После того как недоразумение благополучно разрешилось, они поговорили совсем недолго. Поручик, хоть и не был поручиком, старался держаться в рамках возложенной на себя роли. Роль требовала от него деликатности и предупредительности. Получившая столь чувствительный удар княжна наверняка хотела поскорее остаться одна, и Юсупов, игравший галантного кавалера и воспитанного человека, не мог игнорировать это желание. Посему задержался он ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы получить от княжны приглашение бывать в доме. Добившись этого приглашения, Юсупов откланялся, сел в наемный экипаж и покинул усадьбу, старательно сохраняя на лице скорбное выражение.

Княжна покинула усадьбу почти сразу же вслед за ним, держа путь к Черному озеру. Ей нужно было выплакаться наедине с собой, но на сей раз из этой затеи ничего не вышло. Едва спрыгнув с коня на берегу, она вдруг услышала в кустах неподалеку громкий шорох и треск ломающегося под чьей-то ногой хвороста, а вслед за тем до ее слуха донесся глухой топот конских копыт по тропе. Топот быстро удалялся и вскоре совсем затих в отдалении, но княжна еще долго смотрела в ту сторону, кусая губу и озабоченно хмуря тонкие брови.

Глава 8

Пан Кшиштоф сидел на большом камне, поросшем седым мхом, и, попыхивая зажатой в углу рта трубкой, точил саблю. Камень лежал на небольшой поляне в лесу; вокруг него из мха торчали тонкие стволы молодых сосенок, а рядом стеной стоял густой лес. До дороги было не более двухсот шагов, но она ничем не напоминала о себе, сколько ни вслушивался Огинский в лесную тишину.

Лицо пана Кшиштофа в обрамлении волнистых соломенных кудрей было задумчивым и, несмотря на приклеенные под носом фальшивые усы, сохраняло свою хищную красоту. Эта красота заставляла чаще биться сердца многих женщин — во всяком случае, до тех пор, пока женщины не узнавали пана Кшиштофа поближе.

Какова бы ни была биография пана Кшиштофа и как бы низко ни пал он в глазах окружающих, сейчас его вид внушал уважение. Сидя на обомшелом валуне с саблей на коленях, рослый лейб-гусар был по-настоящему красив, хоть картину с него пиши. Брусок раз за разом с шорохом и коротким лязгом касался голубоватой, сверкающей, как зеркало, стали; трубочный дым рваными облачками поднимался над левым плечом Огинского, путался в накладных бакенбардах и без следа рассеивался в прозрачном послеполуденном воздухе. Навешанные на грудь лейб-гусарского доломана ордена мелодично позванивали при каждом движении, высокие сапоги поблескивали сквозь тонкий слой дорожной пыли, тускло золотились витые гусарские шнуры. Кожаная повязка, обыкновенно закрывавшая левый глаз пана Кшиштофа, сейчас была сдвинута на лоб, пустая перевязь, что поддерживала его левую руку, ненужно болталась на шее. Проводя бруском по лезвию сабли, пан Кшиштоф хмурился: дела его продвигались очень медленно.

К тому же создаваемый им героический образ опостылел Огинскому хуже горькой редьки. В грязном трактире, где он вынужден был отсиживаться, этот образ действительно был неуместен и привлекал к себе слишком много внимания. Появление в окрестностях Смоленска княгини Аграфены Антоновны спутало Огинскому все планы. Он давно снял бы эти яркие попугаичьи перья, если бы не поручик Юсупов, который был бы сильно удивлен, заметив, что его кредитор вдруг не только сменил одежду и цвет волос, но и излечился от своих увечий.

Время от времени на вспотевшую шею пана Кшиштофа садились охочие до крови комары, заставляя цедить сквозь зубы проклятья и подвергать себя рукоприкладству. Жесткий камень резал зад; близилось время обеда, и пустой желудок периодически напоминал о себе голодным ворчанием. Пан Кшиштоф с большим раздражением вспоминал Мюрата, отправившего его сюда с миссией, которая, как обычно, только на первый взгляд казалась простой. Так бывало всегда: пойди туда, застрели того; поезжай сюда, привези это; сделаешь — увидишь небо в алмазах, а не сделаешь — пеняй на себя... Казалось бы, чего проще? Но всякий раз простые и понятные поручения маршала оборачивались чем-то наподобие приказа достать луну с небес или раскурить сигару от солнца. Э, да что там пенять на Мюрата! Ведь маршал держал при себе пана Кшиштофа Огинского как раз для таких поручений, с которыми не мог бы справиться никто, кроме него. Жаль только, что в последнее время эта высокая честь перестала казаться Огинскому такой уж высокой; да и было ли это на самом деле честью?

