— Да, Каннинг мне сказал. Школьный учитель воткнул ему в глаз перочинный ножик.

— Господи!.. Однако вообразите, дорогой Ласселлз! Целое издание, выражающее мнение одного человека! Волшебник удивится, когда мы расскажем ему.

Мистер Ласселлз рассмеялся.

— Напротив, он решит, что нет ничего естественнее. Его тщеславие не знает границ.

Как и предполагал Ласселлз, мистер Норрелл не нашел ничего удивительного в предложении мистера Меррея, зато немедленно начал перечислять всевозможные трудности.

— План превосходный, однако практически неосуществимый. У меня нет времени редактировать издание, и я вряд ли доверю эту задачу кому-нибудь другому.

— Я был почти такого же мнения, сэр, — согласился мистер Ласселлз, — пока не подумал о Портишеде.

— Портишед? Что еще за Портишед?

— Видите ли, когда-то он был волшебником-теоретиком, но…

— Волшебником-теоретиком? — взволнованно перебил мистер Норрелл. — Вы же знаете мое мнение по этому вопросу!

— Да, но вы не дослушали, — продолжил Ласселлз, — его восхищение вами столь велико, сэр, что, прослышав, что вы не одобряете волшебников-теоретиков, он немедленно забросил свои занятия.

— Вот как? — несколько успокоившись, спросил мистер Норрелл.

— Он опубликовал пару книг, точнее не помню — вроде бы историю магии шестнадцатого века для детей или что-то в этом роде[25]. Я полагаю, что вы вполне можете доверить редактирование лорду Портишеду, сэр. Он никогда не опубликует ничего, что могло бы заслужить ваше неодобрение. Лорд Портишед известен как один из самых достойных людей в королевстве. И я совершенно уверен, что его главным желанием будет вам угодить[26].

С некоторой неохотой мистер Норрелл согласился принять лорда Портишеда, и мистер Дролайт написал письмо, приглашающее его светлость на Ганновер-сквер.

Лорду Портишеду к тому времени исполнилось тридцать восемь. Он был высок и худощав, с длинными руками и ногами. Обычно лорд Портишед носил сюртук и панталоны неярких цветов. Душау его светлости была нежная, и все вокруг заставляло его испытывать неловкость. Лорд Портишед стеснялся своего высокого роста, своего статуса первого волшебника-теоретика (будучи человеком весьма проницательным, его светлость понимал, что это не может нравиться мистеру Норреллу). Будущая встреча с такими утонченными джентльменами, как Дролайт и Ласселлз, заставила лорда Портишеда пасть духом, а что уж и говорить о встрече с мистером Норреллом — его кумиром и героем! Все это чрезвычайно возбудило благородного лорда, и от волнения он начал раскачиваться из стороны в сторону, что, учитывая его рост и неяркий костюм, придавало лорду Портишеду сходство с серебристой березой на сильном ветру.

Несмотря на нервозность, лорду Портишеду удалось-таки выразить, как он польщен приглашением мистера Норрелла, который, в свою очередь, был так приятно удивлен тем необыкновенным уважением, которое питал к нему волшебник-теоретик что милостиво позволил его светлости снова заняться изучением магии.

Разумеется, лорд Портишед остался весьма доволен, но когда он услыхал, что ему будет позволено сидеть в уголке гостиной на Ганновер-сквер, впитывая суждения мистера Норрелла о современной магии, и заниматься редактированием (под руководством мистера Норрелла) нового периодического издания мистера Меррея, счастье его перешло все границы.

Новый журнал назвали «Друзья английской магии» — выражение, позаимствованное из письма мистера Сегундуса в газету «Таймс» прошлой весной. Удивительно, но в журнале не было произведений самого мистера Норрелла, который обнаружил, что совершенно не способен дописать до конца ни одной статьи — его никогда не устраивало написанное. Чародей никак не мог решить, сказал ли он слишком много или, напротив, слишком мало[27].

В первых выпусках серьезный исследователь магии не найдет ничего, заслуживающего внимания. Занятны разве статьи, в которых Портишед от имени мистера Норрелла нападает на его врагов: джентльменов-чародеев, леди-чародеек, уличных чародеев, бродячих чародеев, чародеев, предсказывающих судьбу детям, Ученое общество Йоркских чародеев, Ученое общество манчестерских чародеев, ученых чародеев как таковых, а также всех прочих чародеев без разбору.

