– Заходи, – сказал он Юрию. – Эта берлога довольно уютная. Отдохни часок. А то, может, заночуешь? С Мироном мы договоримся. У меня мобильник с собой, так что…

– Медведя боишься? – спросил Юрий. – Не дрейфь, он сам тебя боится. А с Мироном я и сам договорюсь. Накидаю ему пачек за такие штучки. В общем, спасибо за приглашение, но мне нужно ехать. Как-нибудь в другой раз. Выгружай свое барахло, и я поехал, а то, боюсь, наша тележка больше не заведется, если дать ей целую ночь на раздумья.

– Я бы не стал ее за это винить, – заметил Светлов, вынимая из салона микроавтобуса тощий рюкзак и потертый футляр с портативной пишущей машинкой. – Елки-палки, – воскликнул он, взвешивая футляр на руке, – сто лет не пользовался этой штукой! Насколько все-таки компьютер удобнее!

– Раньше люди писали от руки, – сказал Юрий, – и это давало им время подумать о том, что они пишут. Заработки получались меньше, зато написанное можно было читать без тошноты.

– Слушай, Юрик, а ты, часом, не заболел? – участливо спросил Светлов, остановившись в дверях дома с машинкой в одной руке и рюкзаком в другой. – Что-то из тебя сегодня правильность так и прет, как из бочки.

– Я здоров, – ответил Юрий. – Просто мне не нравится твоя статья и вся эта карусель вокруг нее.

Светлов вздохнул, поморщился и молча ушел в дом. Юрий выкурил сигарету, стоя на посыпанной гравием дорожке, но Дмитрий так и не вышел, чтобы попрощаться. Юрий хотел было плюнуть и уехать, но нервы у него ходили ходуном, и перед его внутренним взором вдруг предстала такая картина: Светлов входит в дом и сразу же получает удар ножом в горло. Убийца спокойно покидает место преступления через заднюю дверь, а дурак-водитель стоит на дорожке и курит, еще не зная, что остался в этой глуши один на один со свежим трупом.

Это была, конечно, чепуха, но Юрий все-таки поднялся по кирпичным ступеням и заглянул в дом. Дмитрий сидел спиной к нему у выходившего на озеро окна в отделанной светлыми сосновыми досками просторной комнате и курил. Футляр с пишущей машинкой стоял на полу рядом со стулом, полупустой рюкзак валялся здесь же.

– Счастливо оставаться, – сказал Юрий. Светлов не обернулся. Он лишь кивнул головой и негромко ответил:

– Пока.

Юрий аккуратно закрыл дверь и пошел к машине, безуспешно пытаясь понять, почему у него так тревожно на душе.

* * *

В четвертом часу дня на стоянку перед старым, выстроенным в пышном и безвкусном стиле середины тридцатых восьмиэтажным административным зданием въехала запыленная “лада” цвета кофе с молоком. Покрытые слоем дорожной пыли борта красноречиво свидетельствовали о том, что машина только что побывала за городом. “Десятка” зарулила на свободное парковочное место и остановилась. Водитель заглушил мотор и выбрался на раскаленный солнцем асфальт стоянки, сразу же нацепив на переносицу старомодные солнцезащитные очки с темно-коричневыми стеклами.

Это был высокий сухопарый мужчина средних лет с уже начавшими редеть, аккуратно зачесанными назад светлыми волосами, узким, как лезвие пилы, жестким лицом, глубоко посаженными глазами и тонким, как шрам, бледным ртом. Он был одет в немного старомодный светлый деловой костюм и белоснежную рубашку с однотонным галстуком. Из-за высокого роста он выглядел худым, но, приглядевшись повнимательнее, нельзя было не оценить ширину его прямых, свободно развернутых плеч и уверенную плавность движений, в которой было что-то от непринужденной грации крупного хищника.

Заперев машину, высокий блондин двинулся к парадному входу здания упругой спортивной походкой легкоатлета. Руки его были пусты – ни портфеля, ни папки, и тем не менее он не производил впечатления праздношатающегося. Напротив, у него был более деловой вид, чем у большинства обремененных кейсами и туго набитыми папками мужчин и женщин, которые входили в высокие дубовые двери и выходили из них.