Его невеселые размышления были прерваны послышавшимся совсем рядом хрустом сухой ветки.

Пан Кшиштоф поспешно сдвинул обратно на глаз повязку и продел левую руку в петлю перевязи. После этого он принял картинную позу, опершись правой рукой на эфес сабли, и устремил взгляд единственного глаза на заросли молодого сосняка, откуда послышался встревоживший его звук.

Вскоре колючие сосновые лапы зашевелились, и перед паном Кшиштофом предстал его должник, поручик Ахтырского полка Юсупов. Поручик по обыкновению помогал себе при ходьбе тростью, не только опираясь на нее, но и раздвигая ее концом ветки. Кивер поручика был низко надвинут на глаза, подбородочная чешуя застегнута — очевидно, чтобы не потерять головной убор, зацепившись за ветку. Левая рука Юсупова придерживала на бедре эфес сабли, а лицо выглядело бледным и озабоченным. Он вел верховую лошадь, которая, завидев пасшегося поодаль жеребца пана Кшиштофа, издала приветственное ржание. Жеребец откликнулся, заставив пана Кшиштофа раздраженно дернуть фальшивым усом.

— Проклятые скоты, — пробормотал он. — Неужели нельзя помолчать?

Впрочем, сказано это было совсем тихо — так, чтобы не услышал Юсупов.

— Однако вас нелегко отыскать, — сказал поручик, набрасывая поводья на ближайший сук и довольно небрежно салютуя пану Кшиштофу. — Что за странная идея — назначить встречу в этой глуши?

— Судя по тому, как вы подкрались, отыскать меня вам было не так уж сложно, — суховато ответил Огинский. — А что до выбора места, так должен вам напомнить, поручик, что условия здесь диктую я. Дело, которым мы с вами занимаемся, хоть и не назовешь злодейством, требует соблюдения секретности. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Вы же знаете, как в провинции распространяются даже самые нелепые слухи. Чихнуть не успеешь, а тебе уж с другого конца города здоровья желают. Так вы виделись с княжной?

— Виделся, — сказал Юсупов и, присев на соседний камень, начал набивать трубку. — Признаться, она произвела на меня самое приятное впечатление. Скажу больше, я очарован не только ее весьма примечательной внешностью, но и остротой ума, и ее мужеством. Она едва не поймала меня на лжи, которую я произносил по вашему наущению. Представляете, она способна без посторонней помощи отличить форму ахтырского гусара от формы того полка, в котором служил этот ваш Огинский! Благодарение небу, у меня хватило ловкости вывернуться, а у нее достало такта не расспрашивать меня далее о том, чего я не знаю.

— Нельзя же быть такой редкостной дубиной! — воскликнул раздосадованный пан Кшиштоф и с раздражением бросил клинок в ножны. — Вы что же, сказали ей, что служили с Вацлавом Огинским в одном полку? Дьявол, что за невезение! Имейте в виду, Юсупов, княжна даже умнее, чем кажется. Много умнее! И если она решила прекратить неудобный для вас разговор, так это, вполне возможно, было проявлением не такта, как вы по глупости решили, а ее невиданного коварства. Очень может быть, что по пятам за вами шли ее шпионы. Возможно, они сейчас наблюдают за нами, поджидая удобного момента для нападения...

— Вы не говорили, что состоите с княжной в кровной вражде, — заметил Юсупов. — Если бы сказали...

— Ну, и что же было бы тогда?

Поручик вдруг ухмыльнулся.

— Тогда бы я подумал, стоит ли браться за ваше поручение, — признался он. — Право, эта княжна Вязмитинова не вызывает у меня желания причинить ей вред. Напротив, ее так и хочется защитить...

