— Хорошо, я подумаю. Завтра подпишу.

Через несколько минут олигарх с многочисленной охраной отбыл из Москвы за город в свой огромный особняк. По дороге, прямо за кольцевой, кортеж обогнал какой-то безумец на серой «тойоте», это было единственное происшествие за всю дорогу.

За любовницей была послана машина. Ефим Аркадьевич заказал ужин на две персоны и, уединившись в кабинете, сел за компьютер. Вначале читал прессу, затем вставил диск и принялся просматривать колонки цифр, отчет о работе за второе полугодие и прогнозы. Он читал придирчиво, находя изъяны в работе, иногда записывал цифры и короткие фразы в блокнот, лежащий рядом. Посмотрев на часы, Гусовский чертыхнулся. До приезда любовницы оставалось еще больше часа.

«Странный сегодня вечер, — подумал он, — никто не беспокоит звонками. Наверное, все уже привыкли к тому, что этот вечер принадлежит женщине. У меня никогда не было такой женщины. Лицо ее можно забыть, вычеркнуть из памяти, но тело забыть невозможно: каждая мышца, каждая клеточка вздрагивает, при прикосновении. Чертовка! При этом она проститутка, и мне это нравится. Она независима, ее нельзя принудить, можно лишь упросить, уговорить», — Гусовский вздохнул.

Он принялся играть в покер, умело и быстро. Умудрился обыграть компьютер, и это его развеселило. Настроение стало праздничным. О безумном посетителе, похожем на царя Николая, олигарх забыл.

Когда ему доложили, что машина подъехала к подъезду, он спустился вниз и на крыльце встретил Розу. Молодая женщина была в роскошной шубе, на высоких каблуках. Придерживая полу шубы, пару месяцев тому назад подаренной олигархом, она протянула руку для поцелуя, сама же этому рассмеялась и поцеловала Гусовского в лоб. Она была на полголовы выше Ефима Аркадьевича, а тут еще каблуки... В общем, для того, чтобы поцеловать его в лоб, ей пришлось даже немного согнуть спину.

— Кто-нибудь есть или мы будем одни?

— Ты как хочешь? — спросил Гусовский.

— Хочу, чтобы мы были одни.

— Значит, будем одни.

Войдя в гостиную, где горел камин и стояли свечи на столе, Роза сделала несколько шагов в сторону от Ефима Аркадьевича и элегантно распахнула шубу. Ефим Аркадьевич заморгал и восхищенно вздохнул.

— Нравится? — спросила Роза своим грудным волнующим голосом.

— Да, — ответил без стеснения олигарх, — очень. Кроме чулок с поясом на точеном теле ничего не было.

— Вот, — сказала Роза, она позволила Ефиму Аркадьевичу поцеловать себя в грудь, — я хотела сделать тебе сюрприз. Как тебе мой подарок?

— Лучше, чем моя шуба, — сказал Гусовский.

— Но без твоей шубы сюрприз бы не удался.

— К столу или в спальню? В сауну?

— Я хочу пить, — сказала Роза.

— Сейчас. Что пить изволите?

— Воды. Обыкновенной воды, но полный стакан.

— Хорошо, — сказал Гусовский, наполняя стакан водой.

Роза пила жадно, словно внутри у нее все горело. Капельки стекали по подбородку на грудь, Гусовский завороженно следил за их бегом.

— А теперь, — сказала Роза, — пройдемте в спальню. А уж потом мы насладимся пищей, Ефим Аркадьевич.

Она схватила олигарха за руку и потащила в спальню. Ефим Аркадьевич не сопротивлялся, он лишь повизгивал и вскрикивал:

— Погоди, штора...

— Не надо закрывать штору, ничего не надо... — сказала Роза.

В полукилометре от дома на горке стоял мужчина, прижимая к глазам бинокль с очень мощной оптикой, настолько мощной, что он мог рассмотреть даже застежки на поясе любовницы Гусовского. Затем бинокль сменил фотоаппарат с длинным телеобъективом. Глеб фотографировал с плеча: один снимок, второй, третий. Он сложил фотоаппарат и бинокль в кожаный кофр, забросил ремень на плечо. Выкурил сигарету, прижимаясь спиной к шершавому стволу сосны, затем не спеша покинул место наблюдения.

