— Давай, давай, — сказал расстрига, — богохульствуй, нехристь.

— Это, странничек, еще не богохульство, — сказал Хрунов. — А ну, братцы, бери его! Волоки к дубу, вяжи за руки к сучьям! Повисит с часок, как Иисус на Голгофе, глядишь, язык-то и развяжется.

— Не надо бы, ваше благородие, Божьего человека мордовать, — негромко сказал Ерема. — Неужто не боязно? А ну как Господь прогневается? Все ж таки архиереев посланник...

— Опять ты со своими советами? — вскинулся Хрунов. — Гляди, Ерема, больше я тебя предупреждать не стану! Пристрелю как собаку! Неужто не видишь, что этот пес что-то скрывает? А у церкви золота много, и секреты церковные дорого стоят. А что расстрига тебя гневом Божьим пугает, так это потому, что он его сам до смерти боится.

Он сложил по старым сгибам подписанную архиереем грамоту и убрал ее в карман своей зеленой венгерки. Расстригу тем временем подтащили к росшему на краю поляны дубу и, подняв повыше, привязали за руки к нижним ветвям, отчего расстрига и впрямь сделался похож на распятого. Поддав ногой лежавший на земле хлеб, Хрунов поднял вторую бумагу, которая была свернута в трубку, и подошел к дубу, рассеянно похлопывая этой трубкой по ладони.

— Ну, великомученик, — обратился он к расстриге, — станешь говорить, куда и зачем тебя архиерей послал, или принести гвозди?

— Господь — твердыня моя, — ответил ему расстрига, — на него уповаю. Будьте вы прокляты, изуверы!

— Ясно, — сказал Хрунов. — Ерема, неси гвозди. Поглядим, что он тогда запоет.

Неодобрительно качая забинтованной головой, Ерема отправился за гвоздями. Хрунов тем временем присел на бревно и развернул отобранный у расстриги свиток. Расстрига рванулся, будто намереваясь защитить свое сокровище, но веревки держали крепко.

Вернулся Ерема, неся горсть гвоздей, какими прибивают лошадиные подковы, и большой молоток. Расстрига на какое-то мгновение задержал взгляд на этих страшных вещах, после чего снова уставился на свиток, таращась на него так упорно, будто рассчитывал, что бумага воспламенится под воздействием его взгляда. Увы, чуда не произошло, и Хрунов, рассеянно кивнув Ереме — дескать, приступай, — разгладил на колене норовящую свернуться в трубку бумагу.

Некоторое время он читал, шевеля губами и хмуря брови.

— Ну, чего там? — полюбопытствовал Ерема.

— Дьявол его разберет, — сердито проворчал Хрунов. — Тарабарщина церковная, ни слова не понять. Про царя Ивана Васильевича что-то, а что — не разберу хоть убей. Про что грамота, расстрига? Говори, дурак, а то ведь и до греха недалеко!

— Так я тебе и сказал, — ответил чертов упрямец. — Читай, коли грамоте обучен. Молебен это за упокой души царя-батюшки. Премного грешен был царь Иоанн Васильевич, вот и послал меня архиерей по святым местам грехи его замаливать.

— Ты ври, да не завирайся, — сказал ему Хрунов. — Никаким молебном тут и не пахнет. Что же это за молебен, в котором имя Божье ни разу не упомянуто? Вот это вот — что это такое? Зла... Зле... Черт подери, злато! Злата полста пуд, се... ну да, серебра пудов сто двадцать, каменья... Ба! Так тебя, борода, за златом отправили? Вот так сюрприз!

— Золото? — подался вперед Ерема, мигом забывший о своем страхе перед гневом Господним. — Где?

— То-то и оно, — сказал ему Хрунов, — что тут ничего про это не сказано. Кремль какой-то, а какой — ни слова, ни полслова. Где клад спрятан, борода? — спросил он у расстриги, получив в ответ лишь очередной плевок. — Врешь, — продолжал он, брезгливо вытирая пучком травы оплеванный носок сапога, — скажешь. Ты, борода, может, и не знаешь, а я всякого народа насмотрелся и скажу тебе по секрету: чем сильнее человек поначалу геройствует, тем скорее ломается. И ты сломаешься, никуда не денешься. Так что лучше сразу говори. Зачем без толку мучиться? Неужто церкви золота не хватает? Сам посуди, расстрига: от начальства твоего не убудет, а нам, сирым да убогим, этих денег до самой смерти хватит. Осядем где-нибудь потихонечку, лавчонок себе прикупим, торговлишку начнем, и будет тишь, гладь да Божья благодать. А? Неужто лучше будет, ежели мы и дальше на дорогах разбойничать станем? Думай, борода! Ежели ты одним словом целую банду на путь истинный наставишь, так тебя, верно, в два счета при жизни канонизируют. Святым станешь, борода, и, главное, безо всяких мучений!