— Мне жаль об этом напоминать, — неприязненно процедил пан Кшиштоф сквозь фальшивые, уже заметно подпаленные трубкой усы, — но свое право думать и принимать решения вы проиграли в карты. Не хочется вас унижать, но все-таки решаю я, а вы исполняете. И потом, с чего, черт подери, вы взяли, что я намереваюсь причинить княжне вред? Да, мы с нею отнюдь не друзья, и показываться ей на глаза я не рискнул бы, но с моей стороны ей ничто не угрожает. Она в полной безопасности — и ее жизнь, и честь, и даже имущество. Мне от нее ничего не нужно! Мне нужно только, чтобы она на какое-то время перестала путаться у меня под ногами. Займите ее, отвлеките, очаруйте... женитесь на ней, в конце концов! Кстати, женитьба ваша на княжне Марии Андреевне позволит вам в самый короткий срок вернуть мне долг вместе с процентами.

— Проценты?! — вскричал Юсупов так громко и с таким возмущением, словно услышал нечто неожиданное и был до глубины души оскорблен услышанным. — Проценты, вы сказали? Помилуйте, майор, вы дворянин или ростовщик?

— А вы что же, хотите поторговаться? — спросил нимало не смущенный этой выходкой пан Кшиштоф. — Даже не пытайтесь, поручик, ничего не выйдет. Да, я сказал «проценты». Пока что вы погашаете их, оказывая мне услуги, о которых я вас прошу. Но как только я перестану в вас нуждаться или вы сами откажетесь мне повиноваться, проценты начнут расти — каждый день, каждую минуту... Вам придется повиноваться, Юсупов, потому что вы целиком в моих руках.

С этими словами он выбил трубку, сильно постучав ею о камень, на котором сидел, и стал набивать ее заново. Вид у него при этом был настолько раздраженный и одновременно торжествующий, что Юсупов с трудом удержался от смеха.

— Бог с вами, — сказал он, сдержав свой неуместный порыв. — Вы правы, я в ваших руках, и выбора у меня нет. Должен, однако, заметить, что вы ведете себя не совсем подобающим образом. Впрочем, и тут вы правы: я сам виноват, надо было быть осторожнее. Проценты так проценты. Как знать: может, меня раньше убьют, и вы останетесь с носом. Вот смеху-то будет, а?

— Ничего смешного я в подобном случае не предвижу, — мрачно сказал пан Кшиштоф, — особенно для вашей семьи. Я пущу ваших родителей по миру, понимаете ли вы это? Может быть, я выгляжу в ваших глазах жестоким, но жестокость лучше бесчестья, вы не находите?

Юсупов задумчиво поковырял концом трости серый мох у себя под ногами и тяжело вздохнул.

— Вы правы, — повторил он. — Так чего ж вам надобно, скажите толком!

— Того же, чего и всем, — ответил Огинский, — богатства, славы, власти. Получить выигранные мною деньги, например... Но это все в перспективе. А пока что мне надобно, чтобы вы как можно чаще бывали у княжны. Вскружите девчонке голову, вам это будет нетрудно, тем более что она, как вы верно заметили, остро нуждается в защите и поддержке. Гуляйте с нею, катайте ее по окрестностям, а главное, сделайте все, чтобы эта старая ворона, княгиня Зеленская, не получила над нею опекунства. Сделать это вам проще, чем кому бы то ни было: достаточно объявить о помолвке, и княгиня Аграфена, таким образом, останется с носом. Мне вовсе не улыбается перспектива видеть это жирное пугало в Вязмитинове...

— Тут я целиком разделяю ваши чувства, — вставил Юсупов. — Добавлю лишь, что вам, похоже, не улыбается перспектива видеть княгиню Зеленскую вообще, а не только в роли опекунши княжны Вязмитиновой. С чего бы это, а?

— Не ваше дело, — грубо отрезал пан Кшиштоф.

— Совершенно справедливо подмечено, — согласился Юсупов. — Ваши отношения с княгиней Аграфеной Антоновной и ее... гм... дочерьми меня действительно не касаются. Так вы говорите, я должен катать княжну по окрестностям? Где именно, позвольте узнать?

— А разве это имеет значение? — насторожился пан Кшиштоф.

— Мне показалось, что имеет. Мне показалось, что, если я начну прогуливаться с княжной Марией, к примеру, по берегу Черного озера, вы останетесь мною недовольны...