Серая «тойота», стояла в кустах на обочине проселочной дороги. Пахло листьями и землей. Глеб немного постоял, глядя в темное ночное небо, рассматривая три сверкающие звезды, потом забрался в машину и, не включая габариты, ловко развернул автомобиль на проселке и направился к городу.

***

Несколько дней во дворе дома на Цветном бульваре, где были зверски убиты рыбный магнат Баневский и три его личных телохранителя, только об этом и говорили. Не каждый же день убивают соседей. Но время делает свое дело: кровь с тротуара и крыльца была смыта, дорогущий «мерседес» увезли, только разговоры продолжались. Следователи прокуратуры, ФСБ и уголовного розыска ходили по двору, опрашивали жильцов. Кое-кого даже вызывали повестками в кабинеты.

Не минул сей участи и бизнесмен Игорь Дмитриевич Кайманов. Это его ротвейлер бросился вдогонку за убийцей по команде «Фас!».

В кабинете следователя Кайманов все больше молчал, а то, что говорил, было убедительно:

— Понимаете, я ничего не видел. Я обычно по сторонам не смотрю, а пес, он сам сорвался, царствие ему небесное. Вы не знаете, какой он был добрый.

Следователю пришлось выслушать, как пять лет назад, когда дела у Игоря Дмитриевича шли не очень хорошо, дальний родственник подарил ему щенка. И этот щенок стал огромным кобелем, таким послушным и таким ласковым, что с ним даже грудных детей можно было бы оставлять. Но детей у Игоря Дмитриевича Кайманова не было, и виновата в этом была не супруга, а сам Игорь Дмитриевич. Когда-то, в молодости, он переболел плохой болезнью и детей иметь уже не мог. Ребенка ему заменял пес. Любил он своего Лорда беззаветно, так даже родители своих детей не любят.

Жил Игорь Дмитриевич в соседнем подъезде, в добротной трехкомнатной квартире, с евроремонтом, металлическими дверями и стеклопакетами, с «джакузи» и с прочими атрибутами современного комфорта.

— Вот что я вам скажу, — повторял Игорь Дмитриевич следователям разных ведомств, — какой был хороший пес! Вы спросите у соседей, спросите, не поленитесь. Они слова плохого о нем не скажут. И спокойный, никогда не лаял, ни одного тапка не сгрыз в квартире, представляете! А его вот так, ножом... Самого убийцы, нет, не видел, толком не рассмотрел...

Следователи, в конце концов, поняли, что от бизнесмена Кайманова, который, имея парочку небольших магазинчиков, торговал автозапчастями, они ничего путного не добьются. А предполагать, что это просто игра перепуганного вусмерть человека, не было оснований. Слишком уж хитер Кайманов был. Он уже не первый год занимался бизнесом, самому приходилось участвовать в разборках, наезжать на кого-то, выбивать долги, обращаться к бандитам. А что бывает с тем, кто сдаст киллера, Игорь Дмитриевич знал не понаслышке и понимал, что если завалили такого человека, как Баневский, то уж с ним, мелким московским лавочником, разберутся в два счета. Кишки выпустят прямо в подъезде или взлетит он вместе со своей «маздой» к чертовой бабушке. Будут потом его мозги и кишки от стен отскребать, да и жену могут порешить.

Жить же Игорю Дмитриевичу хотелось, и он уже подумывал о том, чтобы сменить адрес, переехать в другое место. Только слишком уж много было вложено в квартиру, поэтому Игорь Дмитриевич решил: «Никому ничего не скажу, буду твердить, что ничего не видел, а пес сорвался сам. Так оно будет спокойнее для меня и жены, а главное — для дела».

Пса он похоронил на дачном участке, даже хотелось крест поставить, но супруга отговорила:

— Ты что, с ума сошел, Игорек? Какой крест? Он что, человеком был?

— Он получше многих людей был, — отрезал бизнесмен, — любил меня беззаветно и верным был.

