— Лучше пройдемся, — сказал волк. — Откуда я знаю, чем она нашпигована, твоя машина? Хотя мне что-то не верится, что у тебя могло возникнуть желание записать наш разговор.

Невидимый для собеседников Чек согласно закивал головой: у него сложилось точно такое же впечатление. Это, между прочим, наводило на интересные мысли, касавшиеся намерений и планов Канаша, но думать об этом сейчас было некогда.

— Охота тебе по улице хромать, — проворчал Рогозин, открывая дверцу.

— Ладно, — вдруг передумал его собеседник. — Сроду в иномарке не сидел, если не считать того раза… ну, ты помнишь.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — довольно жестко ответил Рогозин.

— Короткая у тебя память, Юрик, — сказал человек с волчьим лицом, садясь в машину. — Лепила в пересыльном пункте говорил, что это опасный симптом. Так, говорил, и ласты склеить недолго.

— Угрожаешь?

— Забочусь, чудак. Ну что, покатаешь старого кореша или как?

— Или как, — жестко ответил Рогозин. — Некогда мне с тобой кататься. И потом, ты хотел говорить о деле, а здесь Москва, а не какие-нибудь Красные Смердуны. Здесь надо либо машину вести, либо языком чесать.

— Да, — сказал волчьелицый, — водитель из тебя всегда был, как из дерьма пуля. Ладно, говорить так говорить. Что думаешь предпринять, Юрик?

— В каком смысле? У меня, знаешь ли, много разных планов, так что говори поконкретнее, уж будь так добр. И учти, что у меня мало времени.

Собеседник Рогозина протяжно вздохнул, и Чек услышал, как он чиркает колесиком зажигалки.

— Ну что ты темнишь, старик? — сказал он наконец. — Что ты целочку-то из себя строишь? Конкретность ему подавай… Хорошо, вот тебе конкретный вопрос: что ты намерен предпринять, чтобы я молчал о твоем участии в деле этой Свешниковой? Я, братец ты мой, одиннадцать лет мечтал задать тебе этот вопрос, так что ты уж постарайся, не разочаруй старого корешка, ответь как полагается. На суд явиться у тебя кишка оказалась тонка, да и папашка позориться не хотел, так ты уж хотя бы теперь поднатужься, побудь хоть пару минут мужиком.

Чек пропустил ответ Рогозина, на некоторое время выпав из реальности и погрузившись в состояние, близкое к кататонии. «Свешникова — одиннадцать лет. Одиннадцать — Свешникова…» — без устали крутилась у него в голове одна и та же мысль.

— Вам плохо? — спросила проходившая мимо официантка.

— Да… Нет… Не знаю, — сказал ей Чек, не слыша собственного голоса и не понимая, что он говорит и говорит ли что-нибудь вообще. — Вы знаете, одиннадцать лет назад у меня погибла сестра. Ее звали Анна, Анна Свешникова. Мы с ней были от разных отцов, потому и фамилии разные: у нее Свешникова, а у ме…

Он оборвал себя на полуслове, поняв, что говорит лишнее, и поспешно закурил, стараясь вникнуть в то, что бубнили голоса в его правом ухе.

— Сочувствую, — разом поскучнев, сказала официантка. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет, — сказал Чек. — Спасибо вам. Извините, я не хотел вас пугать. Просто накатило вдруг… У меня так бывает. Все уже прошло, спасибо.

Официантка ушла, недоверчиво оглядываясь и явно борясь с желанием попросить его немедленно расплатиться за кофе. Чтобы она успокоилась, Чек выложил на стол крупную купюру и сосредоточился на происходившем в салоне «бьюика» разговоре.

-..деньги немалые, — услышал он обрывок фразы, произнесенной голосом Рогозина.

— Не смеши меня, старик, — лениво прохрипел собеседник президента «Эры». — Кто бы плакался!..

— Плакаться у меня и в мыслях не было, — сердито огрызнулся Рогозин. Но я же не «челнок» какой-нибудь, не торгаш с базара, я бабки в чулке не храню, они у меня работают. Чтобы собрать полмиллиона зеленых, мне нужно хотя бы три дня. Это минимум, ясно?

