Маленькая вороная лошадка послушно протрусила через фигурные бронзовые ворота, которые были открыты нараспашку, словно двери какого-нибудь сарая, лакей помог мне выйти из кареты, и я ступила на потрескавшиеся каменные плиты огромного зала, где пахло душистым теплом конюшен, сладким ароматом сена и резким духом конского навоза. Под высокой крышей, на стропилах которой еще остались струпья прошлогодних ласточкиных гнезд, раздалось нестройное ржание и мягкий топот копыт; дюжина изящных конских морд оторвались от своих кормушек и, насторожив уши, повернулись в нашу сторону. Тигр приучил своих лошадей обедать в настоящей столовой. Стены весьма уместно были расписаны фресками, на которых изображались кони, собаки и люди в лесу, где на ветвях одновременно росли и плоды, и цветы.

Лакей вежливо тронул меня за рукав. Милорд ожидает.

Повсюду через разбитые окна и настежь распахнутые двери проникал ветер. Мы поднимались по лестницам все выше и выше, и наши шаги гулко отдавались на мраморном полу. Через арки и распахнутые двери я видела под сводчатыми потолками анфилады комнат, которые, как вереница китайских шкатулок, переходили одна в другую в бесконечных закоулках этого замка. Единственными, кто находился в движении, были он, я да ветер; вся мебель была укрыта пыльными покрывалами, канделябры — окутаны кисеей, картины — сняты со своих крюков и прислонены лицевой стороной к стене, как будто хозяин не мог выносить их вида. Дворец выглядел так, словно бы владелец собирался съезжать или, наоборот, так и не смог толком здесь обосноваться; Тигр предпочел жить в необитаемом месте.

Лакей бросил на меня успокаивающий красноречивый взгляд своих карих глаз, однако в этом взгляде было столько странной надменности, что он меня ничуть не успокоил, и поковылял впереди на своих кривых ногах, тихо бормоча что-то себе под нос. Высоко подняв голову, я последовала за ним; но, несмотря на всю мою гордость, на сердце у меня лежал камень.

Милорд живет в самой высокой башне на вершине дома, в маленькой, душной и темной каморке; днем ставни в ней всегда закрыты. Когда мы добрались до этой каморки, я едва могла перевести дух и ответила на его молчаливое приветствие таким же молчанием. Улыбаться я не хочу. А он — не может.

В своем редко нарушаемом уединении Тигр носит одежды турецкого покроя: просторный темно-пурпурный, с золотым шитьем по вороту халат, ниспадающий до самого пола и скрывающий его ноги. Ножки кресла, на котором он восседает, украшены когтями. Руки он прячет в широких рукавах. Совершенство его искусственного лица наводит на меня ужас. В небольшом камине горит неяркий огонь. Порывистый ветер колотится в ставни.

Лакей негромко кашлянул. На него возложена деликатная обязанность передавать мне пожелания своего хозяина.

— У моего хозяина…

В камине прогорело полено. В этой жуткой тишине треск прозвучал настолько громко, что лакей осекся, потерял нить своей речи и начал заново.

— У моего хозяина желание лишь одно.

Густой, тяжелый, дикий аромат, которым Милорд насквозь пропитал себя прошлым вечером, окутывал нас со всех сторон, витиеватым голубым дымком поднимаясь над драгоценной китайской курильницей.

— Он только желает, чтобы…

Но, видя мое равнодушие, лакей заторопился, его ироническое хладнокровие куда-то улетучилось, ибо желание хозяина, каким бы тривиальным оно ни было, все же должно звучать непомерно дерзко в устах слуги, и его роль посредника явно доставляла ему немало смущения. Он запнулся, сглотнул и наконец исхитрился вьщать бессвязную словесную тираду:

— Единственное желание моего хозяина — узреть молодую красивую леди в обнаженном виде, без платья, и то всего лишь один раз, после чего ее вернут отцу целой и невредимой вместе с банковскими поручениями на сумму, которую он проиграл моему хозяину в карты, а также многочисленными приятными подарками, такими как меха, драгоценности и лошади…

Я осталась стоять. В течение всей беседы я смотрела в глаза, прятавшиеся под маской, которые теперь избегали моего взгляда, словно — к его чести — ему и самому было стыдно собственной просьбы, хотя она была произнесена вместо него его глашатаем. Agitato, molto agitato [16], лакей стал заламывать свои руки в белых перчатках.

