Однако профессионализм и умение работать не сможет отнять у нее даже Вика Терехина. Пусть муж предал ее, пусть программа, в которой она работала, перестала в ней нуждаться, но ведь то, что она знает и умеет, осталось с ней!

Эта неожиданная мысль как-то приободрила ее.

Раздумывая над тем, что вдруг пришло ей в голову, и спасаясь от непрерывных телефонных звонков Лады и Маши, Александра собралась и под вечер вышла на улицу, доплелась до метро, проехала несколько станции и вышла где-то, как впоследствии оказалось, на «Маяковской». Она немного постояла на Тверской, соображая, куда бы пойти, вверх или вниз, и пошла вниз, к Пушкинской площади.

Вспоминая потом этот вечер, Александра не могла понять, какая сила привела ее именно на это место и именно в это время.

Почему она не уехала на метро в другую сторону или не пошла вместо Пушкинской к Белорусскому вокзалу? Почему около булочной у нее развязался шнурок на ботинке и она довольно долго завязывала его, перегнувшись через толстый пуховик, собравшийся на животе складками? Почему пережидала, пока какой-то отчаянно сигналивший идиот выберется из переулка возле Театра Станиславского на Тверскую, — тоже довольно долго?

Александра не была суеверна и религиозна тоже не была, но мистика происшедшего всю жизнь потом занимала ее и заставляла верить в то, что провидение существует.

Она очень устала в толпе и, добравшись до перехода под Пушкинской площадью, решила поехать домой. Спускаясь по мокрым ступенькам, Александра поскользнулась и ухватилась за куртку какого-то мужчины, поднимавшегося ей навстречу.

— Добрый вечер! — весело сказал мужчина. — Вы меня не помните? Меня зовут Филипп Бовэ, мы встречались на какой-то вечеринке около месяца назад.

— Д-да, — отозвалась Александра с некоторой запинкой. — Помню…

Она тогда ждала Андрея, а он все не ехал и не ехал, и Вика суетилась вокруг с какой-то своей подругой, а потом они танцевали, и все в ее жизни было превосходно…

— Да-да, — повторила Александра, захлебываясь в этих воспоминаниях, и, чтобы окончательно не утонуть в них, быстро сказала: — У вас русская бабушка.

— Совершенно точно, — подтвердил Филипп. Что-то с ней случилось, решил он. Человек не может так разительно измениться за короткое время.

Переступив ногами в скользких ботинках, Александра случайно взглянула ему в лицо: никакого любопытства, только сдержанное сочувствие и, пожалуй… тревога?

У нее в голове как будто щелкнуло. Как будто хозяин дома вернулся после долгого отсутствия и, войдя, первым делом зажег свет, потом огляделся и замер в недоумении — вроде все как всегда, но появилось что-то новое. А может, ему только кажется?..

— Филипп, вы женаты? — спросила Александра совершенно бездумно.

— Нет, — ответил он, слегка удивленный. — Почему вы спрашиваете?

— Тогда вам просто необходимо срочно жениться на мне, — сказала Александра. — Понимаете?

— Нет, не понимаю, — искренне ответил Филипп. — Может, объясните?

Он оглянулся по сторонам. На ступеньках московского метро в час пик разговаривать было трудно.

— Хотите есть? — спросил он, почему-то твердо уверенный, что она голодная. Во-первых, голодная, а во-вторых, сумасшедшая. — Пойдемте поедим где-нибудь. И поговорим.

— О чем? — пролепетала Александра — ей стало страшно.

— О женитьбе, — невозмутимо ответил Филипп Бовэ. — Мне не каждый день делают предложение. Да еще на улице. Разве это не стоит обсудить?

— Так что для вас в этом — прямой резон, — проговорила она с улыбкой дельца-пройдохи, заключающего квартирную сделку со старушкой божьим одуванчиком. Ей было так стыдно, что волосы на шее противно встали дыбом. — Вам не придется платить за квартиру и… пользоваться услугами проституток….

— Вместо проституток, как я понимаю, вы предлагаете себя, — холодно проговорил Филипп. — Я не ошибаюсь?

Она взглянула на него и, дивясь собственному мужеству, кивнула. Ему показалось, что через секунду она умрет от разрыва сердца.

Александра смотрела в окно, на церквушку и театр «Ленком», у которого уже начался вечерний съезд машин. Все парковались, сигналили и ругались, и в узкой улочке в обе стороны давно и безнадежно змеилась чудовищная пробка. Светофор дисциплинированно переключался с красного на зеленый, но все его усилия были тщетны — с места никто не двигался.