У Максима Владимировича Караваева всегда был предельно строгий и сосредоточенный вид – как в силу серьезности его характера, так и в результате выработанной многолетними упражнениями привычки внушать доверие деловитым выражением лица при любых обстоятельствах.

Он миновал широкий прохладный вестибюль, бросив мимолетный взгляд на свое отражение в огромном, на полстены, слегка искривленном зеркале. Зеркало лишний раз подтвердило то, что он отлично знал и так: длинный и жаркий, полный утомительной тряски по пыльным проселкам день нисколько не отразился на его внешности. Бывший подполковник внешней разведки Караваев, как обычно, выглядел так, словно его только что вынули из хранилища, где он, стерильно чистый и идеально отутюженный, лежал в ожидании назначенного часа.

Перед лифтами, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо поглядывая на светящиеся табло, толпилось целое стадо жаждущих воспользоваться благами цивилизации. Судя по мигавшим на табло цифрам, все три кабины путешествовали где-то в заоблачных высях и пока что не торопились возвращаться на грешную землю. Караваев, не притормаживая, миновал это место, свернул в боковой коридорчик, толкнул дверь, украшенную табличкой с изображением бегущего человека, и стал подниматься по лестнице.

Подъем на восьмой этаж был для него делом несложным и, кроме того, давал возможность в последний раз все как следует обдумать. Как уже было сказано, Караваев думал круглосуточно, но размышлять, поднимаясь по пустой лестнице, было все-таки приятнее, чем стоять в набитом до отказа лифте.

Караваев думал о Вадиме Севруке, с которым должен был встретиться через несколько минут. Он снова взвешивал все “за” и “против”, придирчиво инспектируя свой план в поисках слабых мест и скрытых просчетов. С того момента, как Севрук получил отправленную подполковником бандероль и забил тревогу, прошло уже достаточно много времени. За это время Вадик должен был либо успокоиться, что казалось Караваеву маловероятным, либо окончательно впасть в состояние, близкое к панике. Разумеется, на его месте любой деловой человек напряг бы, во-первых, извилины, а во-вторых, связи в мире бизнеса и криминала, пытаясь выяснить, кто и с какой целью мог отправить ту злосчастную бандероль. И не просто выяснить, а навсегда замазать этому умнику рот. Но все, что мог предпринять в этом направлении Вадим Севрук, сводилось к отданному Караваеву приказу “найти и обезвредить”. За два года своей, с позволения сказать, работы в Москве дядюшкин племянничек не успел обрасти по-настоящему полезными знакомствами и связями: до сих пор ему всегда хватало дядюшкиных, а это был как раз тот случай, когда воспользоваться услугами дядюшкиных знакомых он не мог. Все, что ему оставалось, это целиком и полностью положиться на Макса Караваева, которого, как ему казалось, он купил со всеми потрохами.

Караваев знал, что, каким бы слабым ни казался противник, недооценивать его опасно. Он изо всех сил старался найти в своей обороне брешь, через которую Севрук мог бы нанести ему ответный удар, но тщетно: Вадик влез в чужую весовую категорию, и нокаут был для него лишь вопросом времени. Теперь это время, судя по всему, настало, и Караваев не спеша, очень обстоятельно занимал позицию для последнего решительного удара.

В высоком, с лепным потолком и красной ковровой дорожкой, положенной поверх скрипучего паркета, коридоре восьмого этажа было малолюдно и, как всегда, странно пахло. Это был сладковатый, слегка затхлый запах – не то корица, не то ваниль, не то просто старая бумага, не то обыкновенная пыль. Караваеву всегда казалось, что так должно пахнуть время – отслужившее свое, сложенное в какое-то фантастическое хранилище и благополучно всеми забытое.

Он миновал коридор, твердо ступая по вытертой ковровой дорожке, и вошел в приемную. Холеная и стройная, как манекен, секретарша подняла на него свои фарфоровые гляделки и попыталась придать смазливенькой физиономии вопросительное выражение, как будто не знала, кто он такой и зачем сюда вперся. Караваев поздоровался с ней вежливо и даже приветливо, за что был удостоен белозубой дежурной улыбки.