— Чтоб ты сгорел, ирод окаянный, — сказал расстрига. — Такому, как ты, сколь злата ни дай, все мало будет.

— И то верно, — вздохнул Хрунов. — Что ж, прибивай, Ерема. Видишь, дурак какой попался, не хочет по-хорошему. Прибивай, я сказал!

Ерема помрачнел, но не посмел ослушаться. Кто-то подкатил к дубу толстую сосновую колоду и поставил ее на попа. Ерема взгромоздился на эту подставку, держа в руке молоток. Гвозди пучком торчали у него изо рта, борода растрепалась космами, на грязной ткани рубахи расплывалось темное пятно пота. Утвердившись на колоде, Ерема вынул изо рта ржавый кованый гвоздь и приставил его острием к ладони распятого на дубе расстриги. Расстрига закрыл глаза и начал громко читать «Отче наш». Голос его дрогнул и прервался, когда тяжелый молоток в первый раз опустился на шляпку гвоздя, но тут же окреп и возвысился. Молоток глухо ударял по гвоздю; после второго удара брызнула кровь, обильно окропив лицо и рубаху Еремы; после четвертого или пятого расстрига уже закричал, но это не был вопль боли и страха: распятый продолжал читать молитву, ни разу не сбившись и не перепутав слова. Дочитав до конца, он начал сызнова; лишь изредка молитва прерывалась скрежетом зубов или нечленораздельным рычанием. Тем временем Ерема забил первый гвоздь, передвинул колоду и взялся за вторую руку расстриги.

Хрунов смотрел на это не более минуты, после чего углубился в чтение отобранной у пленника рукописи, шевеля губами и, казалось, утратив всякий интерес к происходящему.

Руки расстриги уже были намертво прибиты к ветвям дуба, и Ерема, неуклюже спрыгнув с колоды, склонился над его ногами, а молитва все звучала. Краем уха ловя эти отчаянные выкрики, обращенные к безучастному небу, Хрунов досадливо морщился: все это было чересчур даже для его закаленных нервов. Он ждал, что расстрига наконец сломается или просто потеряет сознание от боли, однако тот, похоже, был вылеплен из очень крутого теста. Экзекуция длилась уже более пяти минут, а упрямый расстрига все повторял и повторял «Отче наш», будто и впрямь рассчитывал получить помощь свыше.

Хрунов покосился на Ерему и понял, что тот уже вошел во вкус. Он знал за своим помощником эту слабость: от вида крови тот буквально пьянел и был способен сотворить такое, от чего у окружающих кровь стыла в жилах. Упорство расстриги, вызывавшее у Хрунова лишь брезгливое раздражение, будоражило Ерему, как хмельное вино. Между тем найденная в котомке рукопись, поначалу и впрямь казавшаяся написанной на тарабарском языке, мало-помалу делалась бывшему поручику все более понятной и цель предпринятого расстригой странствия постепенно прояснялась. Хрунов понял, что расстрига, вернее всего, не смог бы вразумительно ответить на его вопросы, даже если бы очень сильно захотел. Поэтому, когда Ерема вооружился кузнечными клещами и стал глумливо водить ими вдоль тела распятого, будто бы выбирая местечко, откуда начать, Хрунов вынул из-за пояса пистолет, поднял его на уровень глаз, быстро прицелился и спустил курок.

Простреленная навылет голова расстриги тяжело мотнулась и упала на грудь. Молитва оборвалась на полуслове, и в разбойничьем лагере стало так тихо, будто у всех разом заложило уши.

— Почто, барин? — проговорил Ерема с обидой, которая показалась Хрунову совершенно неуместной. — Еще бы чуток, и он бы все сказал.

— Ничего бы он тебе не сказал, — возразил Хрунов, — потому что сам ничего не знал. Снимите его оттуда и закопайте где-нибудь в сторонке, а мне подумать надо. Иван! Слышь, щербатый! В какую сторону он шел?

— Так известно в какую, — шепеляво ответил Иван, мстительно косясь на распятый на дереве труп. — В Смоленск.

— Ну конечно, — тихо, ни к кому не обращаясь, пробормотал Хрунов. — Конечно, в Смоленск! Недаром здесь сказано про какой-то кремль... Вот уж, действительно, не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Эй, Ерема! Подрясник с него сперва снимите, а после закапывайте. Думаю, он может мне пригодиться.

Глава 6

— Вот, Павел Францевич, — сказала Мария Андреевна, произнося имя своего немецкого гостя на русский лад, — ваши новые апартаменты. Сегодня же здесь поставят складную кровать, стол и вообще все необходимое. Хотя мне все равно кажется, что для вас было бы лучше поселиться в усадьбе. Это дальше от кремля, зато там удобнее.