13

Чародей с Треднидл-стрит

Декабрь 1807

Самым известным уличным чародеем в Лондоне был, несомненно, Винкулюс. Его будка стояла перед церковью святого Христофора на Бирже, прямо напротив Английского банка, и нельзя было с уверенностью сказать, кто из них — банк или Винкулюс — более знаменит.

Происхождение его славы, причем славы весьма сомнительного свойства, не поддавалось объяснению. Винкулюс ничем не отличался от прочих шарлатанов с прилизанной шевелюрой, восседающих за желтой занавеской. Заклинания его не работали, предсказания не хотели сбываться, а мистические экстазы были ложью от начала до конца.

Много лет Винкулюс состоял в особых доверительных отношениях с Духом Реки Темзы. Впадая в транс, Винкулюс задавал Духу вопросы, на которые отвечал голос реки, раздающийся изо рта чародея — голос глубокий, водянистый и завывающий. Зимой 1805 года одна женщина попросила Дух Реки найти ее сбежавшего мужа. В ответ Дух разразился пространной и весьма неожиданной речью, и вокруг будки начала собираться толпа любопытных. Находились такие, кто свято верил в способности инкулюса, хотя некоторые просто смеялись над чародеем и его простодушной клиенткой. Один из шутников (весьма находчивый малый) задумал поджечь башмаки Винкулюса, пока тот завывал голосом Духа. Чародей тут же вышел из транса: с воплем он вскочил на ноги и попытался одновременно сбросить башмаки и потушить огонь. При этом Винкулюс тряс головой, и вдруг толпа, донельзя обрадованная зрелищем, заметила, как у него изо рта что-то выпало. Двое зевак подобрали предмет и принялись рассматривать: предмет оказался маленькой металлической штуковиной, не более дюйма с половиной в длину — своего рода губная гармоника, с помощью которой Винкулюс изображал голос Духа Реки Темзы.

Несмотря на публичное унижение, Винкулюсу удалось сохранить некоторый авторитет и не утратить природного достоинства, которое отличало его от прочих уличных чародеев Лондона. Друзья и почитатели мистера Норрелла без конца убеждали чародея с Ганновер-сквер нанести визит чародею уличному и недоумевали, почему тот неизменно отказывается.

Однажды в конце декабря, когда грозовые тучи рисовали альпийские пейзажи над Лондоном, ветер свирепствовал в небесах, заставляя город то покрываться мглой, то сиять под лучами зимнего солнца, а дождь то и дело барабанил в оконное стекло, мистер Норрелл с удобством расположился перед камином в своей библиотеке. Перед ним стоял чайный столик со всяческими вкусностями, а в руках волшебник держал «Язык птиц» Томаса Ланчестера. Мистер Норрелл не спеша переворачивал страницы, разыскивая любимые места, как вдруг с ужасом услыхал громкий и презрительный голос.

— Чародей! С чего это ты решил, что всех поразил своими деяниями?

Мистер Норрелл поднял голову от книги и с изумлением заметил, что в комнате находится кто-то чужой — человек, совершенно ему незнакомый, худой, оборванный, нахохлившийся, словно ястреб. Лицо незнакомца имело оттенок прокисшего трехдневного молока, волосы напоминали о закопченном углем и золой лондонском небе, а одежду словно вытащили из грязной и затхлой речной воды. Тем не менее, в отличие от мистера Норрелла, грязный с головы до ног пришелец вполне мог служить воплощением расхожего представления о чародее. Держался он с достоинством, а в яростных серых глазах застыло высокомерие.

— Ну, да, еще бы! — продолжил незнакомец, злобно уставившись на мистера Норрелла. — Считаешь себя лучше всех! Так знай же чародей — твой приход был предсказан. Я ждал тебя целых двадцать лет! Где ты прятался до сих пор?

Мистер Норрелл с открытым ртом смотрел на обвинителя. Волшебнику показалось, что незнакомец проник в его душу и вытащил на свет все скрытые мысли. С тех пор, как мистер Норрелл приехал в столицу, он переживал, что уже давно готов был трудиться на благо английской магии, что французов давно можно было посрамить, а магия еще много лет назад могла бы занять подобающее ей высокое положение в обществе. Волшебник проклинал свою медлительность, считая ее предательством по отношению к английской магии. То, что долгие годы тайно его мучило, ныне обратилось в прямой упрек, поэтому разговор с таинственным незнакомцем раздражал мистера Норрелла. Заикаясь, волшебник спросил, кто он такой.

