— Ты что, в самом деле собрался жениться? Или просто придумал себе новую игру?

— Почему это тебя интересует? — полюбопытствовал Филипп, против воли начиная говорить обычным в разговорах с этим человеком отстраненно-равнодушным тоном, ненавистным им обоим. — И как ты об этом узнал?

— К несчастью, я твой сын, и потому меня это интересует. Давай лучше не будем задерживать друг друга. Мне, как и тебе, эти разговоры не доставляют никакого удовольствия…

Поборов искушение отключить телефон, Филипп Бовэ с силой потер затылок.

Это была его пожизненная каторга, наказание за грехи, и не было на свете ничего хуже этого наказания…

— Хорошо, давай поговорим, — согласился он.

Они разговаривали, наверное, минуты три. Потом Филипп долго пил кофе, грея о большую кружку озябшие руки. Он думал свои тяжелые, как жернова, думы и совсем забыл, что собирался позвонить Александре.

Андрей Победоносцев сидел за громадным, красного дерева столом в кабинете продюсера общественно-политического вещания первого канала, ожидая, когда Илья — так запросто он называл теперь этого великого человека — закончит разговор по телефону.

Кабинет был шикарный, только что евроотремонтированный, и очень напоминал хозяина.

Вообще Андрей придерживался теории, что кабинеты гораздо больше похожи на своих хозяев, чем, например, автомобили или собаки. Про собак ему рассказывала бывшая жена. У нее была какая-то очередная слюнявая мечта: когда у них появятся дети, они купят им здорового доброго пса, и он будет катать их зимой на санках.

Вот, черт побери, запомнилась же ему эта глупость и до сих пор лезет в голову, хотя в его голове не может и не должно быть места ни для каких глупостей. Андрей даже опасливо глянул на великого человека, развалившегося в кресле по ту сторону громадного стола, как будто он мог подслушать крамольные Андреевы мысли. Но великий человек многозначительно кивал и иногда одобрительно похохатывал в трубку, не обращая внимания на Андрея.

Андрей поправил безупречную складку на брюках и переложил слева направо тяжелую кожаную папку, с которой никогда теперь не расставался.

Викин подарок.

Илья Цветков позвонил ему сегодня утром на мобильный и предложил встретиться после обеда. Позвонил сам, даже не через секретаршу. Это была неслыханная и невиданная милость, о которой Андрей еще месяц назад не смел и мечтать.

— Ну и что? — потягиваясь среди алых шелковых простыней, спросила Вика, когда, совершенно ошеломленный, он положил трубку и сказал ей, кто звонил. Поду-умаешь! Привыкай, дорогой. Теперь они будут с тобой считаться.

— Почему? — тупо спросил Андрей.

— Потому, что ты теперь со мной, — нараспев произнесла Вика и, перекатившись на необъятной кровати, игриво ущипнула его за живот. Ему было больно, но он стерпел. — Потому, что теперь они все будут делать то, что нужно тебе, понимаешь? Ты думаешь, этот Цветков, который в АПН три рубля зарплаты получал, не дорожит своим местом, где ему со всех сторон текут в карманы ручьи твердоконвертируемой валюты? А вывел его в люди мой папанька, облагодетельствовал, можно сказать. Так что привыкай, Андрей Николаич. Не всем так везет, как тебе…

Конечно, после этого ему пришлось долго и старательно заниматься с ней любовью, как бы в порыве чувств. Он уже научился виртуозно симулировать порывы, когда этого требовал неровный Викин темперамент. Сегодня утром ей хотелось, чтобы все было быстро и грубо, и как бы насильно, словно она монахиня, которую дикари-индейцы заманили в пампасы под тем предлогом, что они жаждут быть обращенными в христианство.

Но ради одного звонка от Ильи Цветкова Андрей согласился бы на все, что угодно, не только на такое в общем-то довольно приятное занятие, как удовлетворение чувственных Викиных фантазий.

Впрочем, фантазии были не так чтоб очень… Средненькие были фантазии, это Андрей уже давно понял. Потом, попозже, нужно будет дать ей понять, что он все же не электроаппарат для сексуальных развлечений, который он однажды увидел в московском секс-шопе.

При воспоминании об аппарате столичный и, конечно же, очень раскованный — никто не посмеет в этом усомниться! — журналист Андрей Победоносцев покраснел неровным морковным цветом, торопливо распахнул папку и стал быстро перебирать какие-то никому в данный момент не нужные бумажки.