Пан Кшиштоф вскочил так резво, как будто камень под ним вдруг превратился в горячую сковороду. Его сабля со свистом вылетела из ножен, опасно сверкнув отточенным до бритвенной остроты лезвием. В эту минуту он был страшен; даже его накладные усы, казалось, встали дыбом и задрожали от ярости.

Юсупов, однако, ничуть не испугался. Он остался сидеть на камне в прежней позе, ограничившись тем, что приподнял свою трость и направил ее конец на пана Кшиштофа, как будто это была указка, а Огинский представлял собою любопытный музейный экспонат или анатомический муляж. Впрочем, эта иллюзия развеялась сразу же, как только пан Кшиштоф разглядел на нижнем, направленном на него конце трости отверстие, более всего напоминавшее ружейное дуло. Рукоятка трости, как уже упоминалось выше, была выполнена в виде собачьей головы; теперь Юсупов небрежным движением большого пальца отвел назад одно из собачьих ушей, и Огинский услышал характерный щелчок, издаваемый обыкновенно взводимым курком.

— Пся крэв! — выругался пан Кшиштоф. — Что все это значит?

Голос его все еще звучал уверенно и даже агрессивно, но это уже было притворство. Схватка была проиграна раньше, чем она началась, и Огинский, имевший огромный опыт тяжких поражений, понял это.

— Я с удовольствием объясню вам, что это значит, если вы уберете свою зубочистку и сядете, — спокойно ответил Юсупов. — В противном случае вместо объяснений вы схлопочете пулю. Судя по тому, что мне о вас известно, ваша смерть никого не огорчит и разыскивать убийцу никто особенно не станет.

— Хорошенький способ платить долги, — саркастически молвил пан Кшиштоф. Он все еще держал саблю в руке, но ее сверкающий на солнце кончик уже вяло опустился, нацелившись в землю. — Право, лучше бы я дал вам пистолет — тогда, в номере, когда вы так хотели застрелиться.

Юсупов не ответил, но дуло его странного, невиданного оружия приподнялось чуть выше. Теперь оно смотрело Огинскому прямо в лоб, и пан Кшиштоф вдруг ни к селу ни к городу подумал, какой надо обладать силищей, чтобы столь непринужденно удерживать одной рукой этот тяжелый и неудобный предмет. Это рассуждение, хоть и не имело прямого отношения к делу, окончательно убедило его в бесполезности сопротивления, и пан Кшиштоф, бормоча невнятные проклятия, толкнул клинок в ножны. После этого он сел, демонстративно забросив ногу за ногу и сложив на груди руки, одна их которых по-прежнему покоилась в матерчатой петле перевязи. Проследив взглядом за этими эволюциями, Юсупов аккуратно положил трость к себе на колени и вернулся к раскуриванию своей глиняной трубки.

— Ну-с, брат Студзинский, — произнес он, усиленно работая щеками и окутываясь клубами голубоватого дыма, — поговорим начистоту?

— О чем, собственно? — угрюмо огрызнулся пан Кшиштоф, уже начинавший догадываться, о чем пойдет речь, и не испытывавший по этому поводу ни малейшего восторга.

— Неужто нам не о чем поговорить? — деланно изумился Юсупов. — Полноте, господин майор! Или, может быть, не майор? И, быть может, даже не Студзинский? Кстати, неужели вам удобно смотреть одним глазом? В этих своих повязках и чужих волосах вы похожи на скверного провинциального трагика. Если желаете, можем поговорить о покинутой вами жене — притом, замечу в скобках, покинутой столь ловко, что бедняжка до сих пор не знает, вдова она или все-таки мужняя жена. Ну-ну, не раздувайтесь так, сударь! Признаюсь как на духу: ваши матримониальные делишки меня ничуть не занимают.

— Вы слишком много себе позволяете, — заносчиво объявил пан Кшиштоф. — В вашем положении такой тон просто недопустим. Ваш долг составляет...

Юсупов прервал его нетерпеливым жестом.

— Что вы заладили, как попугай, — долг, долг, долг? — спросил он. — Какой еще долг? Нельзя же, право, быть таким самоуверенным глупцом! Неужто вы и впрямь рассчитываете получить с меня двести пятьдесят тысяч целковых? Я отдал вам двести рублей. Фактически я их вам подарил; так знайте же меру! Взгляните-ка сюда.