— Desnuda [17]…

Я не верила собственным ушам. У меня вырвался какой-то пронзительный, грубый хохот; ни одна юная госпожа так не смеется! — с упреком говаривала мне моя старая нянька. Но я смеялась. И смеюсь. Услыхав раскатистый хохот моего безжалостного веселья, лакей, смятенно пританцовывая, попятился назад, в безмолвной, укоряющей мольбе перебирая пальцами, как будто пытаясь выкрутить их совсем.

Я почувствовала, что должна ответить ему на таком изысканном тосканском диалекте, на какой только способна.

— Вы можете поместить меня в комнате без окон, сэр, и обещаю — ради вас я задеру юбку до самой талии. Но мое лицо при этом должно быть закрыто покрывалом, чтобы его не было видно; только покрывало должно быть достаточно легким, чтобы я не задохнулась. Таким образом от макушки до талии я буду полностью закрыта, и никакого света. Вы сможете посетить меня один раз, сэр, и только один. После этого меня должны отвезти прямо в город и оставить на центральной площади, напротив церкви. Если хотите дать мне денег, я с радостью их приму. Но я настаиваю, чтобы вы дали мне ровно столько, сколько при данных обстоятельствах вы дали бы любой другой женщине. Однако если вы не пожелаете делать мне подарков, это ваше личное право.

И какое же я испытала удовлетворение, увидев, что все же задела Тигра за живое! Ибо едва лишь сердце успело стукнуть чертову дюжину раз, как в уголке его спрятанного под маской глаза блеснула и набухла одна-единственная слеза. Слеза! Слеза, как я надеялась, стыда. Какое-то мгновение она дрожала на краешке нарисованной щеки, а потом скатилась вниз и звонко упала на плиточный пол.

Лакей, вереща и кудахча себе под нос, поспешно вывел меня из комнаты. Вслед за нами в холодный коридор клубами выплыло сизое облако из курильницы его хозяина и растаяло, подхваченное ветром.

Для меня была приготовлена камера, настоящая тюремная камера — без окон, без воздуха, без света, в самом чреве дворца. Лакей зажег для меня лампу; из темноты проступили очертания узкой кровати, черного буфета, украшенного резными фруктами и цветами.

— Я совью из простыни петлю и повешусь, — произнесла я.

— О нет, — сказал лакей, глядя на меня своими огромными глазами, в которых вдруг засветилась грусть. — Нет, не повеситесь. Вы ведь честная женщина.

А он-то что делает в моей комнате, эта дерганая карикатура на человека? Он что, будет моим надсмотрщиком, пока я не покорюсь капризам Тигра или пока Тигр не исполнит моей прихоти? Неужели я до такой степени опустилась, что не могу даже иметь служанку? Словно в ответ на мой невысказанный вопрос лакей хлопнул в ладоши.

— Это чтобы скрасить вам одиночество, мадам… За дверью буфета — стук и щелканье; дверь отворяется, и из буфета выкатывается опереточная субретка с гладкими завитками каштановых локонов, розовыми щечками, голубыми вращающимися глазами; я не сразу узнаю ее в этой маленькой шапочке, белых носочках, шуршащих нижних юбках. В одной руке у нее зеркальце, в другой — пудреница, а вместо сердца вставлена музыкальная шкатулка; субретка со звоном подкатывается ко мне на своих маленьких колесиках.

— В этом доме нет ничего живого, — сказал лакей.

Моя служанка остановилась, поклонилась; из небольшой прорези в ее корсаже торчала ручка ключа. Это чудо-машина, самый тонкий в мире механизм, замысловатая система веревочек и блоков.

— Мы отказались от слуг, — сказал лакей. — Вместо этого ради пользы и удовольствия мы окружили себя их подобиями и нашли это не менее удобным, чем прочие любезные господа.

Мой заводной двойник остановился передо мной, зубчатые колесики в ее чреве исполняли при этом старинный менуэт XVII века, а рот был раздвинут в ярко-розовой нахальной улыбке. Клик, клик — она поднимает руку и деловито обсыпает мои щеки розовой меловой пудрой, от которой у меня начинается кашель, и тычет в меня своим зеркальцем.