Вот так с ней всегда, с этой раскованностью. Стараешься, стараешься, да и попадешь впросак. Как недавно в стриптиз-баре. Засунул красотке в трусики бумажку. Все вроде правильно. Но красотка почему-то взглянула на него как на заразного, и вся тусовка потом пялилась на него, будто он вырядился в пиджак из магазина «Весна».

Только после третьей рюмки мужики, пригласившие его на стриптиз, сжалились и объяснили, в чем дело. Не могли сказать заранее, сволочи!.. Оказалось, что это стриптиз-бар такого уровня, где на засунутую им в прозрачные трусики аппетитно-новенькую зеленую бумажку можно купить разве что зубочистку, а девушки получают «чаевые» не в общем зале, а в «отдельных кабинетах».

Поди разберись, а ошибок, да еще таких грубых, тусовка не прощает…

Ах, как Андрей ненавидел эту тусовку! Всю целиком. Из этой тусовки он никого не знал настолько хорошо, чтобы ненавидеть именно этого человека. Он ненавидел их всех — неистово, яростно, безоглядно… Их — закормленных, устроенных, крепко вцепившихся в жирный кусок. Не то что остальные олухи. Некоторым эти куски перешли по наследству. Другие на них женились. Третьи, добывая их, в буквальном и переносном смысле закладывали душу дьяволу.

Они имели все, о чем Андрей только еще мечтал: замки в Ницце и дачи в Рублево-Успенском, джипы, любых, самых недоступных девок, яхты, виллы, конюшни и личные самолеты… И наплевать им на несправедливое устройство мира. Мир устроен ими и для них.

Вся остальная шваль, живущая на так называемые зарплаты и пенсии кстати, никто не знает, что это такое? — и мечтающая купить к Новому году детям по шоколадке, существовала постольку, поскольку деньги, собиравшиеся в нескольких, всем известных карманах, все-таки кто-то должен был реально делать.

И — до ночных кошмаров, до дрожи в руках, до ломоты в искусственных голливудских зубах — Андрей Победоносцев мечтал стать одним из них. Тем, кого он так яростно ненавидел, — ведь они уже обскакали его, им теперь только вверх и вперед, а ему еще карабкаться, лезть, ползти, сбрасывая в пропасть слабых и зазевавшихся…

— Андрюш, проснись! — пророкотал голос положившего трубку Ильи Цветкова. — Утомился?

— Да нет, все в порядке, — торопливо выныривая из своих мыслей, отозвался Андрей.

Зря он так размечтался, да еще в кабинете большого начальника. Кто знает, что там у него на физиономии отражалось?

— ВэГэ звонил, — многозначительно пояснил Цветков, называя самого большого телевизионного начальника всем известной корпоративной кличкой и тем самым как бы приближая Андрея к себе. Возможность произносить эти инициалы с видом некоей причастности к «самым верхам» дорогого стоила, и Андрей это оценил. Пожалуй, Вика права. — им теперь действительно придется с ним считаться.

— Так вот, Андрюш… — Илья постучал по столу немыслимой красоты зажигалкой. — Ты что думаешь про свой эфир?

— А что? — насторожился Андрей. А вдруг они вовсе и не собираются с ним считаться, а, наоборот, решили подложить свинью? Так сказать, испытать на прочность новоиспеченного тестя — прикроет или нет?

— Ты уже готовишь первую программу или еще нет?

— Ну, снимать еще не снимаю, и штат пока не утвержден… Да в чем дело-то?

— Я поговорил тут с Кириллом, — так звали генерального продюсера, который, по слухам, ничего не решал, — этакий свадебный генерал, прикрывающий собой какую-то сверхсекретную личность, реально управляющую первым каналом, — и мы решили: в январскую сетку ставим тебя на место Вешнепольского.

— Что?.. — переспросил ошарашенный Андрей. — Что?!

Ничего подобного он не ожидал.

Программа Ивана Вешнепольского была самой популярной политической программой на первом канале, и выходила она по выходным, в самое что ни на есть лучшее время — после вечерних «Новостей». В отличие от многочисленных однодневок, она жила уже больше двух лет — срок для политической программы не просто большой, а грандиозный. Иван Вешнепольский, сгинувший несколько недель назад где-то на Кавказе, был как бы символом первого канала, неподкупным — по крайней мере, с виду, ибо ни в чью неподкупность Андрей Победоносцев не верил, — компетентным, знающим, вызывающим безусловное, стопроцентное доверие зрителей. И он, Андрей Победоносцев, всего несколько месяцев читавший в эфире «Новости», может занять его место? Место всесильного, непобедимого, знаменитого Ивана?