Он поднял кверху пустую ладонь и повертел ею так и этак, показывая Огинскому, что она действительно пуста, после чего жестом фокусника один за другим извлек прямо из воздуха четыре туза. Тузы, вертясь, полетели под ноги пану Кшиштофу и легли на мох подле носков его сапог; за тузами последовали короли, за королями — дамы. Карты появлялись словно бы ниоткуда, и, сколько ни присматривался поднаторевший в карточном плутовстве пан Кшиштоф, ему так и не удалось понять, откуда они берутся. Окончательно уничтоженный, он наклонился и поднял бубнового короля. Карта была как карта, вот только изображенный на ней король, как показалось пану Кшиштофу, нагло ухмылялся прямо ему в лицо своими пунцовыми, чересчур яркими губами. Огинский с отвращением бросил карту на землю, с трудом подавив желание затоптать ее сапогом.

— Вот как это делается, — сказал Юсупов. — А прятать карты в фальшивой повязке может любой дурак. Так уже давно никто не работает. Не понимаю, на что вы рассчитывали. Будь на моем месте кто-то другой, вас отхлестали бы по щекам, а после отвели на пустырь и продырявили, как чучело.

— Иными словами, все это время вы попросту валяли дурака, — подытожил пан Кшиштоф весьма кислым тоном. — С какой же целью, позвольте узнать?

— Дурака валяли вы, пан Кшиштоф, — сказал Юсупов, — а я за вами с интересом наблюдал. Это оказалось чертовски занимательным занятием. Сроду не видал такого...

Поручик не договорил, потому что Огинский, неожиданно вскочив с камня, так стремительно набросился на него, что тот не успел даже схватиться за оружие. Смертоносная трость отлетела в сторону, и противники кубарем покатились по земле, взрывая шпорами мох, путаясь в ненужных саблях и отмечая свой путь потерявшимися в драке деталями обмундировки. Впрочем, сражение длилось недолго. Попытка пана Кшиштофа задушить своего противника закончилась ничем; напротив, Юсупов, оторвав руки Огинского от своего горла, оттолкнул его от себя и нанес ему такой удар кулаком в живот, что пан Кшиштоф беспомощно скорчился на земле, более не помышляя о нападении. Один ус его отклеился, кожаная повязка сбилась на лоб, открыв совершенно здоровый глаз, парик съехал, предательски обнажив синеватый бритый череп с жесткой щетиной успевших отрасти коротких волос.

— О! — простонал пан Кшиштоф, не в силах вымолвить ничего более. — Оооо!!!

— Что вы там квохчете, как курица над яйцом? — брезгливо спросил Юсупов, подбирая свою трость и озабоченно разглядывая механизм курка. — Сами виноваты, что вели себя как дурак! Ну, чего вы хотели добиться? Придушить меня? Если бы у вас достало ума немного подумать, вы поняли бы, что это бесполезно. Да, я знаю, кто вы такой, и это, не спорю, вряд ли доставляет вам удовольствие. Но, во-первых, убить меня не так-то просто, в чем вы только что имели случай убедиться. А во-вторых, что вы выиграете от моей смерти? Да ничего! Если бы я не был вам нужен, вы не затеяли бы этот глупый фарс с картами. Если бы вы могли справиться со своим делом в одиночку, вас, полагаю, давно бы здесь не было. Но вы зачем-то слоняетесь вокруг Черного озера, пугаете княжну, нервничаете сами... Егеря зачем-то убили... Ну, что это такое, в самом деле! Кто так работает? И что, скажите на милость, вы намерены делать дальше? Так и будете сидеть в кустах над озером и рубить егерей княжны, пока не истребите всех до единого? Я предлагаю вам помощь, а вы, болван, лезете меня душить!

— Хороша помощь, — с натугой выговорил пан Кшиштоф, тяжело садясь и все еще баюкая ушибленную диафрагму. — Скажите раньше, кто вы такой.

— Это несущественно, — откликнулся Юсупов, осторожно спуская взведенный курок и беря свою мудреную трость под мышку.

— Ну так и ступайте к черту! Можете меня пристрелить или выдать княгине Зеленской, если угодно. Посмотрим, какая вам от этого будет польза, — зло сказал пан Кшиштоф, разглядывая то место на своем мундире, где минуту назад висел Георгиевский крест, потерявшийся в драке.

— А какой мне от этого будет вред? По крайней мере, перестанете путаться под ногами. Женюсь на княжне Марии и буду жить как у Христа за пазухой. А?