— Я — Винкулюс, чародей с Треднидл-стрит!

— Ах, вот как! — с облегчением вздохнул мистер Норрелл, обрадовавшись, что перед ним хотя бы не призрак, а существо из плоти и крови. — Полагаю, ты явился сюда, чтобы просить милостыню? Напрасно! Я не признаю в тебе собрата-чародея, и ты ничего от меня не получишь! Ни денег. Ни обещаний помощи. Ни рекомендаций. Более того, я намереваюсь…

— Снова не угадал, чародей! Мне от тебя не нужно ничего. Я пришел, чтобы предсказать твою судьбу, ибо я для того рожден.

— Судьбу? Ты предсказатель, что ли? — пренебрежительно переспросил мистер Норрелл. Он привстал с кресла и с силой потянул за шнурок звонка, однако слуга так и не появился. — Мне нечего сказать человеку, который изображает из себя предсказателя! ЛУКАС! Предсказания — отвратительные фокусы, с помощью которых негодяи вроде тебя морочат честных людей! Магия не предназначена для предсказания будущего, а чародей, который утверждает обратное, попросту лжец! Лукас!

Винкулюс огляделся.

— Я слышал, что ты собрал у себя все книги по магии, а еще говорят, что ты умудрился раздобыть книги из сгоревшей Александрийской библиотеки, да еще и выучил их наизусть!

— Книги и рукописи — основа истинной учености и прочного знания, — с важным видом заявил мистер Норрелл. — Магия ничем не хуже прочих наук.

Внезапно Винкулюс наклонился и горящим взором впился в чародея. Не сознавая, что делает, мистер Норрелл умолк и подался вперед.

— Я раскину руки, — прошептал Винкулюс, — и английские реки потекут вспять…

— Что-что ты сказал?

— Я раскину руки, — повторил Винкулюс чуть громче, — и кровь моих врагов застынет в жилах… — Уличный чародей выпрямился, раскинул руки и прикрыл глаза, словно в религиозном экстазе. Сильным и чистым, исполненным страсти голосом он продолжил:

— Я раскину руки, И мысли моих врагов улетят, как стая скворцов, И съежатся они, словно куча тряпья, Я приду к ним туманом и дождем, Я приду к ним в полуденной дреме, Стаей воронов, что закроют рассветное небо на севере, А когда враги решат, что спасены, Я приду к ним в крике, что разрушит безмолвие зимнего леса.

— Ну, да, конечно же, — прервал его мистер Норрелл, — ты действительно считаешь, что придумал нечто новенькое? Да на каждом углу безумцы изрекают эти избитые истины, а всякий бродяга за желтой занавеской вроде тебя так и норовит продекламировать что-нибудь эдакое, и все ради того, чтобы напустить на себя таинственность. Да эти пророчества встречаются в каждой третьесортной книжонке, опубликованной за последние двести лет! «Я приду к ним стаей воронов!» Что это может значить, хотелось бы мне знать? Кто к кому придет стаей воронов? Да где же ты там, Лукас?!

Однако Винкулюс не обратил на мистера Норрелла никакого внимания. Его звучный голос без труда заглушал слабый и визгливый тенорок чародея.

— Дождь откроет дверь для меня, и войду в нее, Камни соорудят трон для меня, и взойду на него, Три исконных королевства станут моими навеки, Англия станет навеки моею, Безымянный раб наденет серебряную корону, Безымянный раб воцарится в чужой земле…

— Три королевства! — воскликнул мистер Норрелл! — Вот оно что! Теперь я понимаю, что за чушь ты тут городишь! Пророчество о Короле-вороне! Если ты задумал поразить меня сказочками об этом господине, то я тебя разочарую. Да-да, ты жестоко ошибаешься! Из всех чародеев его я ненавижу больше других[28]!