Но в этом зеркале я вдруг увидела не себя, а своего отца, как будто, приехав во дворец Тигра в уплату отцовских долгов, я надела его лицо. О чем же ты все еще плачешь, самообольщающийся осел? И к тому же пьяный. Он залпом осушил стакан граппы и швырнул им в стенку.

Увидев мой изумленный испуг, лакей отобрал у меня зеркало, подышал на него, протер своим кулаком, затянутым в лайковую перчатку, и вернул мне. На сей раз я увидела только себя, изможденную после бессонной ночи и настолько бледную, что румяна моей служанки пришлись мне весьма кстати.

Я услышала звук поворачиваемого в тяжелой двери ключа и топот шагов лакея, сбегающего по каменным ступеням лестницы. Тем временем мой двойник продолжала пудрить воздух, исполняя все ту же тренькающую мелодию, однако, как оказалось, ее неутомимости тоже был предел. Вскоре ее пудрящие движения стали более вялыми, стук железного сердца начал устало затихать, музыкальная шкатулка все сбавляла и сбавляла обороты, пока мелодия не стала совсем неразборчивой, ноты падали уже как отдельные капли дождя, и наконец она застыла на месте, словно внезапно ее одолел сон. Когда она заснула, мне ничего не оставалось делать, как последовать ее примеру. Я повалилась на узкую кровать как подкошенная.

Прошло какое-то время, но сколько, я не могла сказать; затем меня разбудил лакей, который принес рогалики с медом. Я оттолкнула от себя поднос, но лакей решительно поставил его рядом с ночной лампой, взял с него небольшую шагреневую коробочку и протянул мне.

Я отвернулась.

— О миледи!

В его надтреснутом писклявом голосе звучала такая боль! Он ловко открыл золотую застежку: на алом бархате лежала одна-единственная бриллиантовая серьга, чистая как слеза.

Я захлопнула коробочку и швырнула ее в угол. Это внезапное и резкое движение, наверное, потревожило механизм куклы; словно бросая мне упрек, она вскинула руку, испустив при этом в непристойном тембре пару тактов какого-то гавота. И снова застыла.

— Отлично, — произнес потерявший терпение лакей. И сообщил, что мне снова настало время повидаться с моим хозяином. Он не позволил мне. даже одеться и причесаться. Во дворце было так мало естественного света, что я никак не могла взять в толк, ночь сейчас или день.

Казалось, с тех пор, когда я в последний раз видела Тигра, он не сдвинулся с места ни на дюйм; он восседал в своем огромном кресле, спрятав руки в рукава, а воздух был таким же тяжелым, как и прежде. Спала ли я час, ночь или месяц, его каменное спокойствие и этот спертый воздух оставались неизменными. Благовонный дымок поднимался из курильницы, рисуя в воздухе все тот же замысловатый росчерк. В камине горел все тот же огонь.

Обнажиться перед тобой, как какая-нибудь балерина? И это все, чего ты от меня добиваешься?

— Вид обнаженной молодой девушки, которую не видел еще ни один мужчина… — запинаясь, ответил лакей.

Какая жалость, что я не валялась на сеновале с каждым парнем из отцовского поместья — уж это избавило бы меня от унизительной сделки! Он хотел столь немного, и потому-то я не могла ему этого дать; и Тигр понимал меня без всяких слов.

Из его второго глаза показалась слеза. И вдруг он зашевелился; он обхватил карнавально-картонную голову с копной фальшивых волос, перевязанных ленточкой, своими так называемыми руками; он выпростал эти, скажем так, руки из рукавов, и я увидела мохнатые лапы и когти, острые как ножи.

Скатившаяся слеза упала на шерстистую лапу и заблестела. И еще долгие часы я слушала в своей комнате, как он ходит туда и обратно за дверью.

Когда лакей снова явился с маленьким подносом для писем, я получила пару бриллиантовых серег чистейшей воды; я зашвырнула коробочку в тот же угол, где уже валялась первая серьга. Лакей огорченно запричитал, но больше не предлагал мне снова отправиться к Тигру. Вместо этого он чарующе улыбнулся и доверительно сообщил:

— Мой хозяин сказал: пригласи молодую леди прогуляться верхом.