— Не забудь про паспорт с московской пропиской, — напомнил хрипатый.

— А какая-нибудь другая прописка тебя не устроит? — недовольно поинтересовался Рогозин.

— Не устроит. Я тут родился и вырос, и помереть хочу тоже тут. Да ты не бойся, в гости ходить не буду. Закончим дело и разбежимся, как котики-песики после случки.

— Надеюсь, — сухо сказал Рогозин.

— Знаешь, — сказал вдруг хрипатый странно изменившимся голосом, кантовался я как-то на пересылке в Крестах, и встретился мне там один очкарик из образованных, вот вроде тебя, только не такой гнилой, пожалуй… Переехал он кого-то, что ли, на тещиных «жигулях». Он мне одну вещь сказал, так я ее на всю жизнь запомнил. Мы, говорит, пуще всего не любим тех, кому какую-нибудь подляну кинули. У него это, конечно, красивее звучало, глаже, но за смысл я ручаюсь.

— Я спешу, — напомнил Рогозин.

— Спеши, спеши. Не стану задерживать. Твое время на вес золота, ясно даже и ежу…

Чек услышал, как щелкнул, открывшись, замок дверцы, и встал, почти не чувствуя под собой ног. Где-то на заднем плане, на самом краю сознания, все еще пульсировало монотонное: «Свешникова — одиннадцать лет… Свешникова… одиннадцать лет… Свешникова…» Он двинулся к выходу, машинально играя в кармане кнопками пульта, заставляя направленный микрофон почти бесшумно поворачиваться на штативе вслед за хромым человеком с волчьей физиономией. Он увидел, как отъехал от бровки тротуара длинный золотистый «бьюик», и ускорил шаг, почти перейдя на бег, когда заметил, что человек, за которым он следил, подошел к припаркованной метрах в двадцати от его «хонды» белой «девятке». «Сейчас сядет в такси и уедет, — лихорадочно подумал Чек, — и тогда поминай, как звали. А упускать его нельзя. И Канаш не велел, и… и вообще».

Он остановился как вкопанный, услышав разговор своего «объекта» с водителем «девятки». Разговор был какой-то странный, совершенно непонятный, словно Чек опять пропустил половину из того, что говорилось.

— Сидишь? — сказал волчьелицый. — А ну, вали отсюда! И передай своему бугру, чтобы не вздумал со мной шутки шутить. Всех зубами порву, имей в виду.

— Ты о чем это, мужик? — раздался удивленный голос водителя, в котором Чек с огромным удивлением расслышал знакомые интонации. Он готов был поклясться, что за рулем «девятки» сидит Валентин Валерьянович Канаш собственной персоной.

— А вот об этом, — ответил хромой приятель Рогозина.

Чек не видел, что он там делал, но в наушнике раздался какой-то глухой шум, потом кто-то страшно захрипел, а в следующее мгновение хромой отступил от машины, повернулся к ней спиной и не спеша, ковыляющей походочкой бывалого зека пошел прочь, закуривая на ходу.

Чек сбежал с крыльца, пересек площадь, лавируя в сплошном потоке машин, перемахнул через металлическое ограждение тротуара, срезал угол и подбежал к «девятке», стараясь не упускать из виду мелькающую в толпе белую рубашку своего объекта.

За рулем «девятки» действительно сидел Канаш. Лицо у него было синее, как у удавленника, он хрипел и сипел, стискивая обеими руками собственное горло, но был, несомненно, жив. Его мутные от боли глаза остановились на лице Чека, лицо мучительно сморщилось от нечеловеческих усилий. Наконец слова вырвались наружу, и Канаш прохрипел:

— Засек, паскуда, волчара рваный… Не упусти, Чек! Чек разогнулся и обвел взглядом людную площадь. Он смотрел на Канаша всего две-три секунды, но за это время костлявый хромой человек в белой рубашке с чужого плеча успел бесследно исчезнуть в толпе.