– У себя? – спросил он, указывая на обитую черной кожей высокую двустворчатую дверь, которая вела в кабинет Севрука.

– Да, – ответила секретарша. – Сейчас узнаю, сможет ли он вас принять.

– Сделайте одолжение, – сказал Караваев и, как только секретарша сняла трубку внутреннего телефона, решительно двинулся к дверям кабинета.

Секретарша успела только вскочить со стула, подавшись всем телом вперед, и издать какой-то неопределенный писк. Не обратив на нее ни малейшего внимания, Караваев потянул на себя дверную ручку и вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ну, в чем дело? – рыкнул сидевший за столом у полукруглого окна Севрук. – Я занят!

– Извините, – с холодной вежливостью произнес Караваев. – Я могу уйти.

– А, это ты… Заходи, садись. Рассказывай, где тебя носило.

– Но вы же как будто заняты?

– Брось, – сказал Севрук. – Перестань ты выкобениваться, только этого мне сейчас не хватало… Нашел время целку из себя строить!

– По-русски это будет “девственницу”, – как бы между прочим заметил Караваев.

– Чего? Ты по делу пришел или, может, русскому языку меня учить?

– Просто люблю точность терминологии, – сообщил Караваев. – Должен тебе заметить, Вадим, что ты сейчас не в том положении, чтобы позволять себе неточности в формулировках. Помнишь, как в детской книжке: “казнить, нельзя помиловать” и “казнить нельзя, помиловать”. Разница в одну запятую и в целую жизнь.

– Все так хреново? – спросил Севрук.

– Да не то чтобы очень, – уклончиво ответил Караваев, присаживаясь к Т-образному столу для заседаний и кладя на его полированную поверхность сухие сильные ладони с длинными пальцами. – Бывает и хуже. Но и лучше тоже бывает. Гораздо лучше.

– Удалось тебе выяснить, кто это сделал? Кто эта крыса, ты узнал?

– Увы, – развел руками Караваев. – Что касается сотрудников фирмы, то никто из них не знал… точнее, не должен был знать о существовании второго проекта. Ты никому не говорил? Тише, тише, это просто вопрос. Понимаю, что никому. Значит, это сделал сам Голобородько. Возможно, просто проболтался по пьяному делу, но тогда непонятно, откуда взялись копии проектов. Хуже, если он сделал это намеренно, на случай своей.., э-э-э.., своего исчезновения. Скажем, у него было некое доверенное лицо, которому он оставил копии обоих проектов с подробными инструкциями, как действовать в ситуации “X”. Они могли, например, договориться, что Голобородько сразу же по прибытии на место сделает контрольный звонок из Сан-Франциско: дескать, все нормально, беспокоиться не о чем. Мы этого знать не могли, и Голобородько в силу известных причин условленного звонка, естественно, не сделал… Это, разумеется, только одна из версий. Мне она представляется наиболее перспективной, и я ее сейчас активно отрабатываю. Пока, правда, безрезультатно.

Севрук грязно выругался и с силой оттянул книзу узел галстука, словно тот его душил.

– Будь оно все проклято, – хрипло сказал он. – Надо было отпустить этого ублюдка с миром! Пусть бы летел в свою Америку…

– И шантажировал бы тебя оттуда, – закончил за него Караваев. – Помимо ситуации “X”, у него наверняка была предусмотрела ситуация “Y”, а может быть, и еще какой-нибудь сюжетик под кодовым обозначением “Z”. Мне этот хитроглазый казачок сразу не понравился, и, как видишь, не напрасно. У меня глаз наметанный. Он был проходимцем. Неужели ты не заметил? Из той породы паразитов, которым, сколько ни дай, все мало.

– Икс, игрек и еще одна неизвестная буква латинского алфавита, – тоскливо проговорил Севрук. – Слышишь, Макс, это все понятно. Делать-то что будем? Ты вот что мне скажи: чего мне теперь делать, а? Когти рвать, что ли?