— Как это?

Он живо изобразил конский галоп и, к моему изумлению, фальшиво пропел своим надтреснутым голосом:

— Скорей, скорей, мы едем на охоту!

— Но я убегу и поскачу в город.

— О нет, — сказал он. — Вы ведь честная женщина.

Он хлопнул в ладоши, и моя служанка защелкала и зазвенела, изображая подобие жизни. Она подкатилась к шкафу, из которого сама вышла, и, запустив в него свою синтетическую руку, достала оттуда мой наряд для верховой езды. Ну надо же! Мой собственный костюм для верховой езды, который я оставила в сундуке, стоящем на чердаке загородного дома неподалеку от Санкт-Петербурга, дома, который мы потеряли давным-давно, еще раньше, чем отправились в это безумное странствие к берегам жестокого Юга. Либо это действительно был тот самый костюм, который сшила для меня моя старая няня, либо его безупречно точная копия, воспроизводившая все вплоть до оторванной пуговицы на правом рукаве и рваного подола, прихваченного булавкой. Я вертела этот заношенный костюм в руках, пытаясь найти разгадку. Дверь комнаты задрожала от ветра, гулявшего по всему дворцу; может, северный ветер подхватил мою одежду и принес сюда, через всю Европу? У меня дома сын медведя мог управлять ветрами по собственному хотению; какое чудо могло сравнять между собой этот дворец и дремучие леса? Или же мне следовало принять это как доказательство того, о чем постоянно твердил мой отец: если у тебя есть деньги, возможно все?

— Скорей, — уже подмигивая, торопил лакей, вероятно очарованный моим видом, в котором смешивалось удовольствие и удивление.

Механическая служанка протянула мне жакет, и я словно нехотя позволила надеть его себе на плечи, хотя мне безумно не терпелось выйти на свежий воздух, оказаться подальше от этого мрачного места, пусть даже и в такой компании.

Яркий солнечный свет проник через двери зала; я увидела, что наступило утро. Наши лошади, оседланные и взнузданные, смирные как овечки, уже ждали нас, нетерпеливо выбивая копытами искры из брусчатой мостовой, пока их сородичи в стойле лениво бродили между кормушками, переговариваясь на своем беззвучном лошадином языке. Пара голубей, нахохлившихся от холода, с важным видом расхаживала по двору, склевывая кукурузные зерна. Вороной меринок, доставивший меня сюда, приветствовал меня заливистым ржанием, которое гулким эхом разнеслось под туманными сводами крыши, и я поняла, что этот конь предназначался мне для прогулки.

Я всегда обожала лошадей, этих благороднейших животных: сколько нежной ранимости в их умных глазах, сколько сдержанной мощи в их напряженных крупах. Я нежно потрепала своего вороного друга по холке, и в ответ на мое приветствие он благодарно чмокнул меня в лоб мягкими губами. Маленький лохматый пони, которого с цирковой лихостью оседлал лакей, тыкался носом в нарисованную траву под копытами нарисованных на стене лошадей. И наконец сам Тигр, закутавшийся в черный, подбитый мехом плащ, вскочил на величавую серую кобылу. Он явно не привык к верховой езде: в лошадиную гриву он вцепился, как хватается за любое бревнышко моряк, потерпевший кораблекрушение.

Утро было холодное, но ослепительно яркий свет зимнего солнца резал глаза. Вокруг нас стелилась поземка, как будто мой огромный неразговорчивый спутник в маске держал ветер под своим плащом и выпускал наружу по собственной прихоти: ветер трепал конские гривы, но не мог рассеять туманов в низинах.

Вокруг нас простирался унылый пейзаж, окрашенный в печальные, серовато-коричневые зимние тона, а до самой реки тянулись мрачные болота. И те же обезглавленные ивы. Порой с безутешным криком заложит вираж какая-нибудь хищная птица.