Пан Кшиштоф сложил кукиш и показал его Юсупову.

— Ваши долговые записки хранятся в надежном месте, — заявил он. — Если я погибну, они непременно всплывут, и вас возьмут в кандалы за убийство. Но даже если этого не произойдет и вы действительно женитесь на княжне, то я вам не завидую. Это все равно что разводить костер в пороховом погребе. Рано или поздно она вас раскусит, и тогда вы даже ахнуть не успеете.

— Ну, положим, это еще надо посмотреть, кто ахнуть не успеет, — успокоил его Юсупов. — Да перестаньте же паясничать! Что вы там ползаете на четвереньках?

Пан Кшиштоф, который действительно бродил вокруг на четвереньках, повернул к нему покрасневшее от злости лицо.

— Крест потерял, — сказал он. — А все из-за вас!

— Ну и что? — Юсупов пожал плечами. — Можно подумать, вы его заслужили. Украдете новый. Скажите лучше, что вы там ищете, на Черном озере?

— Развалины Трои, — огрызнулся пан Кшиштоф, поднимаясь на ноги и отряхивая с колен приставший мусор. — Слушайте, Юсупов, или как вас там!

— Неважно, — сказал Юсупов.

— Неважно, — повторил пан Кшиштоф. — В конце концов, это и впрямь неважно. То, что я ищу на берегу Черного озера, вам совершенно неинтересно. Это касается некоторых спорных вопросов, имеющих отношение к моему наследству. Вам это ничего не даст, так и не лезьте в это дело. Занимайтесь княжной, тут наши интересы совпадают. Вы заграбастаете себе одно из самых огромных состояний в России — неужто этого мало? Что же до княжны, то, судя по вашим ухваткам, она вас вряд ли остановит. Вы слыхали, что она слывет не вполне нормальной? Конечно, слыхали. Вот вам и карты в руки. Женитесь на ней, а после объявите ее недееспособной, и дело в шляпе.

— Все не так просто, как вы описали, — заметил Юсупов, вспомнив о княгине Зеленской.

— А просто только кошки родятся, — чувствуя, что мало-помалу начинает обретать почву под ногами, сказал пан Кшиштоф. — Деньги же достаются лишь немногим везунчикам. Но вы, я вижу, человек опытный и знаете: то, что просто досталось, бывает очень тяжело удержать.

Юсупов рассмеялся.

— Могу держать пари на что угодно, — сказал он, — вы сейчас имели в виду того несчастного, о геройской гибели которого я недавно рассказывал княжне. Ну, да это и впрямь меня не касается. Рано или поздно я все узнаю. Не обольщайтесь, Огинский, вам не удастся обойтись без моей помощи.

— Очень может статься, — согласился пан Кшиштоф, которому удалось не вздрогнуть, услышав свое настоящее имя. — Но пока, надеюсь, мы с вами условились? Я не мешаю вам обделывать ваше дельце с княжной, а вы держите ее подальше от Черного озера и не мешаете мне. После, если захотите, подсчитаем наши прибыли и убытки и сочтемся. Кстати, я готов уничтожить ваши долговые записки. В знак доброй воли, так сказать.

— Да делайте с ними что хотите, — равнодушно произнес Юсупов. — Можете оклеить ими номер в трактире, а можете опубликовать в газете, мне это безразлично. Поручик Юсупов — такой же вымышленный персонаж, как и майор Студзинский. Вы об этом, конечно, уже догадались, оттого и предложили уничтожить расписки.

— Могли бы, между прочим, хотя бы сделать вид, что тронуты моим благородством, — проворчал пан Кшиштоф.

— Если вам угодно, извольте: я тронут.

— Идите к дьяволу, — буркнул Огинский.

Юсупов поднял с земли свой кивер, стряхнул с него мусор и сухие сосновые иголки и нахлобучил кивер на макушку.

— Непременно, — сказал он. — Рано или поздно, я уверен, мне не избежать встречи с князем тьмы. Но произойдет это не раньше, чем вы сами с ним встретитесь. Когда прибудете на место, присмотрите мне уютный котел рядом со своим. Мне будет приятно видеть, как вы корчитесь.

— Тьфу, — сказал пан Кшиштоф и украдкой перекрестился.