Глава 7

В то время, как Чек занимался игрой в шпионов и ломал голову над тем, что имел в виду хромой угрюмый человек, говоря о каком-то «деле Свешниковой», его уже начали искать. Никто из занятых поисками сотрудников прокуратуры не знал, кого именно и по чьему конкретно поручению они разыскивают, но зашедшее в очередной тупик расследование деятельности службы безопасности концерна «Эра» мало-помалу начало принимать новое, не совсем понятное сотрудникам пугающее направление. Люди здесь служили, как на подбор, опытные, очень неглупые и умевшие видеть подтекст, так что хитрые отвлекающие маневры и наводящие вопросы следователей никого не могли обмануть: теперь они искали не компромат, а какого-то вполне конкретного человека, связанного, судя по тематике задаваемых вопросов, с программным обеспечением службы безопасности и с электроникой вообще. Поиски продвигались вяло, поскольку их сильно затрудняла корпоративная солидарность сотрудников «Эры» с одной стороны и слабое понимание работниками прокуратуры цели собственных расспросов — с другой.

Полковник Мещеряков, который был тайным инициатором и вдохновителем этой не слишком успешной работы, рвал и метал, донимая генерала Федотова, который, в свою очередь, надоедал частыми телефонными звонками самому генеральному прокурору. Сделанная Чеком глупость подняла на ноги множество специалистов, которых оторвали от гораздо более интересных и важных дел. Если бы Чек узнал о том, сколько народу пытается напасть на его след, он бежал бы из Москвы на первой же подвернувшейся электричке.

Канаш, пожалуй, мог бы догадаться, кого с такой плохо замаскированной настойчивостью пытаются найти люди генерального прокурора, но он, пользуясь наступившей паузой в делах, отлеживался дома, приходя в себя после полученного от Баландина жестокого удара и провала установленной за тем же Баландиным слежки. Он проклинал растяпу Чека последними словами, даже не догадываясь о том, что объект его проклятий заслуживает гораздо большего, нежели пустое сотрясение воздуха.

Илларион Забродов по своему обыкновению самоустранился от всей этой суеты. На раздраженные упреки Мещерякова он неизменно отвечал латинской поговоркой, в приблизительном переводе звучавшей примерно так: «Там, где я ничего не могу, я ничего не должен хотеть». Мещеряков почему-то приходил от этой поговорки в ярость, начинал орать и плеваться в трубку, а потом с грохотом обрушивал ее на рычаги, всякий раз подвергая ни в чем не повинный телефонный аппарат смертельной опасности. Забродов осторожно клал на место трубку стоявшего в его квартире аппарата, пожимал плечами и возвращался к своим книгам и метательным ножам.

Он по-прежнему каждое утро выбегал в сквер с фонтаном, чтобы заняться зарядкой, которая постороннему наблюдателю могла показаться какой-то особо изощренной формой самоистязания, граничащей с суицидом. Только собаки, выгонявшие своих хозяев на утренний променад в одно с Илларионом время, не видели в его занятиях ничего странного или предосудительного и охотно присоединялись к нему в его одиноких пробежках.

Так прошло два дня, а дождливым утром третьего, вернувшись с пробежки, которая в этот день состоялась на час раньше обычного времени, Забродов наскоро позавтракал, собрал рюкзак, вытащил из-под дивана линялый брезентовый чехол с удочками, погрузил все это хозяйство в свой потрепанный «лендровер» и убыл в неизвестном направлении.

Он мог сколько угодно дразнить Мещерякова, демонстрируя свое полнейшее равнодушие к затеянным полковником поискам, но наедине с собой у него не было не обходимости кривить душой. Приключившаяся с Аверкиным неприятная история сильно задела его за живое Он не видел ничего зазорного ни в своем прошлом, ни в прошлом майора запаса Николая Аверкина, но за долгие годы привык к тому, что оно неприкосновенно При обычных обстоятельствах для сохранения этой неприкосновенности достаточно было просто держать язык за зубами, и все коллеги Иллариона, как и он сам, в совершенстве владели этим искусством. Но времена переменились, и молчания стало недостаточно для того, чтобы прошлое было надежно ограждено от чужих любопытных глаз и не слишком чистых рук.