Понемногу мной начало овладевать глубокое ощущение странности. Я знала, что оба моих спутника — и лакей с обезьяньими ужимками, и его хозяин, чьим голосом он служил, этот обладатель когтистых передних лап, который был в сговоре с ведьмами, жившими где-то на финской границе и выпускавшими ветра из своих платков, развязывая узелки, — оба моих спутника были совсем не похожи на остальных людей. Я знала, что они живут сообразно иной логике, нежели та, которой руководствовалась я до тех пор, пока отец благодаря своей человеческой беспечности не отдал меня диким зверям. Мысль об этом все еще пугала меня, но, скажем так, уже не слишком… Я была молодой девушкой, девственницей, и поэтому мужчины не считали меня разумной так же, как они неразумно отказывали в рациональности всем, кто не мыслит в точности как они сами. И если в окружавшей меня дикости и запустении я не видела ни одной живой души, то и среди нас шестерых — коней и всадников — никто не мог бы похвастать наличием у него души, ибо все лучшие религии на земле категорически утверждают, что ни животным, ни женщинам Бог не дал той хрупкой и эфемерной субстанции, когда открыл врата рая и вышвырнул оттуда Еву со всеми ее присными. Так что хотя я и не стану утверждать, будто, пробираясь через тростниковые заросли вдоль реки, была погружена в метафизические рассуждения, однако я несомненно размышляла о своем положении, о том, как меня продают и покупают, передают из одних рук в другие. А та механическая девушка, которая пудрила . мне щеки: разве я, живя среди людей, не была наделена той же искусственностью, какой наделил ее кукольный мастер?

И все же, что касается истинной сущности того когтистого чародея, который скакал на своей бледно-серой лошади, напоминая мне своей посадкой леопардов Кубла-хана, умевших охотиться верхом, — об этой сущности я не имела ни малейшего представления.

Мы подъехали к реке, разливавшейся так широко, что не видно было другого берега, и такой студеной, что воды ее казались совсем недвижными. Кони опустили морды попить воды. Лакей прочистил горло, приготовившись говорить; мы находились в совершенно уединенном месте, окруженные голыми зарослями камыша, тростниковыми стенами.

— Если ты не позволишь ему посмотреть на тебя обнаженной…

Я отрицательно покачала головой…

— … тогда готовься увидеть обнаженным моего хозяина.

Волна с замирающим вздохом набегала на прибрежную гальку. Мое самообладание вдруг покинуло меня; я очутилась на грани паники. Мне казалось, я не вынесу его вида, кем бы он ни был. Кобыла подняла мокрую морду и пристально посмотрела на меня, словно подбадривая. У моих ног снова разбилась о берег волна. Я была далеко от дома.

— Ты, — сказал лакей, должна.

Увидев, как страшится он моего возможного отказа, я кивнула.

Тростник склонился до земли от внезапного рыкающего порыва ветра, который принес с собой тяжелый запах, служивший хозяину камуфляжем. Пока Тигр снимал маску, лакей заслонял его от меня плащом. Лошади встревожились.

Тигр никогда не ляжет рядом с ягненком; он не признает никаких договоров, кроме обоюдных. Ягненок должен научиться охотиться вместе с тиграми.

Огромная дикая кошка, чья рыжевато-желтая шкура была разрисована буйными полосами цвета жженого дерева. Его выпуклая, тяжелая голова так ужасна, что ее нельзя не прятать. Какие великолепные мускулы, какая мягкая походка. И испепеляющая страстность его глаз, похожих на два солнца.

Я почувствовала, как в груди моей все разрывается, словно в какой-то чудесной муке.

Лакей сделал движение вперед, собираясь снова прикрыть наготу своего хозяина, ведь девушка уже достаточно насмотрелась, — но я сказала: «Нет». Тигр сидел спокойно, как геральдический зверь, связанный договором, который он заключил со своей свирепой натурой, о том, что не причинит мне никакого вреда. Он был гораздо крупнее, чем я могла себе вообразить. По сравнению с теми бедными несчастными тварями, которых я видела однажды в царском зверинце в Санкт-Петербурге: золотой огонь в их глазах угас и зачах в плену далекого Севера. Ничто в его облике не напоминало мне о человеке.

И тогда, дрожа, я расстегнула свой жакет, дабы показать, что не причиню ему вреда. Я делала это немного неловко и краснела, потому что еще ни один мужчина не видел меня обнаженной, а я была гордой девушкой. Только гордость, а не стыд мешали моим пальцам, и некоторый трепет: а вдруг эта хрупкая, ничтожная человеческая оболочка не сможет сама по себе удовлетворить его ожидания относительно нас, ибо эти ожидания, насколько я знала, должны были стать непомерно огромными за все бесконечные годы, пока он ждал. Ветер гудел в камышах, журчал и клубился на поверхности реки.