Юсупов этого не видел — он стоял к Огинскому спиной и приводил в порядок свой туалет. Пан Кшиштоф осторожно покосился на его спину, явно колеблясь и не зная, как поступить, а потом сделал крадущийся, совершенно бесшумный шаг вперед. Рука его опять потянулась к сабле, но тут Юсупов, не оборачиваясь, снова сунул под мышку трость, и пан Кшиштоф вторично получил возможность убедиться в том, что у этой «тросточки» изрядный калибр. Рука Огинского бессильно упала, повиснув вдоль тела, как плеть.

Юсупов тут же обернулся, как будто и впрямь имел глаза на затылке.

— Что ж, — сказал он, — будем считать, что договорились. Думаю, скрепляющее договор рукопожатие при сложившихся обстоятельствах было бы излишним. Если хотите совета, вот он: вам пора избавиться от своего павлиньего наряда и переменить трактир. А еще лучше — съезжайте-ка вы из города, найдите местечко потише. И не ищите способа убрать меня с дороги, это вам дорого обойдется. Да, кстати! Вы знаете, что у вас отклеился ус?

С этими словами он вскочил в седло и тронул лошадиные бока коленями, направив коня прямо в заросли, из которых недавно появился. Пан Кшиштоф дождался, когда конская поступь стихнет в отдалении, и медленно, неуклюже, будто в первый раз, забрался на своего жеребца. Его одолевали дурные предчувствия, и очень хотелось кого-нибудь убить.

Очевидно, человек, сидевший в кустах на краю поляны и слышавший каждое слово из приведенного выше разговора, догадывался об этом его желании, потому что покинул свое укрытие не раньше, чем пан Кшиштоф очутился на дороге. Человек этот был одет в мужицкий кафтан и худые сапоги, просившие каши. Он был щупл и бледен, а его впалые щеки и скошенный назад подбородок сомнительно украшала жидкая, неопределенного цвета бороденка. Глаза незнакомца пугливо бегали из стороны в сторону, а похожие на двух бледных червяков губы непрестанно шевелились, как будто он повторял подслушанную беседу, стремясь заучить ее наизусть. Оружия при нем не было никакого, если не считать заткнутого за веревочный пояс хлебного ножа.

Несколько раз воровато оглянувшись по сторонам, незнакомец вывел из гущи молодого сосняка худую и низкорослую деревенскую лошаденку, на спине которой красовалось французское кавалерийское седло. Кое-как вскарабкавшись на спину несчастного животного, этот подозрительный тип заколотил пятками по его отвислому брюху, понуждая свою клячу сдвинуться с места.

Выбравшись из леса на дорогу, незнакомец неумело задергал повод, поворачивая лошадь в сторону города, и вскоре скрылся за поворотом.

* * *

Лето все больше клонилось к осени. На полях замелькали светлые рубахи жнецов, на току застучали цепы. В кронах парковых деревьев появились лимонно-желтые, золотые и багряные пятна. Пока что их было мало, но каждое утро, выглянув в окно, княжна замечала на темно-зеленом фоне все новые и новые оранжевые мазки. Ремонт восточного крыла дома близился к завершению, и руки, прежде занятые на этой работе, высвобождались пара за парой. Впрочем, неугомонная княжна тут же нашла им новое дело. В одно прекрасное утро все, кто мог держать в руках лопату и кайло, получили на заднем дворе княжеской усадьбы новенькие инструменты и, построившись в колонну, под предводительством десятника удалились в неизвестном направлении, скрывшись из глаз в густом лесу, стеной стоявшем вдоль Смоленского тракта.

На расспросы дворни новоиспеченные землекопы не отвечали, поскольку и сами не знали, куда их отправляют. Десятнику это, конечно же, было известно, но он упорно отмалчивался, получив, как видно, от княжны подробные инструкции на сей счет. Впрочем, шила в мешке не утаишь, и через несколько дней вся округа узнала о новом безумстве княжны Вязмитиновой: целая сотня ее крепостных от рассвета до заката валила деревья, корчевала пни и копала землю, обрубая корни вековых сосен и елей. От опушки леса к Черному озеру потянулась узкая просека; вслед за лесорубами шли землекопы, и злое августовское солнце короткими вспышками горело на полированных штыках лопат.