– Когти… – Караваев не торопясь вынул сигареты и закурил. Он бросил на Севрука выжидательный взгляд, и тот, явно не успев ни о чем подумать, поспешно пододвинул к нему пепельницу. Караваев благосклонно кивнул и с удовольствием заметил вспыхнувший в глазах Вадика огонек трусливой ненависти. – Когти рвануть всегда успеется. И потом, если попытаться сделать это на данном этапе, может получиться полная чепуха. Пока никто ничего не знает, можно крутиться, принимать какие-то меры. А если ты слиняешь, тут же возникнет вопрос: а где это наш Вадим Александрович? Что это он так поспешно нас покинул? А тут и папочки эти всплывут, и еще, я думаю, много чего интересного… Найдут. Найдут, Вадик, и тогда тебе мало не покажется. Ты не Гусинский, тебе все суды в мире не купить. Да и ему не купить, коли уж на то пошло. Поэтому надо драться до конца, а когти рвать в самом крайнем случае. Сейчас главное что? Сейчас главное – определить, откуда грозит опасность, и бросить на это направление все силы. Вот сам подумай: станет этот наш “доброхот” предавать скандальчик с двойным проектом гласности? Отвечаю: не станет, если мы сами его к этому не вынудим. Какие там ему Голобородько инструкции оставил – дело десятое. Алитета нашего нет, и поверенный его скорее всего решил подзаработать. Бандероль – это первый шаг. Подожди, будет и второй. Надеюсь, на этом втором шаге я его и подсеку. Теперь давай подумаем, как он станет действовать. В смысле, чем он станет тебя пугать. И даже не чем, а кем. Куда он обратится в случае, если вы не сговоритесь? В ментовку? В прокуратуру? В мэрию? А?

– Да куда угодно, – буркнул Севрук. Вид у него был совершенно убитый, как будто неизвестный шантажист уже разослал копии обоих проектов по всем перечисленным адресам.

Караваев немного помолчал, смакуя сигарету и с ленивым любопытством разглядывая Вадика. “Вот ведь урод, – подумал он. – Куда ж ты лезешь-то, дурачок, если у тебя мозгов с наперсток? Все тебе надо разжевывать да еще и в глотку протолкнуть, в самую глубину, чтобы не выплюнул. Тоже мне, наследник Школьникова, «продолжатель его дела»,.."

Сидеть на мягком офисном стуле, который не прыгал, не трясся и не норовил все время сбросить седока на пол, оказалось неожиданно приятно. Караваев с легким удивлением почувствовал, что устал от сегодняшнего путешествия к охотничьему домику на берегу лесного озера. “Черт подери, – подумал он, – неужели я начинаю стареть? Как все-таки незаметно все это происходит! Молодость уходит на цыпочках, по капле, а когда ты начинаешь это замечать, оказывается, что уже поздно: процесс пошел, и его не остановить никакими лекарствами, никакими тренировками, массажами и иглоукалываниями… Курить, что ли, бросить? А также пить, встречаться с женщинами, есть мясо и вообще дышать…"

«Пора на покой, – решил он, – ох пора! Вот проверну это дельце, опустошу счета этих двух индюков, куплю себе новые документы и исчезну. Бумаги на имя Максима Караваева найдут на каком-нибудь не поддающемся опознанию трупе, а я буду греться на солнышке и писать мемуары, которые издадут после моей смерти…»

– Нет, – продолжал он, с некоторым трудом заставив себя вернуться к действительности, – куда угодно он не побежит. Во всех перечисленных мною местах его, конечно, примут с распростертыми объятиями, но ему-то от этого что за радость? Денег ему там не дадут, это факт. А ему нужны деньги. Если бы это был бескорыстный борец за правду, ты уже давно сидел бы на нарах и кормил вшей. Он пойдет к Владику, к Владиславу Андреевичу, к нашему дорогому дядюшке. Дядюшка либо заплатит, либо, что кажется мне наиболее вероятным, постарается списать этого доброхота в расход. Но для тебя это уже не будет иметь значения, потому что первым делом наш Владислав Андреевич раздавит тебя. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Тебе известно, что твой родственник до сих пор свободно ломает пополам лошадиные подковы?

– Серьезно? – вяло заинтересовался Севрук.