— Оружие врагов моих чтят в аду, как святыню, Замыслы их лелеют, как священные тексты. Кровь, что я проливал на полях древних сражений, Собрана адскими ризничими с запятнанной земли. Собрана в сосуды из серебра и слоновой кости. Я принес Англии магию, Но англичане презрели мой дар. Магия будет написана на камнях и холмах, Но разум их не сможет ее постичь. Облетевшие деревья зимой — Письмена, которых им никогда не прочесть…

— Любой законнорожденный англичанин должен иметь возможность обратиться к знающему и хорошо образованному волшебнику, — снова перебил мистер Норрелл. — А что предлагаешь им ты? Мистический бред о камнях, дожде и деревьях! Так некогда и Годблесс призывал учиться магии у диких зверей в лесу. А почему тогда не у свиней в хлеву? Не у бродячих собак? В наши дни культурный человек просто не имеет права практиковать магию подобного сорта!

Мистер Норрелл метнул в Винкулюса гневный взгляд. Внезапно кое-что бросилось ему в глаза.

Уличный чародей явно не слишком заботился о своей одежде. На шее бродяги небрежно болтался грязный шейный платок, а между платком и рубашкой оставался свободный просвет. В просвете виднелись любопытные ярко-синие значки, совершенно не похожие на следы, оставляемые пером. Это мог быть шрам — память об уличной драке, однако, вероятнее всего, знаки представляли собой образец варварских рисунков, которые делают себе жители островов Южных морей. Как ни странно, Винкулюс, способный забраться в чужой дом и, нимало не смущаясь, поучать хозяина, неожиданно застеснялся и прикрыл горло рукой, а затем затянул потуже шейный платок.

— Два чародея появятся в Англии…

Изо рта мистера Норрела вырвался странный звук — то, что начиналось как крик, обратилось в едва различимый, горестный вздох.

— Первый будет страшиться меня, второй — жаждать узреть меня. Первым будут управлять убийцы и воры, Второй устремится к саморазрушению. Первый похоронит сердце свое под снегом в темном лесу, Но боль его не уймется. Второй увидит сокровище свое в руках недруга…

— Теперь я понял — ты пришел сюда, чтобы ранить меня! Ты завидуешь моему успеху, ложный чародей! Ты не в силах разрушить мою магию и поэтому собрался очернить мое имя и лишить меня покоя…

— Первый жизнь проведет в одиночестве, сам заточив себя в тюрьму, Второму уготовано бродить одинокими дорогами. В поисках Башни Тьмы на высоком склоне холма…

Открылась дверь, и вошли двое.

— Лукас! Дэйви! — истерически взвизгнул мистер Норрелл. — Куда вы пропали?

Лукас начал что-то говорить о шнурке.

— Хватайте его! Живо!

Дэйви, кучер мистера Норрелла, малый крепкий, как и положено людям его профессии, закалил свою силу в ежедневном противостоянии с четверкой норовистых лошадей. Обеими руками он схватил Винкулюса поперек туловища и за горло. Бродяга яростно отбивался, не забывая при этом честить мистера Норрелла.

— Я восседаю на черном троне, но им не дано увидеть меня. Дождь отворит мне дверь, и я войду. Камни соорудят трон для меня, и я взойду на него…

Дэйви и Винкулюс задели столик, потревожив лежавшую на нем стопку книг.

— Ах! Осторожнее! — воскликнул мистер Норрелл. — Ради бога, осторожнее! Он же опрокинет чернильницу! Вы испортите мои книги!

Пока Лукас помогал Дэйви скрутить Винкулюса, который размахивал руками, словно ветряная мельница, мистер Норрелл бегал по комнате, что в обычном состоянии было ему совершенно несвойственно, выдергивал книги из-под рук Винкулюса и складывал их в безопасное место.

— Безымянный раб наденет серебряную корону, — хрипел Винкулюс — руки Дэйви все теснее сжимали его горло. Из последних сил Винкулюс вырвался из объятий Дэйви и крикнул: — Безымянный раб станет королем странных земель!

Тут Лукас и Дэйви выволокли бродягу из комнаты.

Мистер Норрелл уселся в кресло у камина и снова открыл книгу, однако обнаружил, что слишком возбужден, чтобы читать. Волшебник поерзал, погрыз ногти, походил по комнате, снова и снова возвращаясь к томам, которые мог повредить Винкулюс — но нет, все обошлось. Часто он подходил к окну и беспокойно выглядывал наружу, словно опасаясь, что за домом наблюдают. Около трех стало смеркаться. Вошел Лукас, чтобы зажечь свечи и пошевелить угли в камине, и сразу за ним появился Чилдермас.