Почему-то Александре показалось, что в этой безнадежной пробке сосредоточилась вся тоска, какая только существует в природе, и безысходность, и невозможность спасения — окружающий мир не пускает ни влево, ни вправо, ни вперед, ни назад…

Какой-то резкий звук заставил ее вздрогнуть. Она с изумлением взглянула на мужчину, сидящего напротив, — она совсем о нем забыла.

Филипп хмуро вернул на место упавший стакан.

Угораздило же его влипнуть в историю с этой полоумной девицей, осатаневшей от жизненных катастроф настолько, что она решилась предложить себя совершенно незнакомому человеку! И можно ли ей верить? Впрочем, он же сам слышал тот разговор на кухне — ее, теперь уже бывшего, мужа и этой теледивы. Разговор совершенно недвусмысленный. Он даже вспомнил острое чувство брезгливости, охватившее его в темной передней, и сочувственной жалости к Александре. Филиппу всегда были отвратительны карьеры, сделанные в женских постелях. Как правило, очень ненадежные, они требовали постоянных усилий именно в этом, постельном направлении…

— Почему я? — спросил он у Александры, которая таращилась в свою пустую тарелку, и с удивлением осознал, что ее ответ ему не безразличен.

Почему для осуществления своего дикого плана она выбрала именно его? Не кого-нибудь из близких, кто понял бы ее, поддержал и… отговорил?

Она улыбнулась тарелке пристыженной, дрожащей улыбкой и забормотала, не поднимая глаз:

— Видите ли, вы приехали в Москву… издалека и надолго. Вам нужно где-то жить, что-то есть и с кем-то спать… — На этом патетическом месте она покраснела. — Мы с вами можем… сотрудничать вполне взаимовыгодно…

— Да уж! — не удержался Филипп.

— Ну вот… Вам не нужно будет за все это платить — ведь, как я поняла, денег у вас не слишком много, а у меня будет временный муж, которого при случае я смогу предъявить Вике в доказательство того, что… Андрей может чувствовать себя вполне свободно…

— Ерунда какая! — беспомощно сказал Филипп. — Ну просто редкостная ересь!

— Да нет же, — возразила Александра, стараясь говорить как можно убедительнее. Внутри у нее все тряслось, и даже мелькнула мысль отпроситься в туалет, а потом, от греха подальше, сбежать. Но, с другой стороны, он ведь еще не отказался…

— Именно так! — с досадой перебил Филипп. — Вы ведь совсем меня не знаете. Я могу оказаться кем угодно — извращением, алкоголиком, болезным…

— Больным, — машинально поправила Александра.

Вообще в этот вечер он говорил намного хуже, чем тогда, в гостях, хотя, по идее, должно было быть наоборот — все-таки почти месяц он провел в языковой среде, как это называется в учебниках. Но он говорил плохо, с акцентом, все время сбиваясь на английский, но какой-то такой, которого Александра почти не понимала.

— 0'кей, пусть будет «больным», — согласил-ся он с тихим бешенством. Я — чужой. Совсем чужой для вас. Неужели у вас нет никого… поближе? Кого бы вы знали? Кто смог бы объяснить вам весь чудовищность того, что вы придумали?

— Всю чудовищность, — опять поправила его Александра. — Всю, а не весь… Мой самый близкий и самый хороший друг попал на Кавказе в плен. Как раз на следующий день после того, что случилось. Да и вряд ли он смог бы жениться на мне… Он любит мою лучшую подругу Машу. Правда, он мог бы взять меня на работу, хотя… хотя я не уверена, что пошла бы к нему, — добавила она, вдруг задумавшись. — У нас очень сложный мир, и портить Ивану карьеру я, конечно, не стала бы…

— Конечно, — согласился Филипп. Кое-что о ней он уже знал — сам понял, без ее объяснений.

— Понимаете, Филипп, — продолжала она, рисуя вилкой в тарелке какие-то узоры; вилка дрожала и мерно постукивала о фарфор, — сама по себе я никому не нужна. У меня нет родных, да дело даже не в этом… Я предлагаю вам сделку. На этот год, что вы пробудете в Москве. Я же не совсем ненормальная, я понимаю, как все это дико, неприглядно и… бессовестно. Но я уверена, что вам эта сделка тоже будет некоторым образом выгодна…

— Некоторым образом, — согласился Филипп, не зная, что и думать. Более или менее.

— Ну вот, видите! — воскликнула Александра с облегчением, как будто он был новым корреспондентом, который после долгих мучений наконец-то написал читабельный текст. — Мы заранее обговорим все условия. Я не буду вам мешать, Филипп. Совсем не буду. И, если вам противно, вы, конечно, вовсе не должны будете спать со мной…

Она не сомневалась, что в основном его пугает именно перспектива делить с ней постель. Ведь все остальное было вполне приемлемо и ничем ему не грозило. Получил бы бесплатную кухарку и домработницу, вот и все. Зря она ляпнула про постель. Конечно, он перетрусил. Любой бы на его месте перетрусил. Вот счастье-то какое — переспать с Александрой Потаповой!