– Легко и просто. Р-р-раз – и надвое! А стреляет он так, что я, признаться, позавидовал черной завистью. Но сам он, конечно, о тебя мараться не станет, а поручит это дело мне.

– А ты что же? – гораздо живее, чем прежде, спросил Вадик.

«Ага, – подумал Караваев, – умнеет наш мальчик! Прямо на глазах умнеет. Только, увы, недостаточно быстро…»

– А я – профессионал, – спокойно ответил он. – И как настоящий профессионал всегда стараюсь быть на стороне победителя. Так, знаешь ли, гораздо полезнее для здоровья.

– Спасибо, – совсем сникнув, сказал Севрук, – утешил. Сука ты, Макс. Тварь продажная, крокодил доисторический.

– Хотя с другой стороны, – спокойно продолжал Караваев, сделав вид, что ничего не слышал, – мое участие может существенно изменить соотношение сил.

– В пользу того, кто больше заплатит, – с горьким сарказмом закончил за него Севрук. – Тут мне с дядюшкой не тягаться, и ты это прекрасно знаешь.

– Существует ведь еще и такая вещь, как перспектива, – добродушно сказал Караваев. – О том, что Владик стар, я не говорю. Во-первых, не так уж он и стар, а во-вторых, я сам не намного моложе. Но, если ты проиграешь, он тоже завалится, и с чем тогда останусь я? Поэтому для меня разумнее было бы поставить на тебя, но при одном непременном условии: ты будешь вести со мной честную игру. Попытаешься меня кинуть – молись. Я таких вещей не прощаю, и плевать мне тогда на деньги. На мой век бабок хватит, а тому, кто меня обманет, они уже не понадобятся. Я достаточно ясно выразился?

– Да уж куда яснее, – криво усмехнувшись, ответил Вадим. – Что это ты развоевался? Я тебя пока что не подводил. Пока что, знаешь ли, получается наоборот. Ты все хвастаешься, теории какие-то разводишь, грозишь, а дела нет. Нету дела, Макс! Или я его просто не вижу? Так ты уж, будь добр, покажи мне, слеподырому, не поленись, ткни пальчиком – вот оно, дескать, вот это самое я для тебя, друг мой Вадик, и сделал…

– Видишь ли, друг мой Вадик, – спокойно продолжал Караваев, подпустив в голос немного льда, – все, что мы сейчас имеем, – результаты твоих собственных ошибок. Если бы ты привлек меня к операции на стадии планирования, все сложилось бы по-другому. Но ты вспомнил обо мне только тогда, когда понадобилось прибрать за тобой дерьмо, и разве моя вина, что ты нагадил в каждом углу? Я делаю, что могу, и поверь, если бы не я…

– Я давно сидел бы на нарах и кормил вшей, – закончил Севрук. – Знаю, знаю, слышал неоднократно! Только ты бы пореже упоминал о нарах, а? Мы ведь с тобой одной веревочкой перевиты. Я на тот свет, и ты следом. Кто Голобородько удавил? Смыка кто уделал? Кто дядюшку за нос водил? Думаешь, он обрадуется, когда про это узнает?

– Думаю, он будет сильно огорчен, – ответил Караваев. – Зря ты меня пугаешь, Вадик. Я привык работать не за страх, а за совесть. Точнее, за деньги. И разумеется, беречь при этом собственную шкуру. Ты еще пешком под стол ходил, когда я свой первый десяток жмуриков в кабаке обмывал. И, как видишь, до сих пор цел и невредим. В общем, это все пустая болтовня, на которую у нас с тобой нет времени. Запомни одно: решения здесь принимаешь ты. Я могу только советовать, подсказывать и выполнять твои указания. Так что я пошел искать нашего анонима, который слишком много знает, а ты пока подумай, как строить свои дальнейшие отношения с дорогим дядюшкой. Хорошенько подумай. Сдается мне, что от этого сейчас зависит многое. Кстати… – Тут он, словно спохватившись, полез в карман пиджака и бросил на стол перед Севруком мятый номер “Московского полдня”. – Ты это видел?

– А, – сказал Севрук, с брезгливым выражением на лице разворачивая мятую газету, – дядюшкин рупор… Зачем ты притащил сюда эту макулатуру? Я давно вышел из пионерского возраста.