— Я не очень понимаю… — начал Андрей, лихорадочно соображая, как именно ему следует реагировать на сообщение Цветкова. — А если Иван к тому времени отыщется?

— Не отыщется, — мрачно сказал Цветков.

— Почему? — глупо спросил Андрей.

— Потому, — ответил Цветков. — Н-да… Может, кофе выпьешь?

— Спасибо… — пробормотал Андрей, и Цветков, оттягивая момент объяснения, вызвал секретаршу.

— Кофе, — приказал он. — Моих сигарет и бутербродов, что ли. Ты с чем ешь? С колбасой, с рыбой?

— Все равно, — отозвался Андрей, понимая, что это вопрос «для плезиру». Он еще не дорос до того, чтобы заказывать бутерброды секретарше продюсера общественно-политического вещания.

Пока ждали кофе, Илья Цветков зачем-то внимательно изучал старую сетку вещания, а Андрей нервно курил.

Что-то здесь было не так. Если поставить на место программы Вешнепольского любую другую — например, из жизни слонов или о корейском фольклоре, — она моментально обретет невиданную популярность, просто в силу инерции зрительского мышления. Все давно привыкли включать телевизор именно в это время и именно на первой кнопке. Для Андрея возможность выхода вместо программы Вешнепольского — это даже не миллион по трамвайному билету. Это как если бы вдруг обнаружилось, что он побочный сын султана Брунея и папа перед смертью завещал ему алмазные копи и несколько нефтяных скважин…

Так не бывает. Таких предложений не делают просто так, даже если ты зять… своего тестя. Конечно, тесть — это немало, но тут есть что-то еще, это точно.

Что же?

И Андрею вдруг стало страшно. Так страшно ему было только раз в жизни на катке. Его били одноклассники, и в какой-то момент он понял, что они забьют его насмерть. На счастье, пришел пьяный сторож с берданкой и разогнал их, но ужас, разлившийся в животе, собачий, нутряной страх, заполнивший все его существо, и обреченность, невозможность ничего изменить — ему с ними не справиться, остается лишь покорно ждать смерти — он запомнил до мельчайших оттенков. На всю жизнь. Ему никогда не отделаться от страшного воспоминания… Ни-когда…

— Ладно, Андрей, — сказал Илья Цветков, мешая в чашке сахар. — Скажем так: Вешнепольский пропал в очень подходящий момент. Ну, так совпало, понимаешь? Когда-нибудь он, конечно, найдется. Вешнепольский — не иголка в стоге сена и даже не собственный корреспондент НТВ. Он — фигура, а все фигуры рано или поздно возвращаются на свои места. Н-да…

Андрей затравленно смотрел на Цветкова, и ему казалось, что сейчас его будут убивать, как тогда на катке. Он чувствовал: Цветков произнесет еще две фразы, и деваться ему, Андрею Победоносцеву, будет некуда. Он влип — так, со всего маху, влипает в варенье жадная глупая оса, желающая в один присест наесться сладкого на всю жизнь. Она наедается, конечно. Но оставшаяся жизнь ее становится смехотворно короткой…

— Ты меня слушаешь? — спросил Цветков. — Ну так, значит. В своем первом эфире, сразу после Нового года, ты расскажешь зрителям, что мы решили продолжить дело принципиального и честного журналиста Ивана Вешнепольского. И потому начинаем новую программу. В этой программе мы будем так же объективно и глубоко, как Ваня, рассказывать, образно говоря, о «делах наших скорбных». А для начала мы покажем фильм, который Иван сделал накануне своего исчезновения и за который, мы уверены, он и поплатился. Понимаешь?

— Пока да, — согласился Андрей, неотрывно, словно загипнотизированный, глядя на ложку, которой Цветков зачем-то продолжал крутить в чашке.

— Потом ты поклянешься довести до победного конца расследование об исчезновении Ивана. Вот, собственно, и все. Дальше будешь просто время от времени клясться в любви к нему или что-то в этом роде…

Андрей Победоносцев, талантливый журналист и восходящая звезда первого канала, ничего не понял.