— 0'кей, — сказал Филипп с какой-то странной, неопределимой интонацией. — Позвольте мне подумать, Алекс. Скажите мне номер вашего телефона.

Он записал телефон, держа ручку в левой руке, и спрятал записную книжку.

— Как же так, — сказал он вдруг и улыбнулся, впервые за вечер, — я ведь ниже вас ростом? Что мы будем с этим делать?

Через два дня он позвонил и официальным тоном заявил, что принимает предложение.

— И не мечтайте, что мы будем жить как соседи, — холодно добавил он напоследок. — Мы будем жить как муж и жена. Или никак.

— Ну, ты, Потапова, дура… Знала я, конечно, что ты малость с приветом, но не думала, что все так далеко зашло…

— Заткнись, Ладка, — приказала Маша. — Она уже приняла решение, так что все разговоры теперь — просто сотрясение воздуха. Только почему ты с нами-то не посоветовалась?

Лада с грохотом переставляла на кухне какую-то посуду.

— Да чего ей с нами советоваться? — заорала она оттуда. — Она все лучше всех знает. Один муж уже отбыл в неизвестном направлении, чудом ноги унесли, теперь будем выращивать второго. Вот это хорошо, вот это дело! Нет бы на ра-,боту устроиться, а она…

— Нет, правда, Сань, чего ты с нами-то не поговорила? — тихо спросила Маша. — Боялась, что отговорим?

Александра сидела на диване, уныло глядя в сторону. Теперь вся затея с замужеством представлялась ей чудовищной нелепостью. А ведь еще полдня назад все казалось таким логичным…

— А если он тебя, козу драную, убьет через три дня? — продолжала бушевать Ладка. — А?! Ты ж ни черта его не знаешь! Иностранец какой-то, да еще у Вики Терехиной в гостях взятый… Нет, Потапова, тебя лечить надо. Мань, что там у вас в аптеке есть для психов? Давай вези, будем Потапову пользовать, так дальше жить невозможно. Ну что ты придумала, убогая? Ну куда тебя несет?!

— Ладка, не ори, — попросила Маша устало. У нее вообще был очень усталый и какой-то неряшливый вид, будто она целый день таскала мешки с углем. Александре она не нравилась. Об Иване по-прежнему не было ни слуху ни духу.

— Ори не ори — поезд ушел… — сказала Лада и, судя по артиллерийскому грохоту, швырнула на плиту чайник. Через секунду она появилась в дверях, сердитая и взъерошенная. Уперев руки в боки, она двинулась к Александре, и та поняла, что пощады не будет.

Лада не любила просто так расставаться со своим гневом. Ей обязательно нужны были жертвы и разрушения, сопровождавшие, как правило, ее ураганные эмоции.

— Нет, ты мне скажи, Санька, как это в голову тебе пришло — сватать за себя чужого мужика неизвестной науке национальности, да еще в кафешке возле метро? — подступая ближе, снова начала она. — Чего ты морду-то воротишь? Или я не понимаю ничего? Или я не твоя подруга жизни?

— Ты моя подруга жизни, — с готовностью подтвердила Александра. Только не наступай на меня своим бюстом, я тебя умоляю. И какая разница, где я его сватала. Если б не возле метро, то это лучше или хуже?

— Пошла в задницу со своей журналистской демагогией!

— Лада!

— Мань, если ты не можешь слушать, выйди в коридор и постой там.

— Это моя идея — насчет Сашкиного замужества, поэтому в коридор я не пойду, — сказала Маша. — А если ты будешь непрерывно ругаться, мы тебе кляп вставим в одно место, и я даже знаю в какое.

Лада от возмущения потеряла дар речи.

Фыркнув, она повалилась в кресло, схватила со столика какой-то журнал трехмесячной давности и с мстительным видом начала его перелистывать.

— Ну, правда, Саш, расскажи, что за француз и почему ты за него замуж выходишь? — попросила Маша, закрывая глаза.

— Потому что ты мне велела, — буркнула Александра.

— Я велела вообще! — Я и выхожу «вообще», — сказала Александра, с жалостью рассматривая похудевшее Машино личико. — Он журналист, приехал книгу, что ли, писать. На год. Я с ним договорилась, что на этот год он становится моим мужем. Живет у меня, за жилье не платит, я за ним ухаживаю, стираю, готовлю, убираю. Потом он уезжает обратно, а я к этому времени, имея замужний статус, уже нахожу работу. Вика про меня забывает, и Победоносцев… тоже…

— Замечательно, — похвалила Маша, не открывая глаз. — Похоже на то, как мужик, чтобы отомстить барину, на воротах повесился.

