- Олифы нет, разводить нечем. Будет олифа?

- Будет,- сказал я,- если Богдашкин даст.

- Значит, не будет,- скептически заметил Шилов.- Богдашкин не даст.

- Ничего, с божьей помощью достанем.

- Навряд,- Шилов сплюнул и посмотрел за окно.

Я зашел в одну из квартир, осмотрелся. В общем, все, кажется, ничего, прилично. Только штукатурка не сохнет и двери разбухли от сырости, не закрываются. Если бы их вовремя проолифить, было бы все иначе.

Зашел на кухню. Смотрю - у батареи, вытянув ноги, сидят Катя Желобанова и Люся Маркина. Разговаривают. О каких-то своих женихах, мороженом, кинофильмах и прочих вещах, не имеющих к их прямым обязанностям никакого отношения. А батарея, между прочим, не топится: воду еще не подключили.

- И вам не холодно? - спрашиваю я.

Молчат.

- Ну, чего сидите? Нечего делать?

- Перекур с дремотой,- смущенно пошутила Катя и сама засмеялась.

- Не успели начать работу - и уже перекур. Идите в четвертую секцию, там некому кафель носить.

Я говорю это ворчливым и хриплым голосом. Даже самому противно. Но я ничего не могу с собой поделать: вид сидящих без дела людей раздражает меня. Если пришли работать, значит, надо работать, а не прятаться по углам.

Больше всех меня разозлил Дерюшев. Газосварочным аппаратом он варил решетки. Я сразу заметил, что швы у него неровные и слабые. Я толкнул одну решетку - и шов разошелся.

- Ты что же,- сказал я Дерюшеву,- хочешь, чтоб нас с тобой в тюрьму посадили?

Дерюшев погасил пламя и поднял на лоб синие, закапанные металлом очки.

- Флюс, Евгений Иваныч, слабый - не держит,- сказал он и улыбнулся, словно сообщал мне приятную новость.- И вообще тут электросваркой надо варить.

- Без тебя знаю, да где ее возьмешь? Все решетки переваришь. Я потом проверю. Флюс хороший достанем.

Все от меня что-нибудь требуют, и всем я что-нибудь обещаю. Одному флюс, другому олифу, третьему брезентовые рукавицы. А как все это достать?

6

Когда-то в детстве от учителя физики я узнал про Джеймса Уатта. Еще маленьким он увидел кипящий чайник, потом вырос, вспомнил про чайник и изобрел паровую машину. Услышав это, я поднял руку и спросил:

- А кто изобрел чайник?

Этот вопрос занимает меня до сих пор. Когда я учился в институте, разные профессора преподавали нам множество сложных наук, которые я за пятнадцать лет успел благополучно забыть. Ни эвклидова геометрия, ни теория относительности не пригодились мне в жизни, хотя наши профессора считали, что каждый из этих предметов обязательно надо знать будущему строителю. Они много знали, эти профессора, но ни один из них не смог бы решить простейшую задачу - как достать ящик гвоздей, когда их нет на складе или когда у Богдашкина неважное настроение.

Богдашкин - это начальник снабжения нашего стройуправления, человек совершенно бестолковый. Пока у нас был главный инженер, отдел снабжения работал довольно сносно, был хоть какой-то порядок. Теперь главный ушел на пенсию, Богдашкиным никто не руководит, и он совсем распоясался. С утра до вечера ему звонят прорабы, выколачивая разные материалы. Богдашкин вконец запутался в этой неразберихе и решил упростить дело: посылает кому что придется. Тому, кто просил у него алебастр, он шлет электрический шнур, а тому, что хотел иметь электрический шнур, посылает дверные ручки. Мне он недавно прислал второй газосварочный аппарат. Я долго не знал, что с ним делать, потом обменял его у Лымаря на электромотор для растворомешалки.

Конечно, можно позвонить Богдашкину и спросить у него насчет олифы, но из этого едва ли что выйдет. У него никакой олифы нет, и делай с ним что хочешь, все равно ничего не добьешься. Поменяться бы с кем... Я взял клочок бумаги, сделал раскладку:

Прораб Что у него есть Что ему нужно

Филимонов Олифа Кровельное железо

Лымарь Кафель Оконные блоки

Сидоркин Кровельное железо Кафель

Ермошин Оконные блоки Плиты

Я Плиты Олифа

Если позвонить Ермошину и обменять у него плиты на оконные блоки, вместо блоков взять у Лымаря кафель, Сидоркин уступит за кафель кровельное железо, после этого позвонить Филимонову... Ничего не выйдет. Я вспомнил, что Филимонов отдал всю олифу Ермошину, не знаю за что. А зачем Ермошину олифа, когда он еще и не начинал отделку?