— Ну и что? — спросил он осторожно. — Для чего это все?

Цветков швырнул ложку и воззрился на Победоносцева.

— Ты что, ни х… не понял, что ли? — как-то даже весело спросил он. А? Это было обидно.

— Да все я понял, — злясь и от злости обретая уверенность в себе, отрубил Андрей. — А можно посмотреть этот фильм, который Вешнеполь-ский снимал?

Цветков довольно долго разглядывал Андрея, и невозможно было понять, что он хотел высмотреть на его лице. Андрей даже взмок немного под этим взглядом.

— Этого фильма нет и никогда не было, Андрюша, — сказал Цветков ласково. — Ты его сделаешь и поставишь в эфир. Ну? Понял, что ли?

Вешнепольского убрали, чтобы его именем подготовить небольшой общенациональный скандал. Результатом его должна была стать громкая отставка очень популярного в народе вице-премьера по делам национальностей. А уж дальше, после отставки, либо «Матросская тишина», либо место посла в теплой стране с берущим за душу названием «Тринидад и Тобаго». В «верхах» еще окончательно не решили.

Очевидно, Вешнепольский отказался копать под вице-премьера, молодого энергичного мужика, с которым, по слухам, дружил, а может, ему и не предлагали. Вице-премьер, активно Занимавшийся миротворчеством, с разгону почти что затушил тлеющий в течение многих лет военный пожар. И просчитался.

Окончание войны вовсе не входило в планы экспортеров и импортеров оружия и марихуаны.

Все войны в истории человечества — может, за исключением тех, что велись за теплую и сухую пещеру, — приносили баснословные доходы тем, кто умел на них зарабатывать. В разные эпохи они велись под разными лозунгами — то крест, необходимый, чтобы обратить неверных в истинную Христову веру, то изгнание самозванцев, то чистота арийской расы… Война, пожалуй, самый доходный бизнес, куда там наркотикам и нефти…

Резвый вице-премьер, искренне считавший, что войну можно и нужно остановить, встал кому-то поперек горла. Еще одно усилие — и процесс было бы не остановить. «Процесс пошел», как говаривал самый первый президент одной шестой части суши. Поэтому следовало быстро и ловко подготовить общественное мнение к отставке вице-премьера, а уж дальше — перечисленные выше варианты. По усмотрению «верхов». Вешнепольскому доверяло процентов семьдесят россиян. Вице-премьера он наверняка не стал бы топить, а, наоборот, бросился бы спасать, и неизвестно, что бы из этого вышло.

Вешнепольского убрали, компромат на вице-премьера приготовили, выбрали время и человека, который всю эту чернуху бухнет в эфир.

За утопление вице-премьера в эфире полагались такие деньги, какие Андрею Победоносцеву не могли и присниться. Деньги переводились прямиком на счет в швейцарском банке. Все солидно, как у больших.

— Ну теперь-то понял? — спросил Цветков со страдающей миной. Называть вещи своими именами ему было непривычно и неприятно. «Господи, навязали на мою голову еще и этого козла, — тоскливо думал продюсер общественно-политического вещания. — Цацкайся теперь с ним, разобъясняй очевидное, бери грех на душу…»

Бледный до зелени Андрей Победоносцев раздражал Цветкова.

«Думал небось, деньги тут просто так на всех сыплются, — распаляя себя, молча скрежетал продюсер. — Думал, к Вике в кроватку прыгнул, и все дела. Нет, дорогой, давай поработай продажной шлюхой, которую за деньги всякий купить может, ты же не Ванька Вешнепольский, ты же хлипкая, скользкая гусеница. Вон потный весь. Наверное, в сортир захотелось».

— Андрей, я понимаю, конечно, что все это для тебя несколько… неожиданно, — продолжал Цветков сердечно. — Но такова жизнь и таков мир, в котором мы живем. А ты теперь человек свой, доверенный. И поверь мне, старому и опытному волку, это немало. Со всеми подряд я, естественно, такие вопросы не обсуждаю. Материалы, из которых ты слепишь фильм про вице-премьера, я тебе поближе к делу покажу. Сейчас у меня их просто нет, — зачем-то соврал он — все давно было готово. — Нужно только сделать так, чтобы народ поверил, что это действительно фильм Вешнепольского. Ну, текст там, и все такое. Кто-нибудь из твоих гавриков напишет?