– А ты полюбопытствуй, – гася в пепельнице сигарету и легко поднимаясь со стула, сказал Караваев. – Обрати внимание на статейку про МКАД. Это любопытно. Не берусь утверждать, но мне кажется, что тут есть какая-то связь с нашим делом. В общем, почитай, подумай, а когда надумаешь что-то конкретное – позвони. Встретимся, обсудим… В общем, не тушуйся, Вадим Александрович. Все на свете поправимо, кроме смерти.

Когда он вышел, уверенно и твердо ступая по пушистому ковру, Севрук первым делом полез в нижний ящик стола, достал хранившийся там коньяк и сделал богатырский глоток прямо из горлышка. Посидел, прислушиваясь к своим ощущениям, подумал, качнул головой и снова припал к бутылке, как к материнской груди.

Только после того как в бутылке осталось чуть больше половины содержимого, Вадим Севрук с видимым сожалением заткнул горлышко пробкой и убрал коньяк на место. Он закурил и принялся читать статью Светлова, хмуря густые брови и играя каменными желваками на скулах. Дочитав до конца, он смял газету и отшвырнул ее в угол кабинета. Немного посидев неподвижно, Севрук грохнул кулаком по столу и раздраженно ткнул указательным пальцем в клавишу селектора.

– Зайди, – бросил он секретарше. Через секунду та вошла, цокая по паркету высокими каблучками и сдержанно сияя дежурной улыбкой.

– Запри дверь, – скомандовал Севрук. Она послушно заперла дверь и остановилась возле дальнего от Севрука конца стола для заседаний, ожидая дальнейших приказаний.

– Ну, чего стала? – грубо спросил Севрук, выбираясь из-за стола и на ходу расстегивая ремень. – На старт!

Секретарша, не проронив ни звука, наклонилась, упершись широко расставленными руками в крышку стола, и опустила голову, так что ее светлые волосы мягкой волной рассыпались по полированной поверхности. Севрук недаром занимался ее дрессировкой: она четко знала, что подобные процедуры входят в круг ее прямых обязанностей, хотя и оплачиваются отдельно. Иногда это бывало не лишено приятности, иногда.., ну, в общем, по-разному.

Сегодня это было довольно болезненно и больше всего напоминало зверское изнасилование – пожалуй, даже групповое. Отведя душу и более или менее успокоившись, Севрук издал напоследок низкий горловой звук, похожий на рычание, грубо оттолкнул секретаршу и, бросив на стол рядом с ее наполовину скрытым спутанными волосами, испачканным размазавшейся тушью лицом две стодолларовых бумажки, отошел, застегивая брюки и заправляя в них подол рубашки.

Его ждали дела.

Глава 12

Вернувшись с озера, Юрий не пошел в редакцию, ограничившись тем, что отогнал “каравеллу” в сервисный центр, где у него работали знакомые ребята, и попросил как следует проверить ходовую часть.

Он был чертовски зол на Мирона. Обратная дорога отнюдь не показалась ему легче. Напротив, это был сущий ад, и, выбравшись, наконец, на ровный асфальт, Юрий долго не мог поверить собственной удаче.

– Добравшись домой на перекладных, он по дороге с троллейбусной остановки зашел в магазин и купил бутылку “универсального болеутолителя”, как называл водку неугомонный Серега Веригин. Юрий чувствовал, что сегодня ему без этого не обойтись: он чересчур устал, был слишком раздражен и встревожен, чтобы провести вечер, мирно таращась в экран телевизора. Поездка к озеру оставила в его душе какой-то мутный осадок. Что-то было не так и с этим озером, и с охотничьим домиком, и с его хозяином, который, затаившись где-то в кустах, ждал, пока Юрий уедет обратно в город, и вообще со всей этой игрой в прятки. Но что именно его встревожило, Юрий не мог понять, как ни старался. Перестать об этом думать у него тоже не получалось. Вот и выходило, что без бутылки тут не обойтись: Юрию вовсе не улыбалось провести всю ночь, ворочаясь в постели и строя предположения одно невероятнее другого.