— О найн! Майн готт, нет! — всплеснув пухлыми ладошками, горячо запротестовал немец. — Ваше гостеприимство превыше всяких похвал. Вы должны знать, фройляйн Мария, что я небогат и, следовательно, неприхотлив. К тому же, как вам, наверное, уже рассказывал герр Огинский, в ранней юности мне пришлось несколько семестров обучаться в коллегиуме отцов-иезуитов. Все болтают о роскоши, в которой живут католические священники и настоятели монастырей. Не знаю, быть может, в этих слухах есть доля правды, но келья, в которой я тогда обитал, напоминала каменный мешок, в коем было одинаково холодно и зимой, и летом. Условия, которые я вижу здесь, — он обвел широким жестом просторную светлую спальню с вощеным паркетным полом, уже отделанную, но еще не обставленную, — эти условия кажутся мне просто райскими. Майн готт! Кузен Петер дал мне столько работы, что я буду уходить отсюда на рассвете, а возвращаться лишь с наступлением темноты. Если же я приму ваше любезное приглашение поселиться в усадьбе, мне придется делать каждый день по двадцать верст — десять до города и еще десять обратно. Майн готт, и все двадцать верст через этот страшный лес, в коем обитают разбойники!

— Ну, о разбойниках, пожалуй, можно забыть, — с улыбкой возразила Мария Андреевна. — Правда, двоим удалось ускользнуть, но не настолько же они глупы, чтобы сидеть на месте и ждать, когда мои егеря нападут на их след!

— А ваши егеря ищут этих бандитов? — склонив по-птичьи голову к плечу, поинтересовался немец.

— Разумеется, Павел Францевич, как же иначе? И как только они нападут на след, я немедля вызову воинскую команду. Нельзя позволять каким-то негодяям бесчинствовать в округе, наводя страх на ее обитателей. Уж коли Господь даровал мне власть над людьми, так я просто обязана их защитить.

— Майн готт, как это верно! Как это благородно и возвышенно! Вундербар! Фройляйн Мария, в моем лице вы имеете самого горячего поклонника! Какое величие, какая великолепная простота! Право, не знаю, чем я смогу вам отплатить.

— Полноте, Павел Францевич, о какой оплате вы говорите?

— Это русский язык, — развел руками Хесс. — Я хочу говорить одно, абер говорю совсем другое... О найн! — вскричал он, предвосхищая предложение княжны. — Нет, нет и нет! Не надо говорить со мной по-немецки. Ни слова по-немецки, гут? Я говорить все время по-русски для тренировки, а вы мне поправлять.

— Меня поправлять, — автоматически поправила княжна.

— Вот видите! Данке шон, спасибо. Я убежден, что в России нужно говорить по-русски, в Италии по-итальянски... и так далее. Разве нет?

— Наверное, — неуверенно согласилась княжна. — Но это очень затруднительно. Нужно быть настоящим полиглотом, чтобы следовать вашему правилу и не испытывать затруднений.

— Нужно сидеть дома, и тогда никаких затруднений не возникнет — по крайней мере, с языком! — смеясь, воскликнул немец. — Клянусь вам, фройляйн, я ненавижу путешествия и, если бы не кузен Петер, ни за что не покинул бы родного Дюссельдорфа! Впрочем, я должен быть ему благодарен, ибо по воле этого самонадеянного мальчишки и его папаши-профессора имел великую честь познакомиться с вами!

— Вы мне льстите, Павел Францевич, — с улыбкой сказала княжна. — Я вовсе не так бескорыстна, как вам кажется.

— Найн? — удивился немец.

— Нет, Павел Францевич. Увы! Помните, тогда, на мосту, узнав, кто вы, я говорила, что у меня есть для вас работа?

— Не помню, — честно признался Хесс. — Тогда на мосту я был чересчур впечатлительный, чтобы запомнить детали.

— Чересчур впечатлен, — поправила Мария Андреевна. — Но, несмотря на это, я все-таки возьму на себя смелость обратиться к вам с просьбой. Ведь вы не обидитесь, правда?

— Майн готт, нет! Натюрлих... э-э-э... разумеется, нет! Я целиком в вашем распоряжении.

Княжна в некотором смущении прошлась по залитой полуденным солнцем комнате, выглянула в открытое окно и повернулась к нему спиной, устремив на немца просительный взгляд.

— Я понимаю, что у вас очень много работы, — сказала она, — но, быть может, вас не затруднит задержаться здесь на несколько дней и сделать увеличенную копию с портрета моего деда, князя Александра Николаевича Вязмитинова? Я хотела бы украсить ею этот дом, а то здесь как-то пусто.

Немец закряхтел и поскреб пятерней лысую макушку.