— Это понятно, Игорек, я не то имела в виду. Кресты ведь людям православным ставят, крещеным.

— Ладно, не буду, — согласился Кайманов.

Он похоронил Лорда в деревянном ящике под старым каштаном. Вкопал небольшой столбик и решил, что обязательно сделает табличку, на которой будут стоять год рождения и точная дата смерти. Затем собрал все собачьи фотографии, просмотрел, выбрал лучшие, увеличил их, вставил в рамы и развесил в квартире. Жена на это никак не отреагировала, сочла за лучшее промолчать. Она знала, как муж был привязан к Лорду, да и сама любила пса, огромного, спокойного. Когда муж уезжал в командировку, с таким псом в квартире она чувствовала себя в полной безопасности. Да и на даче с ротвейлером было спокойно.

Жена Игоря Кайманова занималась уборкой, когда раздался звонок в дверь. Она спросила:

— Кто там?

— Молчанов Павел Николаевич, вы, наверное, меня не помните. Кайманова взглянула в глазок и открыла дверь.

— Добрый день, — сказал мужчина в берете, глядя в глаза женщине.

— Добрый, — немного грустно ответила она.

— Мне Игорь Дмитриевич нужен. Однажды он меня выручил деньгами. Глупая ситуация тогда вышла. Теперь хотел бы ему долг отдать. Небольшой. Никак не мог найти время встретиться. Сегодня мимо вашего дома проезжал...

— Ой, вы знаете, Павел Николаевич... кажется, так вас зовут?

— Да, — сказал Глеб.

— А мужа нет дома.

— Когда будет?

— Не знаю, — пожала плечами женщина, поправляя волосы.

— Жаль, — произнес Глеб, — я хотел с ним поговорить, извиниться, что задержал долг.

— Он совсем расстроен, на даче сидит.

— А что случилось?

— Лорда зарезали, — призналась женщина.

— Лорда? Какого Лорда?

— Да нашего ротвейлера. Когда у нас во дворе застрелили бизнесмена, он погнался за бандитом, и бандит его зарезал.

— Понятно, — сказал Сиверов. — Так, значит, вам не известно, когда муж вернется?

— Нет. Он даже трубку не берет. Я ему сегодня звонила несколько раз, не берет трубку. Но я уверена, он там. Сидит, наверное, на крыльце, на каштан смотрит.

— Почему именно на каштан?

— Под каштаном он похоронил Лорда. Он совсем расстроен, не знаю, сможете ли вы с ним нормально поговорить.

— Жаль, жаль... Дача ваша далеко? Я до вечера свободен.

— Не очень. Тридцать три километра от Москвы по Ярославскому шоссе. До развилки. А от развилки еще километров семь.

Она абсолютно спокойно, ничего не страшась, словно знала Глеба тысячу лет, назвала адрес и объяснила, как проще доехать до дачного поселка. Глеб поблагодарил, извинился за беспокойство и покинул квартиру бизнесмена Кайманова.

«Какой хороший человек, спокойный, уверенный», — подумала жена Кайманова о Сиверове.

Подумала и тут же о нем забыла, занялась домашними делами: сняла шторы с окна, сунула их в стиральную машину, принялась вытирать пыль.

ГЛАВА 3

Тихон Павлов домой к Фаготу наведывался редко. Но за стенами дома скучать Никите не давал. Старый карманник часто появлялся у торговых рядов и, пользуясь тем, что возле уличного музыканта собралась толпа, ловко очищал карманы наивных слушателей. Иногда брал Фагота с собой в поездки по городу, промышляя уже на станциях метро, в троллейбусах и трамваях. И если раньше Фагота возмущало то, что Тихон обворовывает всех, кого ни попадя, то со временем он вошел во вкус. Карманные кражи для него превратились в забаву, игру.

«В конце концов, Тихон не убийца, не грабитель, он просто наказывает тех, кто слишком беспечен. Все знают о существовании карманников, но одни берегут наличные, другие сами провоцируют кражу».