Я смотрю на свою раскладку. Целый стратегический план. И все для того, чтобы достать одну бочку олифы.

7

Явление второе: те же и Сидоркин. Он открывает дверь и вваливается в прорабскую во всем своем великолепии - длинный, тощий, в зеленой помятой шляпе, потрепанном синем плаще и брюках неимоверной ширины. Желтые ботинки до щиколоток залеплены грязью. И в таких ботинках Сидоркин прется прямо к столу.

- Хоть бы ноги вытер,- говорю я ему.- Все-таки в приличный дом входишь.

- В приличных домах персидские ковры стелют под ноги.- Он садится на стул, стаскивает с себя один ботинок, вытягивает ногу.- Совсем промокли носки.

- Не можешь резиновые сапоги купить? Жмешься все.

- Не жмусь,- ворчит Сидоркин и жмурится.- Ревматизм у меня от этих сапог. В Карелии все в них шлепал.

Он вытаскивает из моей пачки сигарету, закуривает, достает из кармана колоду потрепанных карт, лениво перекладывает их.

- Сыграем?

- На что?

- На мешок цемента.

- Не выйдет. Ты передергиваешь.

- Ну давай тогда в веревочку,- он достает из кармана веревочку, складывает ее двумя кольцами, приговаривая: - Трах-бах-тарарах, приехал черт на волах, на зеленом венике из своей Америки. Кручу-верчу, за это деньги плачу. Сюда поставишь - выиграешь, сюда поставишь - проиграешь. Замечай глазами, получай деньгами. Куда ставишь?

- Знаешь, Сидоркин,- говорю я,- давай я тебе подарю мешок цемента с дарственной надписью, и после этого ты сделаешь так, чтобы я тебя больше не видел.

- Ну что ты,- великодушно возражает Сидоркин,- я не могу тебя лишать такого удовольствия за какой-то мешок цемента. Если ты мне подаришь парочку, я, пожалуй, подумаю.

До чего же нахальный тип! Пока он снова натягивает свой грязный ботинок, я набираю номер Богдашкина. Там снимают трубку.

- Богдашкин? - спрашиваю я.

- Нет его,- меняя голос, отвечает Богдашкин и вешает трубку.

- Сволочь, - говорю я и смотрю на Сидоркина. Сидоркин смотрит на меня.

- Опять шутит? - спрашивает он участливо.- Но ты не волнуйся. Мы с ним тоже пошутим.

Он подвигает к себе аппарат и набирает номер. Талантливый человек Сидоркин! Выбери он вовремя артистическую карьеру, цены б ему не было.

- Алло, это Дима? - говорит он грудным женским голосом.

Богдашкина я не вижу, но хорошо представляю себе, как его одутловатое лицо расплывается в сладчайшей улыбке. Старый дурак! Ему уже скоро на пенсию, а он все еще охотится за молодыми девушками. Ни годы, ни алименты, на которые уходит половина зарплаты, не могут заставить его образумиться.

- Здравствуй, Дима,- ласково щебечет Сидоркин.- Это твоя маленькая Пусенька. Я уже сказала папе о нашем решении, папа хочет с тобой поговорить. Передаю папе трубку.

Я беру трубку, злорадствую:

- Ну что, попался?

В трубке слышно тяжелое сопение - Богдашкин думает.

- Кто это? - наконец спрашивает он.

- Это папа твоей маленькой Пусеньки,- продолжаю я начатую Сидоркиным игру.

- Чего надо-то? - Богдашкин меня уже узнал, голос у него недовольный.

- Ничего особенного. Бочку олифы.

- Олифы? - Богдашкин воспринимает это как личное оскорбление.- Вы ее с хлебом, что ли, едите? Я тебе на прошлой неделе отправил две бочки. Больше нет.

- Может, все-таки найдешь? - прошу я без всякой надежды.

- Как же, найдешь,- сердится Богдашкин.- Одному одно найди, другому другое. И все к Богдашкину. Этому нужен Богдашкин и этому Богдашкин, а Богдашкин всего один во всем управлении.