— Майн готт, вот так просьба! Боюсь, речь здесь пойдет не о нескольких днях задержки, а о нескольких неделях. Бог мой, что я говорю! — воскликнул он, спохватившись. — Конечно же, да! Я согласен, фройляйн Мария. Кузен Петер не станет на меня сердиться, особенно когда узнает, в каком приятном обществе я провел эти недели.

— Большое вам спасибо. Я хорошо заплачу, — сказала княжна.

— Майн готт, зачем говорить о деньгах? Вы не должны унижать себя подобными разговорами, милая фройляйн Мария. Найн! Нет! Это сказано про вас, фройляйн. Что же касается оплаты, то я буду рад любой безделице, если получу ее из ваших прелестных ручек.

С этими словами он галантно опустился на одно колено и припал своими пухлыми губами к руке княжны. Марию Андреевну стал разбирать смех: она никак не могла привыкнуть к тому, что этот шумный колобок обладает не только удивительным проворством, но и неожиданной при его комплекции гибкостью. В самом деле, попробуйте-ка сложить пополам шар! Это трудно, ибо у шара нет талии; тем не менее шарообразное тело Пауля Хесса то и дело легко сгибалось в не лишенном изящества поклоне.

— Кстати, о ручках, — сказала она, погасив улыбку, которая могла показаться гостю неучтивой. — Быть может, вы не откажетесь дать мне несколько уроков рисунка и живописи? В детстве у меня были недурные задатки, но в последние годы я настолько занята, что о рисовании пришлось забыть.

— Это очень печально, — сказал Хесс, легко поднимаясь с колен и благожелательно улыбаясь княжне. Несмотря на жесткие складочки, шедшие от крыльев носа к губам, и порою появлявшееся в глазах холодное рыбье выражение, которое так поразило при встрече Вацлава Огинского, улыбка у немца была обезоруживающая и беззащитная, как у проказливого, но милого младенца. — Майн готт, фройляйн Мария! Вы замечали, что наша жизнь состоит из потерь, и лишь отчасти из находок? Да и то, что мы находим, впоследствии все равно почти неизбежно теряется — друзья уходят, знания стираются из памяти, деньги протекают сквозь пальцы. Грешно пренебрегать даром, ниспосланным вам Господом! О, искусство! Искусство имеет божественную суть, оно приближает нас к Создателю.

— Однако, — улыбнулась княжна, — отцы-иезуиты, от которых вы сбежали, успели основательно напичкать вас знаниями. Ведь вы только что процитировали Платона!

— Ха! — самодовольно воскликнул немец. — Напичкали — вот правильное слово. Я бы даже сказал, нафаршировали знаниями, как утку яблоками. Что же до Платона, то своего противника надобно хорошо знать.

— Противника? — княжна удивленно подняла брови. — Но простите, Павел Францевич, чем же вам не угодил Платон?

На какое-то мгновение лицо немца приобрело растерянное выражение, но тут же снова расплылось в улыбке.

— Противника? — переспросил он. — Я сказал «противника»? Майн готт, этот русский язык!.. Я имел в виду, конечно же, предшественника — того, кто жил до нас, на чьей философии в большой степени построено наше мировоззрение. Ферштейн зи? Вы меня понимаете?

— Признаться, не совсем, — сказала Мария Андреевна. — Впрочем, никто не может запретить вам быть противником Платона, и даже самым ярым. Платону это, полагаю, безразлично, а уж мне-то и подавно.

— Надеюсь, — со смехом проговорил немец. — Майн готт, знали бы вы, как я на это надеюсь! Скажу вам по секрету, драгоценная фройляйн Мария, что прекрасные девицы, ведущие с мужчинами ожесточенные философские споры и доказывающие преимущества, скажем, платонизма перед иными философскими системами, вызывают у меня испуг.

Майн готт, меня пугают даже мужчины, спорящие о столь отвлеченных и ненужных вещах, как философские школы, приказавшие долго жить много столетий назад. Тот же Платон совершенно справедливо замечал, что спорщикам нет дела ни до истины, ни до сути; их вдохновляет лишь возможность любой ценой одержать победу в бессмысленном споре. Посему, любезная фройляйн, я очень надеюсь, что до философических споров у нас с вами не дойдет.

— Надеюсь также, что вы ответите согласием на мою просьбу, — в тон ему добавила княжна.

— Что?.. Ваша просьба! Как я мог забыть! Это все Платон, он меня отвлек. Вот вам еще один довод против увлечения философией. Пфуй! Ваша просьба! Поверьте, фройляйн Мария, что я согласился бы на что угодно, лишь бы иметь возможность почаще видеться с вами.

— Такая возможность у вас будет, Павел Францевич. Как видите, ремонт здесь уже завершен, так что мне волей-неволей придется на время переселиться сюда, дабы самолично проследить за тем, как будет обставляться дом.