Ярко светило солнце, но под навесом, соединяющим цветочный магазинчик с пунктом проката видеокассет, было прохладно и сумрачно. Народ толпой валил по тротуару, останавливался у киосков, выбирая покупки. Многих продавщиц и продавцов Фагот хорошо знал, по утрам находилось время поговорить. Торговки цветами ведрами таскали воду от ближайшего пожарного крана и, не стесняясь, разглядывали Фагота. Торговки — народ незатейливый и в общении прямолинейный. Многим девушкам нравился молодой парень, стройный, высокий. Женщин тянет к неординарным мужчинам. И не так важно, в чем заключается эта неординарность — в таланте, в деньгах, — главное, чтобы он был не таким, как все. Даже увечье может привлечь женщину, лишь бы оно было благородным. Легкое прихрамывание, шрам, слепота — все то, что не делает человека безобразным.

Фагот играл уже несколько часов подряд, даже не отошел пообедать. Он наперед знал, как действует на публику та или иная мелодия. Стоило заиграть что-нибудь из классики, как собравшаяся на попсовую мелодию публика тут же рассасывалась по пивным и магазинам. Но вместо нее появлялась другая. Людей было меньше, но почти все хорошо одетые, ухоженные, умеющие следить за собой. Любители попсы были не так щедры, как любители классики. Среди последних непременно находился один, кто клал в футляр от инструмента крупную купюру, причем делал это не демонстративно, а словно стеснялся собственной щедрости. Попсовики же в большинстве, своем расходились, не бросив в футляр ни монетки. Существовали и беспроигрышные музыкальные произведения: народные песни заставляли отзываться сердца всех прохожих.

Фагот устал играть на флейте. Тяжело находиться под постоянным вниманием толпы. Он опустил руки, размял пальцы. Решил сменить инструмент, в горле уже першило. Электронные клавиши — великое изобретение: можно играть одной рукой. Инструмент сам тебе аккомпанирует. В последнее время он полюбил джаз. Играл для себя, не обращая внимания на то, останавливается возле него кто-нибудь или нет. Толпа понемногу расходилась. Возле цветочных киосков мелькнул Тихон, как всегда подтянутый, застегнутый на все пуговицы, при галстуке. Седые волосы зачесаны аккуратно, словно они растут не сами по себе, а нарисованы тонкой кистью. Тихон чуть заметно кивнул Фаготу, мол, я помню о тебе.

«Цветочный киоск — тоже благодатное место для карманных краж, — подумал Фагот и улыбнулся. — Редко кто покупает цветы на последние деньги, разве что на похороны».

Толстяк с апоплексическим лицом в белых пузырящихся брюках и льняном пиджаке покупал безвкусный букет темно-пунцовых роз, упакованный в гофрированную бумагу. Даже Фаготу через стекла солнцезащитных очков было видно, что розы не свежие, и простоят, максимум, один-два дня. Такой букет можно дарить лишь на сцене театра, он хорошо смотрится из зала. Стоит снять шелестящую целлофановую обертку, серебристые и золотистые ленты, как тут же проявится вся его убогость.

Толстяк, сопя и облизываясь, короткими пальцами доставал из бумажника деньги. Тихон, особенно не церемонясь, заглянул в бумажник через его плечо, благо, рост позволял вору это сделать. Кредиток в бумажнике не оказалось. Тихон их ненавидел: украсть можно, но пользы от них абсолютно никакой. В одном отделении лежали русские деньги — довольно пухлая пачка тысячных купюр, в другом мелькнул зеленый край долларовой банкноты. Сотни раз наблюдая за тем, как работает Тихон, Фагот не переставал восхищаться его мастерством. Ему было непонятно, почему никто не видит, как Тихон вытаскивает бумажник, потрошит его и тут же от него избавляется.

Толстяк смаковал предстоящее ему свидание с молодой девушкой, бывшей на голову выше его и,

естественно, в момент покупки цветов думал лишь о том удовольствии, какое получит, приведя ее к себе домой, жену с детьми он благополучно сплавил на дачу. Толстяк попросил у продавщицы, терпеливо державшей букет в вытянутых руках, прощения, торопливо засунул бумажник в задний карман брюк, причем даже не удосужился прикрыть его пиджаком, и двумя руками принял розы.