«На карту поставлено доброе имя спецназа, — думал Илларион, ведя машину прочь от шумного центра. — А ведь прав был Аверкин, говоря, что все эти слова принадлежат девятнадцатому веку! Сейчас такую фразочку насчет доброго имени встретишь разве что в плохоньком романе или в письме ветерана НКВД, напечатанном в районной многотиражке. И вообще, многие могут счесть понятия „спецназ“ и „доброе имя“ абсолютно несовместимыми несмотря на ту разъяснительную работу, которую сейчас так активно ведет телевидение. Да бог с ними, со многими, речь сейчас не о них. Речь о том, что какая-то сволочь считает службу в спецназе ГРУ настолько зазорной, что сведениями подобного рода можно торговать наравне с другим компроматом, наподобие групповых снимков и документальных свидетельств миллионных взяток… Вот с кем нужно провести разъяснительную работу! И я ее проведу на высшем уровне…»

Он старался не думать о том, что мог ошибиться, подсказывая Мещерякову направление поисков, но мысли об этом упорно лезли в голову. В конце концов Илларион разозлился и вслух обругал себя старым припадочным ослом. Это помогло ему немного успокоиться, и он стал рассуждать здраво.

«Ну хорошо, — думал он. — Ну, допустим, я ошибся. Возможно, в отделе кадров Управления завелся маньяк или просто какой-нибудь „друг“ нашего Аверкина, решивший испортить ему жизнь таким вот экстравагантным способом Если это псих, то беспокоиться вообще не о чем он либо выдаст себя сам, либо его накроют на первой же медицинской комиссии, благо у нас с этим делом строго В остальных случаях найти этого типа будет сложнее Тут утешает то, что он потребовал денег. Даже если это была неуместная шутка или попытка насолить, шутник обязательно явится на место передачи выкупа — если не за деньгами, то хотя бы просто для того, чтобы посмеяться, сидя в кустах Тут-то мы его и прищучим, даже если для этого мне лично придется неделю просидеть в засаде на каком-нибудь дереве Так что волноваться не о чем Вся эта история от начала до конца отдает непроходимой глупостью, и трепать себе нервы из-за этого нагромождения чепухи — последнее дело»

Придя к такому выводу, он свернул на кольцевую, состроил зверскую физиономию фанерному чучелу дорожного инспектора, торчавшему на обочине с поднятым жезлом, и разогнал машину до ста километров в час Через полтора часа он уже забрасывал удочку в тихие воды лесного озера, надежно укрытого в чаще соснового бора Благодаря какому-то необъяснимому чуду вездесущие дачники еще не успели возвести по берегам этого водоема свои дощатые курятники Даже колхозный скот не приходил сюда на водопой, поскольку берега здесь довольно круто обрывались в воду, а коровы, хоть и могут при случае довольно долго держаться на плаву, никогда не отличались пристрастием к прыжкам с трамплина Действуя неторопливо и обстоятельно, Илларион вырезал несколько рогулек из росшего по берегам озера ивняка и воткнул их в песчаное дно под самым обрывом Дождь не то прекратился, не то просто не успел добраться до здешних мест, но погода была пасмурной, и мошкара «толкла мак» над самой поверхностью воды Наблюдая за этим беспорядочным танцем и время от времени прихлопывая на щеке или шее очередного кровососа, Илларион с удовольствием думал о том, что клев обещает быть просто отменным Пристроив удочки на рогульках, он опустился на корточки, закурил и стал наблюдать за поплавками Это было самое спокойное и умиротворяющее занятие из всех известных Иллариону Забродову — естественно, до тех пор, пока не начинался настоящий клев или поблизости не появлялся другой рыбак, чьи успехи неизменно провоцировали Забродова на соревнование Пока что клевом даже не пахло, и никаких рыбаков поблизости тоже не наблюдалось Последнее обстоятельство показалось Иллариону подозрительным «Может, здесь никакой рыбы сроду не было? — подумал он — Местные потому сюда и не ходят, а я сижу, как дурак, и жду у моря погоды»