— О да! — с улыбкой, которая показалась княжне странной, воскликнул Хесс. — Доверять обстановку своего жилища прислуге нельзя ни в коем случае! Как это у вас говорят? Глаз да глаз!

Когда княжна наконец ушла, оставив его одного, герр Хесс подошел к окну и некоторое время, насвистывая себе под нос какую-то незатейливую немецкую песенку, смотрел на улицу, по которой с громом и лязгом катились груженные строительным материалом подводы. Город, без малого целиком уничтоженный огнем и пушечными ядрами, уже почти отстроился и активно рос вширь; летела пыль, стучали топоры, гремело железо, бородатые возчики медвежьими голосами понукали лошадей. Немец задумчиво почесал пухлую щеку согнутым указательным пальцем и перевел взгляд туда, где над крышами домов виднелись уцелевшие башни кремля. Над башнями в голубом безоблачном небе кружились вороны, похожие издали на чаинки, плавающие в стакане чая. Откуда-то из глубины дома доносился бодрый голос княжны, отдававшей распоряжения прислуге. Хесс покосился в ту сторону, в раздумье подергал себя за кончик носа и тихонько вздохнул. Княжна с ее невыполнимыми просьбами была для него досадной помехой; впрочем, он полагал, что надолго здесь не задержится — недели на две, не больше. А две недели можно и потерпеть; вряд ли за столь короткий срок эта молодая особа сумеет его раскусить.

Вдоволь насмотревшись на пыльную улицу и башни кремля, немец закрыл окно и подошел к своему багажу, который был кучей сложен в углу комнаты. Большая папка для эскизов стояла здесь же — кто-то аккуратно прислонил ее к стене. Хесс придирчиво осмотрел завязанные хитроумным узлом тесемки и пришел к выводу, что их никто не касался. Немец положил папку на пол, присел на корточки и развязал тесемки. Под стопкой девственно чистой бумаги в папке лежала еще одна пачка листов, которые были исчерчены уверенной рукой профессионального художника. Хесс выбрал два, на коих были изображены башни кремля и днепровский берег, переложил их в другую папку, поменьше, присовокупил несколько чистых листов, коробочку с углем и тщательно завязал обе папки особым узлом, изобретенным им самим еще в детстве.

Наброски, хранившиеся в папке, были сделаны в сентябре двенадцатого года французским офицером, который по неизвестной Паулю Хессу причине предпочел мирной жизни художника полную невзгод и опасностей карьеру кавалериста. Сей бравый воин прошел всю войну и ухитрился погибнуть в самом ее конце, в двадцати верстах от Парижа. Он умер от ран в госпитале при иезуитском монастыре и там же был похоронен, а все его имущество, в том числе и папка с набросками, перешло по наследству к отцам-иезуитам. Паулю Хессу неведомы были пути, по которым эти чудом уцелевшие наброски попали в его руки, но он полагал, что ничто на этом свете не делается без воли Всевышнего. Молодой уланский лейтенант так и не заслужил ни воинских почестей, ни славы живописца, но его рисунки могли принести пользу.

...Снизу опять донесся голос княжны — на этот раз она, кажется, кого-то распекала. Хесс улыбнулся, подумав об Огинском. По его мнению, все эти высокородные вельможи были предельно глупы, и Вацлав Огинский не представлял собою исключения. Жизнь по сути своей проста, и состоит она из множества крайне незатейливых вещей. Именно из-за обилия этих пустяков она может показаться сложной тому, кто не обучен смотреть в корень и за деревьями не видит леса. Огинский же и ему подобные во все времена воздвигали прямо у себя перед носом непроходимый частокол условностей и надуманных проблем. Доннерветтер! Уж если ты имел глупость прикипеть сердцем к такой сумасбродной особе, как княжна Вязмитинова, то нужно быть законченным кретином, чтобы отказаться от того, что само плывет тебе в руки! Любовь и политика несовместимы, тут надобно выбирать одно из двух и, выбирая политику, необходимо, черт подери, быть уверенным в успехе! Огинский же, этот высокородный болван, фактически бросил княжну ради дела, заранее обреченного на полный провал. Похоже, этот павлин бредил независимостью Польши; похоже, его обида на русского царя оказалась сильнее любви к княжне Марии, и он укатил в Петербург за своими драгоценными бумагами, не пробыв в поместье Вязмитиновых и суток. Что ж, скатертью дорога...

Выудив из кармана массивные серебряные часы на цепочке, немец откинул крышку и взглянул на циферблат. Было без четверти одиннадцать — самое время для небольшой прогулки. У него были дела в городе, да и чем еще заняться, когда в отведенной тебе комнате даже не на что присесть? Он прислушался, пытаясь по голосу определить, в какой части дома находится княжна, потом подошел к окну и выглянул наружу. Меньше всего ему хотелось, чтобы излишне гостеприимная хозяйка увязалась с ним на прогулку.