— Отличный букет, — похвалил покупку Тихон. — Простите, но мне тоже нужно сделать маленький подарок, уступите место, — и вор скользнул к стеклу витрины, за которой яркими пятнами горели подсвеченные специальными лампами цветы.

Бумажник он извлек из кармана толстяка двумя пальцами, пробираясь мимо него. Фагот видел, как Тихон двумя движениями вынул из бумажника деньги, выпустил его из рук и носком ботинка задвинул за урну для мусора. Счастливый толстяк, ткнув лицо в букет, пытался унюхать несуществующий аромат выращенных на гидропонике голландских роз,

«Для таких идиотов, — незлобно подумал Никита, — можно специально опрыскивать цветы духами. Им это понравится».

Никита вошел в раж. Он уже играл двумя руками, не следя за пальцами, словно слушал музыку, исполняемую кем-то другим.

Постояв день у привокзальных торговых рядов, насмотришься на всякую публику, колоритных личностей в столице хватает.

Вдоль торгового ряда двигался высокий, хорошо сложенный, видный мужчина. Его лицо показалось Фаготу знакомым: коротко стриженый, высокий лоб, аккуратная бородка и пришедшие из начала прошлого века подкрученные, густо смазанные гелем усы. Взгляд холодный, даже пустой. Если бы ни глаза, Фагот дал бы руку на отсечение, что знает этого мужчину, одетого в отутюженный, без единой складочки полувоенный френч и штаны, напоминающие галифе, заправленные в высокие ботинки. Ботинки были начищены до зеркального блеска. В руках мужчина сжимал пару тонких кожаных перчаток светло-палевого цвета. Спину он держал идеально ровно, будто за ней была невидимая стена, к которой он прижался изо всех сил. Что-то страдальческое скрывалось в изгибе губ, словно он был обижен на весь мир. Было видно, что его раздражает необходимость уступать дорогу встречным. От столкновения с ними он уклонялся неохотно, в самый последний момент, укоризненно глядел на прохожих, мол, неужели не видите кто перед вами.

Фагот даже замедлил темп игры на клавишах, настолько поразил его воображение этот мужчина. Обладатель подкрученных усов важно проследовал к музыканту и замер, глядя на него свысока,

— Если бы ты мог видеть, ты бы меня узнал, — хорошо поставленным голосом снисходительно сказал он.

Темные очки на лице музыканта ввели его в заблуждение. Мужчина подумал, что парень слепой.

— Мы раньше встречались?

— Нет. Вернее, ты мог видеть меня и даже запомнить, но ты слепой, — и мужчина с подчеркнуто снисходительным видом потрепал затянутой в кожаную перчатку рукой Фагота по щеке. — Многие узнают меня.

От неожиданности Никита даже растерялся. Никогда прежде мужчины не трепали его по щеке. «Педик, что ли?» — подумал он. Но в этом жесте не было ничего эротического, лишь снисхождение к человеку, находящемуся на несколько ступеней ниже по социальной лестнице.

— "Боже, царя храни" сыграть можешь? — спросил незнакомец.

Такой заказ Фагот получил впервые. Его репертуар мог удовлетворить любой вкус, приходилось играть всякие произведения — и тюремный фольклор, и афганские песни, и патриотические произведения советских времен.

Для профессионала, к коим себя причислял Фагот, очень важно суметь достойно принять вызов. Для музыканта, играющего на заказ, не должно существовать незнакомых мелодий. Фагот знал на память многое, не только классический и эстрадный репертуар, но и, как минимум, по одной народной песне каждого народа, населяющего бывший Советский Союз. Однако просьба незнакомца оказалась для него полной неожиданностью.

— Ну можешь или нет? — строго спросил мужчина с подкрученными усами.

Фагот играл «Боже, царя храни» всего один раз в жизни, когда учился в музыкальной школе. Достал ноты и ради прикола исполнил, чтобы позлить директора — махрового коммуниста, бывшего духовика из военного оркестра, пришедшего руководить музыкальной школой по партийной рекомендации.