— Ну и ладно, — сказал он вслух — Подумаешь Нужна мне ваша рыба, как зайцу стоп-сигнал Поплавок на крайней правой удочке немедленно вздрогнул, наклонился и косо ушел под воду — настолько стремительно, словно на крючке сидел кит — Ага — хватая удилище, воскликнул Илларион — Заело С этой минуты покой закончился и начался сплошной праздник Иллариона всегда поражала способность безмозглой, казалось бы, рыбы изощренно хитрить, с почти человеческим упорством и изобретательностью пытаясь объесть наживку, не заглотив при этом крючок Это была битва интеллектов похлеще шахматной партии, но, поскольку очень многое в этой схватке зависело от опыта и быстроты реакции, перевес был все-таки на стороне Забродова «Мещеряков от зависти удавится», — подумал он, подсекая очередного окунька и выбрасывая судорожно бьющегося на крючке «матросика» на травянистый берег Забрасывая удочку, он понял, что уже в течение довольно длительного промежутка времени слышит какой-то посторонний звук. Звук был смутно знакомый и в то же время абсолютно неуместный на этом берегу среди молчаливых сосен и зарослей лозы.

Где-то постоянно звонил сотовый телефон. «Какой это кретин додумался притащить сюда мобильник?» — сердито подумал Илларион и тут же понял, что отлично знает этого кретина, потому что телефон звонил в его машине.

Он одним прыжком выбрался из-под обрыва и не спеша двинулся к «лендроверу», втайне надеясь, что телефон умолкнет сам по себе. Мобильник продолжал истерично верещать, и непоколебимое упорство, с которым неизвестный абонент пытался испортить Иллариону рыбалку, яснее всяких слов говорило о том, что звонит Мещеряков.

— Спишь, пенсионер? — сварливо поинтересовался Мещеряков, стоило Иллариону поднести трубку к уху.

— Нет, — сказал Илларион, — не сплю.

— А что делаешь?

Голос у Мещерякова был непривычно жизнерадостный.

— Рыбу ловлю, — терпеливо доложил Забродов. — Ты по делу или как? У меня тут, понимаешь, такой клев…

— Где это «тут»? — сразу же спросил завистливый Мещеряков.

— Дома, — сказал скрытный Илларион, — в унитазе. Только никому не говори, а то понабегут разные… А у меня тут местечко прикормленное, уютное… Сам-то, конечно, приходи, я тебе мормышку дам. Знаешь, как с ней тут удобно!

— Болван, — обиделся Мещеряков. — Не ты ли утверждал, что у меня казарменный юмор?

— И буду утверждать, — мстительно сказал Илларион. — Отрывать человека от хорошего клева, это, по-твоему, что — признак утонченных манер? Причем заметь, ты занимаешься этим с монотонной регулярностью.

— Нечего ездить на рыбалку с мобильником, — про ворчал Мещеряков. — Ну ты будешь слушать или еще немного побрюзжишь?

— А у тебя есть, что сказать? Неужели нашли?

— Представь себе. Причем в тот самый момент, когда я уже решил, что ты… что мы с тобой ошиблись и надо начинать все с самого начала.

— Признаться, такие мысли посещали и меня, — сказал Илларион, бросая последний тоскливый взгляд на свои удочки, концы которых торчали из-под обрыва, как мачты затонувшего на мелководье парусника.

— Верю, — сказал Мещеряков. — Я ведь тебя, черта седого, знаю вдоль и поперек…

— Не хвастайся, полковник, — строго прервал его Илларион. — Настолько хорошо я себя и сам не знаю. Бывает, выкинешь что-нибудь и удивляешься: черт возьми, да я ли это? Ну так кто он, наш герой?

— Хакер на твердом окладе, — сказал Мещеряков. — В точности так, как ты и предполагал. Он у них был вроде как за штатом, ни по одной ведомости не проходил… Только учти, что мы не уверены, он ли это. Просто очень уж подходящий типчик, один к одному накладывается на портрет, который ты нам с Аверкиным нарисовал. Юный компьютерный гений, мать его…

— А сам он что говорит?

— А сам он пропал, вот ведь какая штука. Исчез, как корова языком слизала. Я уже обратился к Сорокину, он обещал разослать по своим ребятам ориентировку. Похоже на то, что наш молодчик понял, во что впутался, испугался и подался в бега.

— Ну и отлично! Чего еще желать? Сбежал, и черт с ним!

— А если ему придет в голову светлая идея поправить свое материальное положение путем продажи известных тебе материалов в какую-нибудь бульварную газетенку? Им ведь все равно, из какой мухи раздувать слона.