Вернувшись домой, он сунул бутылку в морозилку и отправился в душ, чтобы смыть с себя дорожную грязь и машинное масло. Отмыть последнее оказалось не так-то просто, но Юрий не спешил: он терпеть не мог теплую водку, а за то время, что он плескался в душе, его бутылка должна была как следует охладиться.

Вместе с грязью и усталостью утекла в канализацию и большая часть раздражения. В конце концов, Мирон мог искренне волноваться за Светлова и скорее всего предпринял эту игру в прятки, чтобы обезопасить журналиста от возможных попыток свести с ним счеты. А что касается дороги к озеру, тут уж главный редактор “Московского полдня” и вовсе был ни при чем: не он же, в конце концов, строил этот танкодром!

Да и таинственный хозяин охотничьего домика, чья манера прятаться от гостей в кустах так насторожила Юрия, мог иметь собственные причины для странного поведения. Возможно, он не хотел оказаться замешанным в этой истории или желал сохранить инкогнито, а может быть, действовал так по просьбе Мирона.

Юрий расставил на столе нехитрую закуску, торжественно водрузил рядом с тарелкой отмытую до скрипа и протертую насухо рюмку и вдруг обнаружил, что успокоился. “Вот черт, – подумал он. – А у меня ведь “лекарство” в морозилке… Ну да ладно, не пропадать же добру! Тем более что по телевизору наверняка показывают белиберду, которую без бутылки смотреть невозможно. Разве что по одному из местных каналов расскажут про очередного депутата, пойманного на употреблении наркотиков, или всплывет еще какой-нибудь скандал. Веселый город – Москва! Ни одной недели не обходится бед скандала! А когда ничего подходящего под рукой нет, журналисты почешутся-почешутся, а потом, глядишь, и сами что-нибудь придумают. Вот как Мирон со Светловым, например. Понять-то их можно: рейтинг надо поднимать, тиражи и все такое прочее. Вот только тему они выбрали странную. Неактуальную, прямо скажем, тему. На месте тех, кого они пытаются обличать, я бы даже не почесался. Подумаешь, дорога на десять сантиметров уже! Во-первых, это в пределах допуска, а во-вторых, вон сколько времени прошло. Усохла она, ясно? Скукожилась маленько, поизносилась от трения… Смешно? А шум поднимать из-за десяти сантиметров асфальтового покрытия не смешно? То-то же, господа представители прессы. Утритесь и шагайте искать сенсацию где-нибудь в другом месте…"

Он вынул из морозилки холодную, как большой цилиндрический кусок льда, бутылку и наполнил рюмку. Рюмка немедленно запотела, и Юрий с удовольствием потер руки. Эх, хорошо! Или мы не русские люди? Говорят, что в одиночку пьют только законченные алкаши. Ну, положим, с этим можно поспорить. Не желаю я сегодня размышлять на серьезные темы. Желаю быть навеселе и подмигивать хорошеньким дикторшам в телевизоре. Как в песне поется: я была навеселе и летала на метле. Вот так, господа журналисты. Вот интересно: а у Светлова там, на озере, выпивка есть? Плохо, если нету. Он человек общественный, у него от одиночества и избытка кислорода запросто может крыша поехать. Приеду это я к нему через неделю, а он по соснам скачет, за белками гоняется… Жуть!

Он выудил из консервной банки сочащуюся прозрачным маслом шпротину и положил ее на тарелку. Потом добавил туда же пару кружочков копченой колбасы, украсил все это пушистой веточкой укропа, бросил рядом несколько перышек зеленого лука и, предвкушая удовольствие, потянулся за рюмкой.

Выпить ему не дали: в комнате зазвонил телефон. Он звонил требовательно, резко, и Юрий подумал: а, чтоб тебя! Нет, в самом деле, где справедливость? Человек устал и решил отдохнуть, а тут эта штуковина… И ведь наверняка одно из двух: либо это Мирон, не дождавшись моего отчета о проделанной работе, решил лично поинтересоваться, в чем дело, либо кто-то ошибся номером. А не пошли бы вы к черту, ребята! Надоест же вам когда-нибудь трезвонить! А если это Мирон, ему будет полезно немного понервничать.