Он сидел в суровом молчании, пока я показывала ему свою белую кожу, красные соски, и лошади учтиво повернули головы в мою сторону, как будто им тоже было интересно взглянуть на плотскую суть женщины. Потом Тигр опустил свою огромную голову. «Хватит!» — жестом показал лакей. Ветер стих. И все снова стало спокойно.

Вместе они двинулись прочь: лакей на своем пони и тигр, бежавший впереди него, как охотничья собака, — а я некоторое время бродила по берегу реки. Я чувствовала, что впервые в жизни обрела свободу. Зимнее солнце начало постепенно тускнеть, в вечереющем небе медленно закружились снежные хлопья. Вернувшись к лошадям, я увидела, что Тигр вновь оседлал свою пегую кобылу, закутался в плащ и надел маску, став во всем похожим на человека; у лакея в руке болталась роскошная связка уток, а через седло была перекинута туша молодой косули. Я молча взобралась на своего вороного мерина, и мы отправились обратно во дворец, а снег падал все гуще и гуще, заметая за нами следы.

Вместо того чтобы снова отвести меня в камеру, лакей проводил меня в элегантный старинный будуар, обставленный софами в поблекших вышитых розовых обивках, украшенный драгоценными восточными коврами и наполненный перезвонами хрустальных люстр. Свечи, зажженные в раскидистых канделябрах, высекали радужные искры из граненых сердечек моих бриллиантовых серег, лежавших на туалетном столике, возле которого стояла моя заботливая служанка с пудреницей и зеркальцем наготове. Намереваясь вдеть в уши эти украшения, я взяла из ее руки зеркало, но оно снова было в волшебном настроении, и вместо себя я увидела своего отца. Сперва мне показалось, что он мне улыбается. Но потом я поняла: он улыбается от удовольствия.

Он сидел в маленькой гостиной нашей квартиры за тем же самым столом, за которым меня проиграл, но на сей раз он был занят тем, что деловито пересчитывал огромную пачку банкнотов. Положение моего отца успело измениться: он был чисто выбрит, аккуратно пострижен, с иголочки одет. Рядом с его рукой стоял запотевший бокал игристого вина, тут же в ведерке со льдом лежала початая бутыль. За недолгий взгляд, брошенный на мою грудь, Тигр явно заплатил наличными, и притом без промедления, как будто от этого взгляда я не могла умереть. И тут я увидела, что багаж моего отца уже упакован и ждет отправки. Неужели он так легко покинет меня здесь?

Вместе с деньгами на столе лежала записка, написанная красивым почерком. Я достаточно четко могла разобрать слова: «Молодая леди приедет незамедлительно». Быть может, речь шла о какой-нибудь шлюхе, с которой он успел сговориться, получив в руки всю эту добычу? Вовсе нет. Ибо в то же мгновение в дверь постучал лакей и объявил, что отныне я могу покинуть дворец в любое время, а через руку его была перекинута прекрасная соболиная шуба, которую Тигр преподнес мне сегодня утром, — шикарная посылочная обертка на обратный путь.

Когда я снова взглянула в зеркало, отец мой уже исчез, и я увидела лишь бледную девушку с ввалившимися глазами, в которой я едва распознала себя. Лакей вежливо осведомился, когда подавать карету, словно не сомневаясь в том, что при первой же возможности я удеру со своей добычей, служанка, чье лицо уже нельзя было назвать точной копией моего, продолжала приветливо улыбаться. Одену-ка я ее в свое платье, заведу механизм и отправлю домой играть роль дочери моего отца.

— Оставьте меня одну, — сказала я лакею.