— Это верно, — согласился Илларион. — Об этом я как-то не подумал. Да, его надо искать. Слушай, а как вы на него вышли?

— Да ерунда сплошная, — фыркнул Мещеряков. — Один из членов следственной группы вспомнил, что, когда они вломились в офис, рядом с охранником был какой-то парень. И парень, и охранник утверждали, что он не имеет никакого отношения к «Эре». У следователя не было никаких оснований его задерживать. Просмотрел, как водится, его документы и отпустил с миром. А потом, когда все застопорилось, вспомнил. Вроде бы, говорит, они с охранником как-то странно переглянулись… А тут как раз этот самый охранник заступает на очередное дежурство. Наш следак и взял его в оборот. Колись, говорит, пока за соучастие не упекли. Тут ему, можно сказать, повезло. Они ведь там все грамотные, у каждого ума палата и свой собственный взгляд на законность и конституционные права. А охранник человек простой, от сохи, ничего, кроме порнографических журналов, уже лет десять не читал. В общем, дрогнул он. Что, спрашивает, этот парень натворил? А следак ему возьми да и ляпни: старушку, мол, топором зарубил. У него, у следака, дочь-старшеклассница, так он, бедняга, как раз накануне «Преступление и наказание» перечитал от корки до корки — чтобы, значит, доказать, что Достоевского читать не только нужно, но и можно.

Забродов фыркнул.

— Смешно ему, — проворчал Мещеряков. — Короче говоря, наш охранник раскололся. Это, говорит, Чек. Больше, говорит, про него ничего не знаю: Чек, и все. Знаю, говорит, что от компьютера сутками не отходит — ни жратва ему не нужна, ни выпивка, ни бабы… Ну, а остальное, сам понимаешь, было делом техники. Адрес его у нас есть, но самого его по этому адресу нет уже двое суток — ни его, ни его машины… А в квартиру мы войти не можем, потому что в деле замешана прокуратура, а они, как тебе известно, бывают просто невыносимы. С одной стороны, никаких обысков без оформленного ордера, а с другой стороны, никаких ордеров без веских доказательств того, что этот самый Чек причастен к проникновению в компьютерную базу данных Управления… Так что мы, похоже, опять в тупике.

— Понял, — с протяжным вздохом сказал Илларион. — Уже еду. Эх, пропала рыбалка!

Он выключил телефон, закурил новую сигарету и вернулся на берег. Все три поплавка опять находились под водой, а одна из удочек даже свалилась с рогульки и теперь плавала в метре от берега. Илларион снял с крючков двух окуней и довольно крупную плотвичку, побросал их обратно в озеро, вздохнул и вывернул туда же содержимое плававшей под корягой рыбацкой сетки Сматывая удочки, он насвистывал замысловатый жалобный мотивчик.

Через десять минут он выбрался на проселок, а через полчаса его тупоносый «лендровер» защитного цвета на бешеной скорости въехал в полосу висевшего над Москвой моросящего дождя.

* * *

Чек вовсе не подался в бега, как решил полковник Мещеряков. Откровенно говоря, он напрочь позабыл и об Аверкине, и о своем гордом единоборстве с засекреченным спрутом, с головой уйдя в поиски хромого волка, который на его глазах так лихо отделал Канаша, знал что-то о гибели его, Чека, сводной сестры Анны и с помощью этой информации, похоже, крепко держал за горло могущественного президента концерна «Эра» Юрия Валерьевича Рогозина.