«Это Дергунов, – решил Юрий и едва не рассмеялся вслух от такого предположения. – Точно, он! Звонит, чтобы узнать, когда же в его распоряжение предоставят автомобиль, чтобы он мог проехать на нем пару километров и взять очередное интервью у какого-нибудь художника-неформала, создающего неповторимые панно из наполненных разноцветной масляной краской презервативов, или руководителя областного хора гомосексуалистов и лесбиянок.»

Телефон звонил долго, но наконец затих, как уставший скандалить капризный ребенок. “Вот и молодец”, – мысленно сказал телефону Юрий, но проклятый аппарат немедленно принялся верещать снова.

– " Да пропади ты пропадом! – громко сказал Юрий, но тут же его уколола тревожная мысль: а вдруг это Светлов? Мобильник у него в кармане, номер он знает, и если там стряслось что-то серьезное, то вряд ли он станет терять время, дозваниваясь Мирону. Потому что Мирон все равно пошлет туда меня…

«Чепуха, – мысленно сказал он себе. – Полная чушь. Я становлюсь мнительным, как беременная женщина. С чего бы это? Это Мирон, больше просто некому…»

Он сорвал с телефона трубку, едва не сбив несчастный аппарат на пол. Истеричка, мысленно обругал он себя и почти крикнул в трубку:

– Слушаю!

– Алло, Юра? Юрий Алексеевич?

Голос был женский. “Кто бы это мог быть, – подумал Юрий. – Мирон отпадает: он у нас, помнится, мужчина… Дергунов тоже, и Димочка Светлов, и вообще все мужики, которых я знаю. А женщины сюда не звонили давненько. Может быть, действительно ошиблись номером? Бывают же совпадения. Звонит человек совершенно постороннему Юрию Алексеевичу, а попадает ко мне. Вот такая неудача…"

– Да, – сказал он и на всякий случай уточнил:

– Филатов слушает.

– Наконец-то! – воскликнул женский голос на том конце провода с таким облегчением, что Юрию стало не по себе.

"Ай-яй-яй, – подумал он, – как нехорошо получилось. Девушка переживает, а я, поросенок этакий, трубку не беру…” Впрочем, веселое и несколько фривольное настроение, вызванное видом запотевшей рюмки и копченой колбаски с зеленым лучком, как-то незаметно улетучилось, и Юрий снова ощутил нарастающую тревогу.

– Добрый вечер, – с легкой запинкой поздоровался женский голос в трубке. – Это Лида вас беспокоит. Вы не…

– Подождите, – сказал Юрий, которому было трудновато вот так, с ходу, сообразить, с кем он разговаривает. – Какая Ли… Ах, Лида! Здравствуйте, Лидочка! Что случилось?

Он отлично знал, что случилось. Существовала только одна причина, по которой Лидочка Маланьина могла звонить ему домой. Причина эта сейчас торчала на берегу одного лесного озера и, наверное, любовалась закатом, неторопливо покуривая и поплевывая в воду с причала. Лидочкин голос звенел от тревоги, и Юрий подумал, что ему ничего не стоит прямо сейчас взять и успокоить эту девчонку, сказав ей, что с ее ненаглядным все в полном порядке. Но он тут же вспомнил Мирона и данное ему обещание помалкивать. “Вот черт”, – подумал Юрий. Давая это обещание, он как-то не вспомнил о Лидочке, а вспомнить о ней стоило, пожалуй, в первую очередь. Уж она-то во всей этой истории была абсолютно не виновата – как говорится, ни сном, ни духом.

«Трах-тарарах, – подумал он, – врать-то я как раз и не умею! Мне это сто раз говорили самые разные люди, да я и сам в этом неоднократно убеждался. Впрочем, врать по телефону, наверное, все-таки легче, потому что не видно лица того, кому врешь. Вот сейчас и попробуем.»

– Вы не знаете, куда подевался Дима? – спросила Лидочка. Она старалась говорить спокойно, но голос у нее предательски звенел, как сильно натянутая струна: того и гляди, дзынькнет и порвется пополам. – Его нет ни дома, ни на работе, а тут ходят какие-то странные слухи…