Оказалось, фортуна на его стороне. Выглянув в окно, Хесс увидел, как Мария Андреевна садится в стоявший у ворот экипаж. Прежде чем закрыть за собою дверцу, княжна подняла голову и окинула взглядом фасад нового дома. Немец отпрянул от окна, скрывшись в глубине комнаты: ему представилось, что, заметив в оконном проеме его физиономию, княжна может проникнуться жалостью к оставшемуся в одиночестве гостю и пригласит его с собой.

К счастью, его опасения оказались напрасными. За окном стукнула дверь кареты, раздался зычный окрик кучера, щелкнул кнут, и карета укатила. Тогда веселый немец, который сейчас был далеко не так весел, как на людях, отыскал свою шляпу, поправил пышный галстук, прочел короткую молитву на латыни и, взявши под мышку папку с рисунками, покинул дом.

Через четверть часа он уже неторопливо двигался вдоль древней, пестревшей выбоинами, полуобвалившейся каменной стены кремля, с глуповатой улыбкой глазея по сторонам. Внизу, под береговым откосом, на ярком полуденном солнце весело поблескивала широкая лента Днепра; от толстой каменной стены веяло прохладой и тянуло смешанным запахом сырой штукатурки и полыни.

Под ноги ему попалось рыжее от ржавчины пушечное ядро. Немец рассеянно попинал его квадратным носком башмака, невольно подумав о том, что чугунный шар, быть может, еще хранит на своей изъеденной ржавчиной поверхности микроскопические частицы человеческой крови.

Впереди виднелся пролом, оставленный, по всей видимости, взорвавшимся здесь в ноябре двенадцатого года пороховым фугасом. Протоптанная неизвестно кем тропа огибала бесформенную груду битых кирпичей и дикого камня, на которой уже поднялись ростки каких-то неприхотливых растений. Хесс увидел отбившуюся от стада козу, которая, стоя на большом обломке кирпичной кладки, обгладывала один из таких ростков. Ее желтые глаза с вертикальными зрачками были прикрыты от удовольствия, как будто она угощалась невесть каким лакомством. Когда под ногой Хесса стукнул потревоженный камень, коза вздрогнула, сердито мемекнула и убежала, смешно вскидывая костлявый зад.

Немец перебрался через каменный завал и остановился перед полукруглым входом в северную башню. Из черной каменной норы потянуло промозглой сыростью; поодаль, в зарослях высокого бурьяна, догнивала сорванная с петель створка двери. У Хесса возникло непреодолимое желание открыть папку, вынуть оттуда план древнего укрепления и еще раз без спешки изучить его, прежде чем соваться в подземелье. Он с трудом преодолел это искушение: план был выучен им наизусть еще в Париже, а нежелание спускаться в мрачные склепы объяснялось простой человеческой слабостью.

Быстро оглядевшись по сторонам, немец решительно нырнул в черный дверной проем. Здесь он немного постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, после чего аккуратно положил папку на груду обвалившейся со стены штукатурки и начал осторожно спускаться вниз по крутой лестнице с узкими выщербленными ступенями.

Зашел он, увы, недалеко. За первым же поворотом лестницы перед ним возник каменный завал, едва различимый в темноте. Немцу удалось разглядеть, что между гребнем завала и сводом коридора имеется просвет, вполне достаточный для того, чтобы в него мог пролезть человек. Там, за завалом, царил полумрак, и Хесс подумал, что на первый раз этого достаточно. Никто не обещал ему, что дело будет легким, но теперь у него возникло опасение, что оно может оказаться невыполнимым. Конечно, лейтенант Бертье однажды выбрался отсюда и даже прожил после этого целых три года. Но целостность старинной кладки была нарушена взрывом, и коридор за эти три года сто раз мог обвалиться, окончательно похоронив свою тайну под массой каменных обломков. Это была бы катастрофа; Хесс живо представил себе череду бесконечно долгих месяцев, а быть может, и лет, в течение которых ему придется тайком расчищать подземелье.

Впрочем, по-настоящему он верил в иное — в то, что над ним простерта длань Господня, хранящая его от всех невзгод. Так говорили отцы-иезуиты, и смиренный член этого древнего монашеского ордена не видел причины не доверять словам своих наставников.

Выбравшись из заваленного обломками подземелья на яркий солнечный свет, Пауль Хесс почистил нисколько не нуждавшееся в чистке платье, поправил на голове треугольную шляпу, взял под мышку папку с набросками и, насвистывая, направил свои стопы в торговую часть города. Здесь он посетил скобяную лавку, где по сходной цене приобрел жестяной фонарь с кольцом наверху, солидный запас свечей и несколько кусков темного войлока.