Да, это и впрямь казалось безумством. Никто не мог понять, зачем княжне понадобилась глубокая канава в лесу, которая, если она и впрямь шла к озеру, должна была протянуться без малого на четыре версты. Это был титанический труд, заставлявший вспомнить египетские пирамиды. Кое-кто говорил, что княжна окончательно свихнулась; иные доходили до обвинений в сумасбродном издевательстве над безответными крепостными крестьянами. Впрочем, сами землекопы помалкивали и шли на работу с видимым удовольствием, поскольку княжна, вопреки всем правилам и установлениям, платила каждому из них по сорока копеек в день. Такие невиданные деньги были для них настоящим сокровищем, и мужики истово молили Бога продлить безумство молодой барыни как можно дольше.

В затеянном княжною строительстве видели выгоду не только вязмитиновские мужики. Предвидя это, Мария Андреевна окружила просеку конными разъездами егерей, и те буквально на второй день работ поймали в полуверсте от просеки трактирщика с подводой, доверху нагруженной водкою. Трактирщик был выпорот плетьми прямо на месте, водку вылили на землю здесь же. Наблюдавшие эту сцену землекопы горестно вздыхали, глядя, как драгоценная влага впитывается в песок; впрочем, даже они соглашались, что так лучше.

Предприимчивый трактирщик и все его коллеги, коих достиг слух о бесчинствах княжны Вязмитиновой, сделали из описанного выше происшествия правильные выводы и более в окрестностях Черного озера не появлялись. Княжна тоже извлекла из происшествия урок, и теперь в лагере землекопов ежевечерне происходила раздача водки — по стакану на брата, и ни каплей больше.

Когда княжна рассказала об этом происшествии поручику Юсупову, тот сначала рассмеялся, а затем, сделавшись серьезным, сказал:

— Знаете, Мария Андреевна, эта история кажется мне весьма показательной и делает большую честь вашему практическому уму. Сочинения аглицких экономов, коими вы, по слухам, столь сильно увлечены, явно пошли вам на пользу.

Они прогуливались по парку рука об руку, как добрые друзья, или, если угодно, как влюбленные. Услышав слова поручика, княжна остановилась и, отведя в сторону кружевной зонт, коим прикрывалась от солнца, пытливо взглянула поручику в лицо.

— А вы что же, увлекаетесь собиранием слухов о моей персоне? — заинтересованно спросила она.

Юсупов тоже остановился и склонил голову, слегка нахмурив густые черные брови. Брови эти, сами по себе вполне обыкновенные и даже красивые, всегда напоминали Марии Андреевне о пане Кшиштофе Огинском; это была, пожалуй, единственная черта в облике поручика, которая казалась княжне неприятной.

— Сударыня, — мягко произнес поручик, — я не знаю, какие еще надобно придумать слова, чтобы вы наконец поверили: я не желаю вам ничего дурного, и вам не следует всякую минуту держать наготове свои колючки, которые, кстати, ранят меня весьма болезненно. Единственною целью, которую я ставлю перед собой в данный момент, является всемерная защита вашего доброго имени и благополучия. Ничего иного я для себя не желаю и никакой корысти от нашего знакомства не предвижу. Что же до слухов, так на то они и слухи, чтобы их слышали. И ведь не все они говорят неправду, разве нет? О вашем увлечении экономической наукой рассказывал мне еще покойный поручик Огинский. Признаться, я ему тогда не поверил, ибо, открыв как-то раз сочинение некоего заморского мудреца с немецкой фамилией, заснул буквально на второй странице, а после всю ночь мучился жуткими кошмарами. Я не помещик и не заводчик, а боевой офицер, мне всего этого не надобно. Однако мне и вправду было трудно поверить, будто столь юная девица, как вы, способна без труда разобраться в хитрых умопостроениях, касающихся вещей, которые нельзя потрогать руками. Огинский, горячая голова, чуть было не вызвал меня на дуэль, усмотрев в моем неверии оскорбление ваших достоинств. Вот вам и слухи.

— Огинский, вы говорите? — княжна отвела от лица Юсупова пытливый взгляд и, снова прикрывшись зонтиком, двинулась вперед по живописной аллее. — Да, это действительно меняет дело. Мы с Вацлавом часто обсуждали трактаты немецких и английских экономов, сравнивая их теории, и порою спорили до хрипоты, не сходясь во мнении.