— Надо подумать, — постепенно выходя из транса, сказал Андрей. — Надо подумать хорошенько…

— Ну, подумай, подумай, — разрешил Цветков, испытывая жгучее желание швырнуть в своего собеседника чашкой с остывшим кофе. — Созвонимся тогда…

Андрей не сразу понял, что его выставляют. А когда понял, обрадовался чуть не до слез.

— Вике привет, — сказал Цветков ему в спину.

Победоносцев оглянулся. Илья сидел в кресле, по-прежнему развалясь, и в глазах у него была непонятная чернота. А в вальяжной позе привиделась Андрею расслабленность только что пообедавшей кобры.

«Это он меня схавал, — с опозданием понял он. — ам — и нет меня…»

— Спасибо, — поблагодарил Андрей. — Обязательно передам.

— И скажи, что мы нормально поговорили, — все еще не выпуская жертву из своих когтей, добавил Цветков, наслаждаясь видом трясущегося лица, несколько минут назад еще очень даже гладкого и самодовольного. — А то она волновалась. Хотя я сам буду ей звонить, так что…

И он махнул рукой, отпуская Андрея на волю.

— Почему ты орешь как бешеный, я не понимаю! — Вика осторожно накладывала краску на дивной красоты ресницы. Время от времени она опускала руку с изящно изогнутой щеточкой и вглядывалась в свое отражение, становившееся с каждой минутой все совершеннее и совершеннее. Андрей метался по спальне, время от времени возникая и пропадая в зеркале, перед которым сидела Вика. Чего ты так испугался, дурочка?

Андрей заскрежетал зубами.

Дурочка! Это невыносимо.

— Ты же все заранее знала! — заревел он. — И не предупредила! И не спросила у меня, хочу ли я ввязываться во все это дерьмо! Ведь сейчас я уже не могу отказаться!

— Не можешь, — с удовольствием подтвердила Вика, завинчивая тоненькую трубочку с тушью: очевидно, совершенство наконец-то было достигнуто. — А зачем тебе отказываться? Илюха сказал, сколько бабок за это положено?

— Я жить хочу, — почти застонал Андрей Победоносцев. — На эти бабки, конечно, можно устроить грандиозные похороны, но я-то хочу еще пожить!

— Поживе-ешь! — пообещала Вика. — Поживешь, мой зайчик. Кому ты нужен? Ты же не Ванька, которого все боялись, правда? Или в Набережных Челнах все до сих пор думают, что политику на первом канале делают чистые душой работники пера и телекамеры?

Андрей вдруг перестал метаться и замер, во все глаза глядя на Вику.

— Набережные Челны-то тут при чем? — спросил он хрипло.

— При том, — ответила Вика, осматривая себя в зеркале. Осторожным пальчиком она нежно провела по своей щеке. — Тебе обратно захотелось, подальше от тягот московской жизни? Поздно, дурочка ты моя… ты же еще утром хотел карьеру делать. Или передумал?

Андрей молчал. Вика подула на пальчик и повернулась к нему.

— Привыкай, мой милый, нас с тобой ждут большие дела. Что Вешнепольский? Вешнепольский — это только начало. А поначалу всегда страшно. Ты еще выйдешь не только в генеральные продюсеры, но и в председатели совета директоров, Андрюша. С моей помощью, разумеется. И никто тебя не убьет. Этот вице-премьер — из молодых, да ранних — за своей спиной никого особенно не имеет, так что успокойся, пожалуйста. А как, ты думал, делаются деньги на политическом телевидении? Только так. Тебе кого-то «заказывают», ты его топишь и получаешь свои проценты. Даже не обязательно знать, от кого. Зато как приятно — того сняли, этого убрали, а ты смотришь и знаешь, что твоими руками все сделано…

Андрей схватился за голову и тут же опустил руки: Вика смотрела на него очень внимательно, как только что на кисточку для ресниц.

— И не надо меня разочаровывать, Победоносцев, — проговорила она неожиданно жестко. — Мы еще только начинаем. Я понимаю, конечно, ты со своей коровой привык мочалку жевать да голодными глазами на чужие «Мерседесы» пялиться. Отвыкай. Если хочешь чего-нибудь добиться, действовать надо! Знаешь, как мне трудно было своих убедить, что ты все сделаешь в лучшем виде? А не убедила бы — и денежки мимо носа тю-тю… Понял, зайчик?