Придя домой, он обнаружил, что княжна еще не вернулась. Это было очень кстати; герр Пауль поспешил подняться к себе и обнаружил, что в его комнате уже установили складную кровать, стол, два стула и фаянсовый умывальник с зеркалом. В углу, будто по волшебству, воздвигся платяной шкаф; в другом углу Хесс обнаружил ореховый комод с пустыми ящиками, а на комоде — весьма изящные часы швейцарской работы. В дверном замке изнутри торчал медный ключ с затейливой головкой, которого здесь прежде не было, и герр Пауль по достоинству оценил предупредительность княжны.

Первым делом он запер дверь и лишь после этого принялся обживать новые апартаменты. Небрежно бросив на комод шляпу, герр Пауль разложил на столе свои покупки и вынул из кармана сюртука острый как бритва складной нож. Ловко орудуя этим инструментом, он вырезал в куске войлока круглое отверстие. Отделять вырезанный кусок до конца он не стал, получив таким образом что-то вроде открывающейся заслонки. Теперь ему достаточно было обернуть войлоком фонарь, чтобы тот сделался потайным: подними круглую войлочную заслонку, и из образовавшегося глазка ударит тонкий луч света.

Покончив с этим делом, Хесс установил внутри фонаря сальную свечу и спрятал фонарь вместе с оставшимся войлоком в дальний угол шкафа. После этого он выложил на видное место рисунки с видами кремля и днепровской кручи, кликнул лакея, предоставленного княжной в его распоряжение, и велел тому разобрать багаж. Когда лакей разобрал узлы и корзины, герр Пауль отпустил его, скинул башмаки и, улегшись на кровать, открыл привезенный с собою томик Платона, изданный на языке оригинала.

Пауль Хесс бегло читал по-древнегречески, однако хитросплетения Платоновой логики в сочетании с недавней прогулкой оказали на его организм странное воздействие: не прочтя и трех страниц, герр Пауль выронил книгу, и через минуту его заливистый храп разносился едва ли не по всему дому. Он проспал до самого обеда и, когда его разбудили, чувствовал себя вялым и разбитым. Ему пришлось изрядно потрудиться, дабы обед в обществе княжны прошел весело и непринужденно; впрочем, после двух бокалов хорошего вина герр Пауль в самом деле повеселел и к концу обеда уже во все горло хохотал над собственными рискованными остротами. За кофе он продемонстрировал княжне те два наброска, которые якобы сделал утром, и удостоился ее горячей похвалы.

Этим же вечером, дождавшись, пока в доме все затихнет, Пауль Хесс выбрался наружу через окно первого этажа и, пряча под одеждой потайной фонарь, устремился на гору, к кремлю: настало время поближе познакомиться с таинственными подземельями.

* * *

С самого утра в доме творился ад кромешный: подрядчики, словно сговорившись, привезли мебель, гардины и все прочее едва ли не одновременно. В одночасье улица перед домом оказалась запружена подводами, лошадьми, предметами обстановки и бородатыми мужиками, которые не столько занимались делом, сколько кричали друг на друга. Мария Андреевна сбилась с ног, пытаясь хоть как-то упорядочить этот хаос, и это ей отчасти удалось — надо полагать, сказался богатый опыт. Когда последняя подвода, громыхая, скрылась за углом, а последний комод был внесен в дом пыхтящими дворовыми, княжна вздохнула с облегчением, искренне позавидовав герру Хессу, который, прихватив свою папку, ушел из дому за час до начала столпотворения.

Взяв себя в руки, княжна кликнула дворецкого и вместе с ним прошлась по комнатам, указывая, что и где надобно поставить, повесить и прибить. Дворецкий, наученный горьким опытом, не стал полагаться на память и записывал за хозяйкой каждое слово. Ему пришлось исписать изрядное количество бумаги, прежде чем было отдано последнее распоряжение, но зато, насколько он понимал, в доме не осталось ни единого стула, которому княжна не отвела бы определенного места. Это существенно облегчало его задачу, и все же, как только Мария Андреевна наконец ушла к себе, бедняга первым делом бросился к буфету и хлопнул стопку водки.

Очутившись в своей спальне, княжна первым делом посмотрела на часы и ужаснулась: время близилось к полудню, а она уже устала так, будто целый день колола дрова. Из коридора доносились тяжелые шаги, трудный скрежет передвигаемой мебели и тихая ругань дворецкого, который бранил бестолковых мужиков, ухитрившихся заклиниться в дверях вместе с платяным шкафом. Слушая эту перебранку, Мария Андреевна поняла, что с нее довольно, и позвала горничную, чтобы переодеться для выхода. Она чувствовала, что, оставшись сейчас дома, непременно на кого-нибудь накричит.