— Ага! — воскликнул мистер Норрелл. — Наконец-то! Вы слышали, что случилось? Все вокруг предали меня! Мои ленивые слуги забыли о своих обязанностях! Они не пошевелятся, пока мне горло не перережут! Другие чародеи плетут против меня заговоры! А вы, злодеи, вы хуже всех! Враг появился в комнате так внезапно, словно с помощью волшебства, а когда я стал звонить, никто не откликнулся! Отныне вашей главной задачей станет выяснить, какое заклинание использовал этот человек, чтобы пробраться в дом! Где он обучался колдовству? Откуда он знает заклинания?

Чилдермас иронически посмотрел на хозяина.

— Что ж, если это моя главная задача, то считайте, она уже выполнена. Никакой магии там не было. Одна из служанок оставила открытым окно кладовки, именно так бродяга пробрался в дом. Вот и все объяснение. А никто не пришел на ваши крики, потому что он обрезал шнур звонка. Когда слуги услышали его причитания, они тут же явились, да, Лукас?

Лукас, стоявший на коленях перед очагом в кочергой в руке, подтвердил, что так оно и было.

— Я пытался объяснить вам, но вы не стали слушать. Однако мистер Норрелл успел так распалить себя думами о предполагаемой магической силе Винкулюса, что простое объяснение его не устроило.

— Все равно, я уверен, что он хотел мне навредить. Он уже и так нанес немалый ущерб.

— Само собой, — согласился Чилдермас, — еще какой ущерб! В кладовой он успел съесть целых три мясных пирога.

— И две головки сливочного сыра, — добавил Лукас.

Мистер Норрелл с неохотой признал, что подобные подвиги вряд ли мог свершить великий волшебник, но успокоился он только после того, как излил свое раздражение на окружающих. Под рукой оказались Чилдермас и Лукас, поэтому волшебник обратил свою гневную речь именно к ним, начав с того, что Винкулюс — без сомнения, величайший злодей на свете, и закончив сетованиями о бесстыжих и нерадивых слугах.

Чилдермас и Лукас, коим все это было не в диковинку — слугам приходилось выслушивать подобные обвинения чуть ли не каждую неделю — просто дождались, пока хозяин закончит выражать свое неудовольствие, затем Чилдермас спросил:

— Если забыть о пирогах и сыре, то почему этот человек так рисковал? За то, что он забрался в чужой дом, его вполне могли повесить. Чего он хотел?

— Чего хотел? Доставить послание от Короля-ворона! Весьма оригинально! Ума не приложу, откуда берутся подобные глупости? Он плел что-то о полях сражений, тронах, серебряной короне, но в основном хвастливые сплетни о другом чародее, коим, очевидно, мнит себя самого.

Осознав, что Винкулюс не подходит для роли грозного соперника, мистер Норрелл пожалел, что вступил с ним в спор. Куда как лучше было бы встретить все обвинения возвышенным и таинственным молчанием. Утешало только то, что когда Лукас и Дэйви выводили Винкулюса под руки, бродяга выглядел весьма жалко.

Затем мистер Норрелл вспомнил о своих выдающихся магических способностях и несравненно более обширных знаниях и уже окончательно успокоился.

Увы, спокойствию не суждено было длиться долго. Снова взявшись за «Язык птиц», волшебник наткнулся на следующий пассаж: «Магия — словно парение птиц в пустоте. На земле нет больше созданий, столь восприимчивых к магическому. Самые ничтожные из них способны покидать пределы этого мира и проникать в Иные Края. Откуда дует тот ветер, что шевелит страницы вашей книги? Там, где беззаботная магия этих крошечных диких созданий встречается с магией человеческой, там, где становится понятным язык ветра, дождя и деревьев, там обретем мы Короля-ворона…»[29]

Встретив лорда Портишеда через два дня после описываемых событий, мистер Норрелл обратился к его светлости со следующей речью:

— Надеюсь, в одном из ближайших выпусков журнала вы упомянете парочкой резких слов Томаса Ланчестера. Долгие годы я считал «Язык птиц» отважной попыткой донести до читателя ясное и исчерпывающее описание магии ауреатов, однако при более тщательном изучении его работ я нашел там возмутительные вещи! Мистика, милорд, мистика!