В этом странном, изуродованном жизнью человеке Чеку чудилась какая-то мрачная загадка, имевшая, к тому же, непосредственное отношение к его собственной судьбе. Сколько ни уговаривал себя Чек, что таких совпадений просто не бывает, уверенность в том, что его погибшую много лет назад сестру, хромого зека и солидного бизнесмена Рогозина связывает какая-то темная история, только крепла. Чтобы успокоиться, он даже открыл телефонную книгу и пересчитал занесенных в нее абонентов, носивших фамилию Свешников. Таких оказалось чертовски много, и это только по Москве. А по всей России? А в ближнем зарубежье? Да и в дальнем, если поискать, непременно отыщется сотня-полторы Свешниковых. Так почему же он решил, что речь идет именно о его сестре? Ведь в подслушанном им разговоре даже не упоминалось имя. Только фамилия и срок — одиннадцать лет. Это, как понял Чек, был срок тюремного заключения, который хромой собеседник Рогозина отсидел по упомянутому им делу Свешниковой. Впрочем, это уже были домыслы, хотя и правдоподобные. А что касается самого срока… Что ж, бывает ведь, что у людей совпадают не только фамилии, но и имена, отчества, а порой даже и даты рождения. Это называется — полные тезки. А тут совпадение всего по двум пунктам: фамилия и срок, который мог вообще относиться к чему-нибудь другому. Все это выглядело вполне логично, но, несмотря на это, Чек продолжал мотаться по городу в надежде встретить хромого. Им овладело что-то вроде затяжного приступа безумия. На протяжении двух ночей он спал всего по два-три часа, а на третьи сутки не пришел домой вовсе, заночевав в машине где-то в Хамовниках. Именно утром третьего дня поисков на квартиру к нему явились посланные Мещеряковым люди, но Чека, разумеется, там не застали.

Проснувшись на водительском месте своей «хонды», Чек сел, привел спинку сиденья в нормальное положение и с некоторым недоумением огляделся по сторонам, морщась от неприятного хруста в затекшей шее.

В остывшей за ночь машине было зябко и неуютно. За окном из серенького предутреннего полумрака выступали унылые корпуса панельных девятиэтажек, по пояс утонувшие в казавшейся при таком освещении угольно-черной зелени разросшихся деревьев. По крыше и капоту автомобиля размеренно постукивал дождь, по стеклам сползали капли. Усеянное бусинками капель стекло напомнило Чеку старенькое бра, которое когда-то висело в маминой спальне. Абажур у него был сделан в форме цилиндра, склеенного из небольших, не правильной округлой формы зернышек какого-то прозрачного пластика с вкраплениями желтой пластмассы. Это было красивое бра, но однажды Чек безнадежно загубил его, накрыв красным шерстяным платком — для создания интима, как они тогда говорили. Свет действительно получился интимным, красноватым и приглушенным, но потом абажур нагрелся и потек, наполняя квартиру удушливой вонью паленой пластмассы.

Вспомнив этот абажур, Чек подумал, что не мешало бы навестить маму. Он попытался припомнить, какой сегодня день, и понял, что еженедельный визит мамы в его холостяцкую берлогу состоялся вчера. Она же, наверное, с ума сходит, с раскаянием подумал Чек. Приехала, постояла под дверью, посидела на лавочке во дворе и отправилась домой. Потом, конечно, стала звонить по телефону: сначала ему, а потом по всем больницам, моргам и отделениям милиции. Всю ночь, наверное, глаз не сомкнула…

Он представил себе, как мама растерянно топчется на лестничной площадке перед его запертой на два замка дверью — сухонькая, сгорбленная, преждевременно поседевшая, навьюченная двумя пудовыми сумками со жратвой для ненаглядного сыночка, которые она кое-как приволокла сюда из Медведково и которые теперь придется волочь обратно, — и ему стало по-настоящему плохо.

«А ведь я впустую потерял время, — вдруг понял он, нащупывая справа на рулевой колонке головку ключа зажигания. — Метался по городу, жег бензин, недосыпал, жрал, как бродячий пес, что попало и когда придется, а ключ ко всей этой истории все время лежал у меня в кармане. Ведь достаточно было поехать к маме и спросить у нее, как было дело. Это был бы не самый легкий для нас обоих разговор, но я имею право знать, как умерла Анна, а мама не должна нести эту ношу в одиночку. Хватит уже обо мне заботиться, и так вынянчила дебила, который дальше собственного носа ничего не видит…»

Он повернул ключ зажигания и удивленно поднял брови: стартер молчал, словно за ночь успел каким-то неизвестным науке способом превратиться в булыжник. Это уже было что-то новенькое, прежде за его «хондой» такого не водилось. Пожав плечами, Чек нашарил под приборной панелью скобу, с помощью которой высвобождалась защелка капота, потянул ее на себя и вышел из машины под моросящий дождь.