— Вот именно, — сказала Лада из-за журнала. — Нормальные люди за фиктивные браки бешеные деньги получают, а наша предприимчивая, наоборот, все расходы на себя берет, А, предприимчивая?

— Это нужно мне, — мрачно сказала Александра. — Я не хочу ставить крест на своей работе. У меня еще вся жизнь впереди. Как вы не понимаете, это же совсем просто!

Она поднялась с дивана и, протиснувшись между Ладой и пианино, подошла к окну. Ей так хотелось, чтобы ее поняли. Но как им объяснить?.. Ведь все очень логично и… хорошо продумано.

— Мне наплевать на этого мужика, — четко сказала она. На улице снова шел дождь, капли тяжело стучали о жесть подоконника. — И на всех остальных, по правде говоря, тоже. Наверное, я больше никогда в жизни никому из них не смогу доверять. И не захочу. Но если для того, чтобы меня взяли обратно на работу, мне придется ухаживать за параличным — я буду ухаживать! И если мне придется еще раз умолять чужого человека жениться на мне, я, черт вас возьми, буду умолять! Я спать с ним буду, трусы его буду стирать, морду его каждый день созерцать — только ради того, что, может быть, у меня появится надежда когда-нибудь вернуться на работу. Ясно?

Подруги молчали, глядя на нее во все глаза.

— Я не знала, что ты такая… фанатичная, — выговорила наконец Маша. Ну совершенно вроде Ваньки. Он такой же придурок…

— Трусы ты, конечно, будешь стирать, в этом, как раз никто не сомневается. Трусы перестираешь, а работу не добудешь, и что? — спросила Лада и пристроила журнал домиком себе на голову. — Куда ты его потом денешь? А если от него невозможно будет отвязаться? И ты его что, пропишешь?

— Да нет, конечно, — сказала Александра. — Не пропишу. Я тебя хотела попросить, чтоб ты нашла кого-нибудь, кто понимает во всей этой юридической кухне — контракты, сроки, условия…

— Пропади ты пропадом! — Плюнула Лада. — Найду, конечно. А деньги на жизнь он тебе будет давать или ты ему?

— Об этом мы еще не договаривались, — пробормотала Александра.

— А между прочим, надо бы договориться, — подала голос Маша. — И так мы с Ладкой понять не можем, на что ты целый месяц живешь? Чужого мужика на шею сажать глупо.

— Моя шея сейчас никакого не выдержит, — улыбнувшись, проговорила Александра. — Ни своего, ни чужого. Так что хочешь не хочешь — придется обговаривать.

— Я дам тебе денег, — быстро сказала Лада. — И не выпендривайся ты, ради бога. У меня их полно. Васятка только и способен, что деньги давать, а больше он ни на что не годен. Надо же как-то использовать его высокие чувства. Давай хоть деньги его проживать, пока очередная революция не грянула.

— Без меня проживешь, — отозвалась Александра.

Баба Клава никогда ни у кого не брала в долг. Только давала. И Александре брать не разрешала.

— Ты нам его покажешь? — спросила Маша, но как-то через силу. Александре казалось, что она весь вечер разговаривает через силу. Может, потому и гроза оказалась такой непродолжительной. Маше явно было не до чужих проблем.

— Покажу, — пообещала Александра. — Ну что, девицы?

Маша молчала, а Ладка с силой махнула рукой.

— Женитесь, — сказала она с отвращением, — разводитесь, топитесь… Кроме того, как я понимаю, нам все равно ничего не изменить, если только сдать тебя в психушку…

— Правильно! — воскликнула Александра с подчеркнутым энтузиазмом и опрометью, чтоб ничего больше не слышать, бросилась на кухню, где чайник, судя по доносившимся звукам, давно уже намеревался убежать с плиты.

Когда она заварила кофе, внезапная и острая боль вдруг скрутила живот. Такое с ней часто теперь случалось.

Боль эта напоминала о том, как она сидела под столом в комнате «Новостей» и слушала разговор своего мужа с Викой, а потом стояла перед Михаландреичем, подписавшим ее заявление, а затем дожидалась в кресле очереди на аборт…

— Ты чего? — испуганно закричала Ладка, пришедшая за чашками. — Чего ты, Сашка?!

— Мне плохо, — выговорила Александра черными губами. — Очень плохо. Совсем…

Они ушли не скоро, вдоволь насуетившись над дрожавшей в ознобе Александрой.