Корби – двухкилометровой полоске земли, такой узкой, что у стоящих на ней домов окна зачастую выходили на океан с двух сторон.

Дом Ким, как и многие дома в этом районе, был скромным двухэтажным особняком с низкой круговой верандой. Углы были скруглены для защиты от ярости ветров, которые над океаном дули почти постоянно.

Флаер спустился на взлетную площадку за домом, приподнятую над начинающимся приливом. Ким вылезла и минуту устало постояла, слушая море. Дома на острове были темными, кроме дома Дикенсонов, где все еще праздновали Новый год. А на берегу горели костры – мальчишки, наверное.

У нее был трудный день, она устала и была рада оказаться дома. Только Ким подозревала, что дело не в шестнадцати часах, которые она не была дома, скорее дело в том, что она знала: сегодня что-то важное пришло к концу. «Маяк» включен, и пиаровской стороной проекта теперь займется кто-то другой. А она вернется к своей работе по добыванию фондов. Чертовски хилая карьера для астрофизика. Но факт тот, что она в специальности не блещет, зато обладает несомненным талантом уговаривать людей становиться спонсорами.

Черт побери.

Она направилась к дому, и кеб взлетел. Зажегся свет, перед Ким открылась дверь.

«Добрый вечер, Ким, – сказал Шепард. – Я вижу, программа прошла удачно».

Шепард – это был ИР дома.

– Да, Шеп, все нормально. Насколько мы знаем, все идет по плану.

Как и любой ИР, Шепард теоретически не обладал самосознанием. Все это была имитация. Настоящий искусственный разум не поддавался науке, и существовало общее убеждение, что он невозможен. Но трудно было понять, где кончается имитация и начинается ИР.

– Конечно, еще часов двенадцать мы не будем знать точно.

«Тебе звонили несколько раз, – сказал он. – В основном с поздравлениями».

Он показал список имен – почти все друзья и коллеги и несколько родственников.

– А тот по крайней мере один, где не было поздравлений? – спросила она.

«Этот тоже тебя хвалил. Но звонил он не поэтому. Это был Шейел Толливер».

Шейел? Имя из прошлого. Шейел был преподавателем истории в университете, когда она там училась. Великолепный учитель, и он заинтересовал ее, хотя ее специальностью была физика. Тогда ей было плохо, погибли ее родители при аварии флаера – первой, зарегистрированной в Сибрайте за пять лет. Она была на втором курсе, и Шейел ей помог. Он был всегда готов с ней общаться, если ей надо было поговорить, ободрял ее, внушал уверенность в себе и в конце концов заставил в себя поверить. Но это было пятнадцать лет назад.

– Он сказал, чего он хочет?

«Сказал только, что хочет с тобой говорить. Мне кажется, ему не очень хорошо».

– Где он?

«В Темпесте».

За триста километров отсюда.

Ей было приятно, что он ее помнит. Но трудно было понять, почему он позвонил через столько лет.

– Действительно, странно, – сказала она.

«Он просил тебя позвонить, как только вернешься домой».

Она посмотрела на время. Час ночи.

– Утром позвоню.

«Ким, он высказался совершенно точно».

– Это может подождать. Наверняка он не ждет, что я буду звонить ему среди ночи.

Она пошла на кухню, сделала себе кофе, поболтала с ИРом еще минут двадцать и решила лечь спать.

Она приняла душ, выключила свет и постояла у окна, глядя на волнорезы. Альфа Максима ушла за крышу, и ее не было видно. Костер на берегу был брошен, но еще не погас. Ким смотрела на взлетающие в ночь искры.

«Красиво», – сказал Шепард.

Что-то не давало ей покоя, и она не могла понять что. Отлив прекратился, но еще не сменился приливом, и море стихло. Можно было даже представить себе, что океана там вообще нет, что он ушел во тьму вместе с Эмили.

В этот вечер ей никак не удавалось избавиться от воспоминаний о сестре. В последний день они резвились в прибое. У них был резиновый морской конек, с которого Ким все время соскальзывала. Эмили, спасай! И красивая женщина, чью внешность ей предстояло когда-нибудь унаследовать, каждый раз делала вид, что испугалась, и с шумным плеском кидалась ее спасать. И то, что когда-нибудь Ким предстоит стать Эмили, наполняло ее невозможным счастьем. У них были фотографии Эмили в семь лет, и мама всегда при виде их качала головой. «Посмотри, разве это не Ким?» – говорила она, хотя хорошо знала, чьи это фотографии.

А в конце того дня Эмили сказала, что уезжает на год и три месяца. Для ребенка – целая вечность. Ким разозлилась и не разговаривала с ней в такси всю дорогу до дома.

Больше она сестры не видела. И не было за эти годы ни одного дня, когда ей не хотелось бы вернуть эту поездку в такси.

Через несколько месяцев, когда она собиралась в школу, мама усадила ее и сказала, что случилось кое-что, еще точно не известно, что именно, но…

Ее не смогли найти. Эмили должна была приехать домой, и она вернулась на Гринуэй раньше времени. Она вышла из космопорта в Терминал и села в такси с еще одной женщиной, чтобы ехать к себе в отель. Но туда она не приехала. И никто не знал, что произошло.

Кто-то шел по берегу – женщина с собакой. Несмотря на холод. Ким смотрела, как они скрылись за изгибом отмели, и пляж снова опустел.

– Да, Шеп, красиво, – сказала она.

Потом натянула пижаму, которая, конечно, была подключена к системам Шепарда и могла создавать разнообразные ощущения. Шторы зашелестели под внезапным бризом, когда она забиралась в кровать. Шепард отключил свет.

«Включить тебе программу, Ким?» – спросил он.

– Да, пожалуйста.

«Выбрать мне самому?»

Обычно она предоставляла ему выбор. Так интереснее.

– Да.

«Спокойной ночи, Ким», – сказал он.

* * *

Сайрес говорил извиняющимся голосом.

– Ким, – сказал он, – введение корабля в звезду не получается. Значит, все программирование бесполезно.

В приглушенном свете центра управления он был до невозможности красив.

– Это значит, что заряд взорвать не удастся.

– Верно.

Она поглядела на экраны, на Альфу Максима.

– Времени переписывать программу нет.

Он кивнул:

– Работа провалилась.

– Может быть, и нет, — сказала она. – Если нажать изо всех сил, можем успеть.

– Ким, мы оба знаем, что это невозможно. — Он поглядел на нее широко открытыми глазами. – Давай признаем, что усилия бесполезны и воспользуемся моментом.

– Сайрес…

– Я люблю тебя, Ким. И какое нам дело, взорвется звезда или нет?

Шепард разбудил ее в семь. Апельсиновый сок и тосты были уже готовы.

«Знаешь, – заметил он, – его нельзя назвать человеком ответственным, твоего командира».

– Я знаю.

«Так, может, я перепишу программу?..»

Сок был превосходен.

– Оставь как есть, – сказала она.

«Как скажешь, Ким. – Он засмеялся. – А тебе звонят. Профессор Толливер».

В семь утра?

– Соедини, – сказала она.

Шейел Толливер постарел. Живость ушла из черт его лица. Оно стало землистым. Борода, когда-то черная, стала серой. Но он улыбнулся, увидев ее.

– Ким, я прошу прощения, что звоню так рано. Хотел поймать тебя, пока ты не ушла на работу.