Обширное пространство под капотом «хонды» было до отказа забито непролазной мешаниной проводов, пластиковых крышек и литых дюралевых деталей. Больше привыкший копаться в потрохах системных блоков, чем в автомобильных двигателях, Чек озадаченно почесал макушку. Он любил свою «хонду», но по сравнению даже с самым примитивным из компьютеров она была просто тупым куском железа, и Чек никак не мог взять в толк, почему такая элементарная задача, как обеспечение поступательного движения в горизонтальной плоскости, требует такого множества хитроумных приспособлений и агрегатов.

Задумчиво насвистывая, Чек запустил в двигатель свои музыкальные пальцы. Врожденное чутье не подвело его и на этот раз, позволив очень быстро найти и устранить пустяковую неисправность: один из проводов, присоединенных к плюсовой клемме аккумулятора, каким-то образом ухитрился переломиться у самого наконечника.

Рассеянно вытирая испачканные пальцы взятой в багажнике тряпкой, Чек сел за руль и попытался еще раз трезво обдумать принятое решение. Съездить к маме было, конечно же, необходимо, но целесообразность задуманного разговора вызывала у Чека некоторые сомнения. Не натворить бы дел, с тревогой подумал он. У мамы слабое сердце, а тут я со своими вопросами… И вообще, стоит ли ворошить то, что давно похоронено и забыто? Я уже привык, что Анны нет, это уже почти не болит… Разве легче мне станет от того, что я узнаю подробности ее смерти? Да нет, пожалуй, не легче, а наоборот, тяжелее. Тогда какого дьявола мне надо? Правды? А кому она нужна, правда? Кому от нее хорошо? Приятной правды вообще не бывает, а если и бывает, то очень редко. Это потому, что приятные вещи случаются гораздо реже, чем всякие гадости.

Возьмем меня. Допустим, я с кем-то знакомлюсь и говорю: я программист. Мне отвечают: прекрасно. А вот если я скажу, что на днях забрался в мозги компьютера ГРУ, собеседник подскочит и заорет: «Правда?!» Вот и выходит, что правда — это что-то старательно скрытое от человеческих глаз, да еще и присыпанное землицей, чтобы не воняло… Почему большинство людей не любит журналистов и следователей? Да потому, что правда — их бизнес, так же, как дерьмо — бизнес ассенизаторов.

Он затолкал тряпку в карман на спинке сиденья, запустил двигатель и отъехал от бровки тротуара. Через полчаса он уже остановил машину напротив знакомого до боли подъезда кирпичной пятиэтажки, до второго этажа закрытой высокими кустами сирени, под которыми разросся непролазный шиповник. Он знал здесь каждую тропинку, каждое дерево, каждую трещинку на фасаде…

Он уже взялся за дверную ручку, готовясь выйти из машины, но тут его взгляд невзначай упал на вмонтированные в приборную панель электронные часы. Мерцающие красноватым светом цифры показывали двадцать минут шестого. Чек заколебался было, прикинув, что время чересчур раннее даже для сыновнего визита, но тут же спохватился: если дела обстояли так, как он предполагал — а у него не было никаких оснований думать иначе, — то мама все равно не ложилась. Так, наверное, и просидела всю ночь у телефона. Чек испытал мимолетную вспышку раздражения: какого дьявола, что я, маленький?! — но тут же устыдился ее и, кряхтя от неловкости, полез из машины.

Поднявшись на третий этаж по лестнице, навеки, казалось, пропахшей кошками и жареным салом, Чек позвонил в обитую обшарпанньм, во многих местах порезанным и аккуратно залатанным дерматином дверь. Хрипатый звонок внутри квартиры издал знакомую с детства заполошную трель, и сразу же за дверью послышались торопливые шаркающие шаги, а в следующее мгновение дверной глазок потемнел, заслоненный изнутри.

«Так и есть, — с чувством, близким к отчаянию, подумал Чек. — Не то всю ночь не ложилась, не то вскочила ни свет ни заря. И все, между прочим, из-за меня.

Свинья я все же…»

Он подвигал лицом, разминая его, как гончар разминает перед работой неподатливую глину, и когда дверь открылась, выдал на-гора самую широкую и радостную из своих улыбок.