На сей раз ему не пришлось запирать дверь. Я продела серьги себе в уши. Серьги были очень тяжелые. Потом сняла костюм для верховой езды и оставила лежать прямо на полу. Но когда я дошла до нижней рубашки, мои руки опустились. Я не привыкла к наготе. Мне была так непривычна моя собственная нагота, что раздеться донага для меня было все равно что живьем содрать с себя кожу. Я думала, Тигру хотелось чего-то незначительного по сравнению с тем, что я была готова ему дать; но для людей неестественно ходить раздетыми, неестественно с тех пор, как мы стали прикрывать свои чресла фиговыми листками. Он требовал чего-то отвратительного. Я почувствовала такую острую боль, словно сдирала с себя подкожную плоть, а улыбающаяся девушка-служанка застыла, покачиваясь, в забытьи своего искусственного существования, глядя, как я снимаю с себя все вплоть до холодного, белого, оговоренного контрактом мяса, и от ее слепого взора еще разительнее было сходство с рыночной площадью, где глядящие на вас глаза не замечают вашего существования.

Казалось, вся моя жизнь с тех пор, как я покинула Север, проплыла перед равнодушным взором ее пустых глаз.

И если бы не его безукоризненные слезы, я задрожала бы от собственной наготы.

Чтобы спастись от воющих во всех коридорах ветров, пронизывающих меня до костей, я закуталась в меха, которые мне предстояло вернуть ему. Мне не нужен был лакей: я и без него знала дорогу к Тигриному логову.

Я робко постучала в дверь — никакого ответа.

И вдруг в вихре налетевшего ветра явился лакей. Должно быть, он решил, что раз кто-то один ходит голым, то и все должны ходить голыми; как я и думала, его ливрея скрывала изящное существо, покрытое шелковым коричневатым мехом, с гибкими, как тростник, темными пальцами, шоколадной мордочкой — приятнейший на свете зверек. Увидев мои прекрасные меха и драгоценности, как будто я разоделась для похода в оперу, он что-то быстро затараторил, а затем с величайшей нежностью церемонно снял с моих плеч собольи шубы. Упав наземь, соболя вдруг обернулись стайкой черных, пищащих крыс, которые немедленно бросились вниз по лестнице и с цокотом коготков пропали из виду.

Лакей с поклоном сопроводил меня в комнату Тигра.

Пурпурный халат, маска и парик лежали в кресле; на подлокотниках висело по перчатке. Опустевшая оболочка ждала его возвращения, но он покинул ее навсегда. В комнате смердело шерстью и мочой; горшочек курильницы лежал на полу, разбитый вдребезги. Полуобгоревшие поленья вывалились из потухшего очага. Оплывшая свеча, прикрепленная своим собственным воском к каминной полке, горела, отражаясь в тигриных зрачках узкими огоньками пламени.

Он бродил по комнате туда и обратно, туда и обратно, раскачивая тяжелым хвостом в такт своим шагам, как по клетке, между обглоданными кровавыми костями.

Он же проглотит тебя, не жуя.

Детские страхи, облекшиеся в плоть и кровь; доисторический, самый древний из страхов — страх быть пожранным. Вот он, зверь с его хищным ложем из костей, и я — белая, дрожащая и нагая, подхожу к нему, будто предлагаю в своем лице ключ от мирного царства, где он сможет удовлетворить свой аппетит, не поедая меня.

Он замер как вкопанный. Он боялся меня гораздо больше, чем я его.

Я присела на влажную солому и протянула руку. Теперь я находилась в гипнотическом поле его золотых глаз. Он глухо поворчал, опустил голову, положил ее на передние лапы и зарычал, показав мне свою красную пасть и желтые зубы. Я не пошевельнулась. Он втянул носом воздух, как будто хотел почувствовать мой страх; но ничего не почуял.

Медленно, постепенно он начал подтягивать свою тяжелую, лоснящуюся тушу ко мне, волоча ее по полу.

Маленькая комната наполнилась ужасным рокочущим звуком, словно включился какой-то механизм, который вращает землю: он заурчал.

Старые стены содрогнулись от этого мягкого, рокочущего урчания, ставни захлопали в окнах, так что полопались стекла, и в комнату проник белый свет заснеженной луны. С крыши посыпалась черепица; я слушала, как она падает вниз, на каменный двор. Отзвуки его урчания потрясли сами основы здания, стены закачались. Я подумала: «Сейчас все рухнет, все развалится».

Он подползал ко мне все ближе и ближе, пока я не почувствовала, как моя рука коснулась жесткого бархата его головы, а затем шершавого, как наждак, языка.

— Так он слижет с меня всю кожу!