Пробираясь по заставленному чем попало коридору, Мария Андреевна услышала, как где-то позади, в лабиринте комнат, с дробным рассыпчатым грохотом и лязгом обрушилось что-то железное. Она остановилась и прикрыла глаза, терпеливо пережидая приступ раздражения. Гадать о том, что послужило причиной шума, не приходилось: в оружейной рухнули стоявшие у двери рыцарские латы.

Княжна усмехнулась и покачала головой. Оружейная... Можно было не сомневаться, что эта комната в ближайшее время станет причиной новой волны пересудов о чудачествах сумасбродной княжны. Богатая коллекция оружия, которую начали собирать предки старого князя, за последние три года пополнилась и разрослась настолько, что более не умещалась в комнате, специально отведенной под нее в Вязмитинове. Наедине с собой Мария Андреевна признавала, что в этой внезапно проснувшейся страсти к коллекционированию орудий убийства есть что-то болезненное, тем более что хищная красота оружия ее больше не пленяла. То, что оружие, отвратительное по самой своей сути, выглядело красивым, казалось княжне вполне объяснимым. Понимая это, княжна тем не менее не могла устоять при виде очередного редкого экземпляра и никогда не вешала оружие на стену, предварительно его не опробовав. Разумеется, это правило распространялось далеко не на все ее приобретения: орудовать двуручным тевтонским мечом, к примеру, казалось ей чересчур тяжело и совершенно бессмысленно. Доспехи, которые только что с лязгом разлетелись по новенькому паркету оружейной комнаты, она тоже не примеряла, хотя они, похоже, идеально подходили ей по росту.

Она немного постояла на месте, решая, подняться ей в оружейную или махнуть на все рукой и идти на прогулку. В конце концов здравый смысл возобладал над раздражением: княжна решила, что сломанное уже сломано, испорченное — испорчено и что надо дать разиням шанс все исправить и тихо замести следы. Даже если предположить, что железноголовый тевтонский болван, рухнув с подставки, оставил выбоину в паркете или помялся сам, то криком и бранью все равно уже ничего не поправишь.

Мысль о тевтонском болване совершенно естественным образом напомнила княжне о ее госте, любезном герре Пауле Хессе. Сей обходительный господин с истинно германским трудолюбием и аккуратностью каждое божье утро сразу же после завтрака отправлялся на берег Днепра, где на крутых склонах высилась старинная фортеция, и возвращался обыкновенно лишь к ужину, усталый и голодный, но непременно с двумя-тремя набросками для кузена Петера. Наброски эти были чудо как хороши, но что-то в них неизменно ставило княжну в тупик, вызывая не вполне осознаваемое недоумение: зарисовки кремля, днепровских круч и московского предместья, сделанные с различных точек, носили отпечаток некой артистической небрежности, которая, как казалось Марии Андреевне, вовсе не была присуща педантичному немцу. Несмотря на свой смешливый нрав, Хесс был немцем до мозга костей, и рисунки его, как представлялось княжне, должны были напоминать чертежи — точные, сухие и совершенно лишенные эмоций. Но то, что показывал ей герр Пауль, было набросано нервными, летящими штрихами, как будто рукой художника водило само вдохновение. Так мог бы рисовать русский, француз, испанец или итальянец, но никак не воспитанник сухой Дюссельдорфской школы живописи. Живая и страстная натура художника чувствовалась в каждой линии, в каждом штрихе; если это рисовал Хесс (в чем княжна не могла сомневаться), то возникал вопрос: который из двух Паулей Хессов настоящий — тот, что делал эти наброски, или тот, который хохотал за столом над собственными незатейливыми остротами и больше всего на свете любил свиные ножки с кислой капустой?

Да, герр Пауль был далеко не так прост, как казался при первом знакомстве, и за его грубоватыми манерами пузатого бюргера время от времени угадывался острый и холодный ум, так же дурно сочетавшийся с его манерой рисовать, как и с его умением вести себя за столом. Это был, если можно так выразиться, уже третий Пауль Хесс, и княжне оставалось только гадать, сколько их еще скрывается за внешностью недалекого тевтонского колобка.

Налетевший с Днепра теплый ветер чуть не вырвал из руки Марии Андреевны кружевной зонтик, коим она прикрывалась от полуденного солнца. Княжна схватилась свободной рукой за норовящую улететь шляпку и только теперь обнаружила, что ноги ее все это время двигались в сторону реки, а точнее, в сторону кремля. Хесс был где-то здесь, и Мария Андреевна решила, что коль уж забралась так далеко, так надобно дойти до конца и навестить герра художника за работой. Возможно, ее визит будет для Хесса приятным сюрпризом; если же окажется, что ее присутствие стесняет увлекшегося работой немца, то уйти никогда не поздно.