14

Ферма «Разбитое сердце»

Январь 1808 года

Лет за тридцать до прибытия в Лондон мистера Норрелла, задумавшего поразить мир возрождением английской магии, джентльмен по имени Лоуренс Стрендж вступил в права наследования. Наследство его состояло из полуразрушенной усадьбы, пустынных земель, а также кучи долгов и закладных. Испытание серьезное, что и говорить, однако, рассуждал Лоуренс Стрендж, не существует таких проблем, которые нельзя решить при помощи значительной суммы денег. Поэтому, как множество представителей сильного пола до и после него, Лоуренс Стрендж начал присматриваться к наследницам больших состояний, а так как мужчина он был видный, с изящными манерами и хорошо подвешенным языком, то довольно скоро сумел пленить мисс Эрквистаун, шотландскую барышню с девятьюстами фунтами годовых.

На деньги мисс Эрквистаун Лоуренс Стрендж восстановил дом, улучшил состояние земель и выплатил долги. Он даже расширил поместье и начал давать деньги в долг под пятнадцать процентов. Эти заботы отнимали у Стренджа все время, поэтому он совершенно забросил жену. Более того, Стрендж дал понять бедняжке, что для него ее общество и беседа — сущее наказание. Для миссис Стрендж настали тяжелые времена. Поместье Лоуренса Стренджа располагалось в Шропшире, в уединенной местности почти на границе с Уэльсом. Бедная женщина никого там не знала.

Привычная к городской жизни, эдинбургским балам, модным лавкам и умным разговорам, она вынуждена была с утра до ночи созерцать высокие и мрачные холмы под бесконечным дождем.

Так в одиночестве и тоске прошли пять лет; затем, простудившись после одинокой прогулки в грозу по унылым холмам, несчастная умерла.

У мистера и миссис Стрендж был единственный сын, которому исполнилось четыре года, когда не стало матери. Не прошло и недели после того, как тело миссис Стрендж упокоилось в могиле, а мальчик уже послужил предметом ожесточенного спора между Лоуренсом Стренджем и семьей его жены. Эрквистауны настаивали, чтобы, согласно условиям брачного соглашения, большая часть приданого миссис Стрендж оставалась в неприкосновенности, пока ее сын не вступит в права наследования. Лоуренс Стрендж, напротив, считал, что волен по своему усмотрению распоряжаться каждым пенни, принадлежавшим миссис Стрендж. Обе стороны наняли адвокатов, и начались два процесса — один в лондонской коллегии юристов гражданского права[51+], другой — в шотландском суде. Обе тяжбы, «Стрендж против Эрквистауна» и «Эрквистаун против Стренджа», тянулись годами, и скоро один только вид сына начал вызывать у отца неприязнь. Мальчик казался Лоуренсу Стренджу болотистым полем или рощицей с больными деревьями — на бумаге вещь стоящая, в действительности же никакого дохода, одни убытки. Если бы английские законы разрешили Лоуренсу Стренджу продать сына и купить другого, повыгоднее, он, несомненно, так бы и поступил[30].

Эрквистауны понимали, что Лоуренс Стрендж вполне способен сделать несчастным сына, как некогда сделал жену, поэтому брат покойной миссис Стрендж предложил Стренджу каждый год отпускать сына погостить в его доме в Эдинбурге. К немалому удивлению мистера Эрквистауна, мистер Стрендж не возражал[31].

Так и случилось, что в детстве Джонатан Стрендж проводил половину года в доме мистера Эрквистауна на Шарлот-сквер в Эдинбурге, где, как и следовало ожидать, ему привили не самые теплые чувства к отцу. Начальное образование юный Стрендж получил в компании кузин: Маргарет, Марии и Джорджианы Эрквистаун[32].

Эдинбург, несомненно, всегда был одним из самых культурных городов в мире, жители его славились своей образованностью не меньше лондонцев и не меньше их ценили развлечения. Мистер и миссис Эрквистаун изо всех сил старались сделать мальчика хоть немного счастливее, выполняя все его прихоти, в надежде, что это поможет юному Стренджу позабыть холодность и пренебрежение, которые ждали его в родительском доме. Стоит ли удивляться, что дядя и тетя несколько испортили мальчика, привив ему завышенную самооценку?

Тем временем Лоуренс Стрендж старел и богател, но отнюдь не становился добрее.