В конце концов я выхожу из себя и говорю ему несколько слов на родном языке. Богдашкин не обижается, ему все говорят примерно то же самое.

- Будет ругаться-то,- ворчит он довольно миролюбиво. - Высшее образование имеешь, а такие слова говоришь. Алебастру немного могу дать, если хочешь.

Можно послать его еще куда-нибудь, но за это денег не платят. А алебастр это все-таки нечто вещественное. Для обмена на что-нибудь он тоже годится.

- Черт с тобой,- соглашаюсь я,- давай алебастр. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Пока я говорил с Богдашкиным, Сидоркин сидел и терпеливо ждал. Теперь поднялся.

- Значит, я беру три мешка?

- Совсем обнаглел,- говорю я.- Сначала один просил, потом два, теперь тебе и двух мало.

- Мало,- сказал Сидоркин.- Один по дружбе, один, чтоб ты меня больше не видел, один за Богдашкина. Законно?

- Ладно,- сказал я,- бери четыре мешка и проваливай.

- Бусделано,- сказал Сидоркин, подражая Аркадию Райкину.- Сейчас я подошлю машину.

Я тоже собрался выходить вместе с Сидоркиным, но в это время появился Ермошин, который приехал на самосвале. Он долго стоял на подножке, потом нерешительно поставил ногу на лежащую в грязи узкую доску и пошел по ней, словно канатоходец. Я и Сидоркин с интересом следили за ним, надеясь, что он поскользнется. Но он благополучно одолел одну доску, перешел на другую и явился перед нами чистенький, словно его перенесли по воздуху. Усы, бакенбарды и шляпа придают лицу его умное выражение.

- Слыхал новость? - обратился Ермошин к Сидоркину.- Его назначают главным инженером,- он кивнул в мою сторону.

Это было неожиданностью не только для Сидоркина, но и для меня самого. Правда, слухи о моем назначении давно ходили по тресту, но слухи оставались слухами, никакого подтверждения им не было, если не считать двух-трех намеков, слышанных мной от Силаева.

- Брось,- недоверчиво сказал Сидоркин.- Что, управляющий утвердил?

- Пока не утвердил, но затребовал проект приказа. Я только что от Силаева, сам слышал весь разговор по телефону.

- За что бы это ему такая честь? - Сидоркин критически оглядел меня.Толстый, рыжий и в лице ничего благородного. А тебя, что ж, обошли, выходит?

- Я на профсоюзную работу перехожу,- важно сказал Ермошин. - Романенко увольняется, я на его место.

- Ну и валяй, - сказал Сидоркин и, поднявшись, обратился ко мне: - Значит, ты мне даешь гипсолитовые плиты?

- Какие плиты? - удивился я.

- Ну как же. Только что ведь мы договорились, ты даешь мне плиты, я тебе бочку олифы. Или ты на радостях ничего не помнишь?

Сидоркин мне усиленно подмигивал, и я понял, что он хочет разыграть Ермошина.

- Нет,- сказал я,- за одну бочку не отдам.

- Это вы о чем? - с деланным равнодушием поинтересовался Ермошин.

- Да так, пустяки,- пояснил я,- тут у меня завалялись гипсолитовые плиты, сотни полторы. Он хочет взять у меня за бочку олифы.

Клюнет или не клюнет? Но куда же он денется? Приманка слишком аппетитно пахнет. Сто пятьдесят гипсолитовых плит! Попробуй-ка вырвать их у Богдашкина.

- Я тебе могу дать полторы бочки,- наконец говорит он, стараясь не смотреть на Сидоркина.

- Да тебе зачем? - говорит Сидоркин.- Ты ведь уже перегородки поставил. Вчера докладывал на летучке.

- Мало ли чего я докладывал,- отмахивается Ермошин и снова поворачивается ко мне: - Ну, берешь полторы бочки?

- Смеешься, что ли? Сто пятьдесят плит за полторы бочки олифы. Помажь ею себе волосы.

- Но у меня больше нет.

- Иди к Богдашкину. Может, он даст тебе сто пятьдесят плит.

- Ну, хорошо,- решает Ермошин.- Бери две бочки - и по рукам.

- Мало. Вези свои бочки Богдашкину.

Я неумолим, хотя знаю, что олифы у него в самом деле больше нет. Но ведь есть на свете и другие не менее ценные вещи. В конце концов мы сходимся на том, что Ермошин дает мне еще десять пачек паркета и немного флюса для газосварки.