За несколько дней до того, как Винкулюс ворвался в библиотеку мистера Норрелла, в доме Лоуренса Стренджа появился новый слуга. Старые слуги встретили новичка радушно. Они поведали ему, что Лоуренс Стрендж горд и злобен, и поэтому все его ненавидят, что хозяин больше всего на свете любит деньги, а за последние несколько лет едва ли перекинулся парой слов с собственным сыном. Они также добавили, что по характеру старый Стрендж — сущий дьявол, и новый слуга ни при каких обстоятельствах не должен вызывать его гнева, иначе ему несдобровать.

Новый слуга поблагодарил коллег и пообещал придерживаться их советов. Однако старым слугам было невдомек, что характером новичок не уступал хозяину. Язвительный, а зачастую и грубый, новый слуга придерживался самого высокого мнения о собственной персоне, ни во что не ставя других. Об этих своих недостатках новый слуга не упомянул, так как был свято уверен в собственной непогрешимости. То, что слуга слишком часто ссорился с друзьями и соседями, иногда ставило его в тупик, однако потом он всегда приходил к заключению, что виноваты во всем сами друзья и соседи. Чтобы читатель не подумал, что в этой главе речь пойдет о героях исключительно неприятных и злобных стоит заметить следующее. Злоба составляла альфу и омегу характера Лоуренса Стренджа, в то время как характеру нового слуги были не чужды светлые стороны. Ему хватало здравого смысла не причинять ближним серьезного вреда, хотя иногда он и был способен попортить окружающим кровь, мстя за воображаемые обиды.

В старости Лоуренс Стрендж спал очень мало. Довольно часто ночью он был даже бодрее, чем днем, и тогда мог до утра сидеть за письменным столом, проверяя бумаги и письма. Естественно, один из слуг вынужден был бодрствовать вместе с хозяином, и спустя несколько дней после прихода в дом нового слуги настала его очередь.

Все шло хорошо, пока около двух часов ночи мистер Стрендж не вызвал нового слугу и не приказал принести стаканчик хереса. В подобном приказании не было ничего особенного, но для нового слуги задача оказалась непростой. Не найдя вина в обычном месте, слуга разбудил сначала горничную, чтобы спросить, где спальня дворецкого, а затем и самого дворецкого, чтобы узнать, где хранится херес. Новый слуга потерял еще немного времени, выслушивая речь дворецкого: тот удивлялся, что мистер Стрендж попросил именно херес, чего обычно с ним не случалось. Сын старого мистера Стренджа, мистер Джонатан Стрендж, добавил дворецкий, чтобы дать новому слуге представление об укладе дома, напротив, неравнодушен к хересу и всегда держит бутылочку-другую в своей гардеробной.

В соответствии с полученными инструкциями новый слуга посреди ночи полез за хересом в подвал. Задача оказалась не из легких. Ему пришлось долго идти со свечой мрачными холодными коридорами, собирая на одежду старую паутину. Затем он ударился головой о ржавую железку, свисавшую с заплесневелого потолка, и вот наконец, размазывая по лицу кровь и грязь, предстал перед хозяином с бокалом вина. Мистер Стрендж тут же осушил бокал и потребовал еще.

Новый слуга решил, что в эту ночь подвала ему вполне хватило, и, вспомнив слова дворецкого, направился в гардеробную мистера Джонатана Стренджа. Осторожно войдя внутрь, он обнаружил комнату пустой, однако свечи еще горели. Это не сильно удивило слугу, который всегда подозревал, что среди грехов, присущих богатым неженатым джентльменам, значится также и отсутствие бережливости. Слуга начал открывать комоды и шкафы, заглянул в ночной горшок, под столы и кресла, а также обследовал цветочные вазы. (Если читателя удивили места, куда заглядывал новый слуга, заметим, что, в отличие от читателя, новый слуга был не понаслышке знаком с домашним укладом богатых неженатых джентльменов, и впрямь отличавшимся некоторой эксцентричностью). Бутылку с хересом он нашел, как и ожидал, в хитроумном приспособлении, предназначенном для снимания сапог.

Наливая вино в бокал, слуга случайно бросил взгляд на зеркало, висевшее на стене, и обнаружил, что комната отнюдь не пуста. Джонатан Стрендж сидел в кресле с высокой спинкой и удивленно наблюдал за действиями нового слуги. Слуга не сказал в свое оправдание ничего — в отличие от собрата-слуги, который схватил бы все с полуслова, джентльмен бы попросту его не понял — и вышел из комнаты.