– Я не знаю, Кирилл, – ответила она удивленно, – а что такое с этой собакой?

– Ты никогда не видела там собаку?

– Нет.

– Странно, – сказал он и улыбнулся ей, – будка есть, а собаки нет.

– Может, они только собираются купить собаку.

– Тебе теперь попадет от тетушки? – спросил он. – Я вел себя плохо?

– Все это ерунда, – ответила она бодро, – разберемся. Пойдем, вещи отнесем.

– Кофе пахнет. Или мне теперь не дадут?

– Дадут. Я… мы с тобой живем на втором этаже. Пойдем.

"Мы с тобой” прозвучало многообещающе, но несколько неуверенно.

Кирилл подумал о том, как ей должно быть неловко. Ему тоже было неловко, но сам перед собой он делал вид, что ничего особенного не происходит. Все нормально, все в порядке вещей, ему тридцать два года, это была его инициатива, он контролирует ситуацию, он привык принимать решения.

…При чем тут умение принимать решения? Какое это имеет значение? Он волнуется, как жених в первую брачную ночь, и ничего не может с собой поделать. Он полночи не спал, все думал, как это будет, даже в бассейн пошел не в полседьмого, а около шести, поняв, что лежать больше не может ни минуты.

Он изучал соседний дом, выпендривался перед тетей Ниной, обозревал образцово-показательные груди двоюродной сестрицы и все время думал, что эту ночь он проведет в одной постели с Настей Сотниковой.

Мрачно глядя куда-то в область ее попки, он поднялся следом за ней по темной лестнице с полированными прохладными перилами.

На втором этаже тоже был коридор, вазы с сухими цветами стояли прямо на полу.

– Зачем такая прорва сухих цветов? – вдруг спросил он с раздражением. – Это что, мавзолей?

Настя удивленно взглянула на него и открыла дверь, из которой в полумрак коридора обрушился солнечный свет. От того, что она так спокойна, он разозлился еще больше.

– Проходи.

Комната была большой, квадратной, и в ней отсутствовали сухие цветы. Зато обнаружились веселые лимонные шторы, громадный письменный стол – а на нем компьютер! – старомодный гардероб, стеклянная дверь на балкон и кровать. При виде этой кровати Кирилл Костромин быстро сунул в рот сигарету.

– Пепельницу дать? – насмешливо спросила Настя, как ему показалось, издалека.

У кровати были не ножки, а драконьи лапы, попиравшие старый ворсистый ковер. Чугунное массивное изголовье расползалось немыслимыми изгибами и собиралось в замысловатые узлы. Покрывало было бескрайним, как целина. Венчал все сооружение полог той же ткани, обшитый по краю упругой оборочкой с розовыми помпонами.

Это была не кровать. Это был гимн сексу.

Кирилл отвел глаза.

– Вещи можешь положить в гардероб.

– Какие вещи?

– Свои. У тебя есть что положить в гардероб? Он соображал с некоторым трудом:

– А… да.

– Ванная в коридоре. Я тебе потом покажу. Сережка, родители, тетя Александра и тетя Нина живут внизу. И еще Соня. Без Сони тетя Александра обойтись не может. Она ей даже ночью чай подает и лекарства. А здесь Света, Владик и… мы.

Мы. Это замечательно.

– Ты здесь ночевала, когда приезжала к бабушке?

– Конечно. Это лучшая комната на втором этаже. Бабушка объявила, что она моя, как только я родилась, и с тех пор никого в нее не пускала. Родители здесь жили, когда я маленькая была. Со мной, естественно. А потом я стала жить одна.

– Ты теперь переедешь в Петергоф? – спросил Кирилл и все-таки закурил.

– Конечно. У меня в городе совершенно ужасная коммуналка, на Владимирском. Ездить далеко, но в коммуналке я больше жить не стану.

Он вытащил из рюкзака идеальную стопку вещей и поместил на свободное место в гардеробе.

– Мне трудно говорить вам “ты”, – сказала Настя, поглядев на стопку мужских вещей в своем гардеробе, – очень трудно.

– Привыкнешь.

– Не знаю.

– Привыкнешь, – повторил он, потушил сигарету и неожиданно поцеловал ее в губы.

От его губ пахло табаком и мятой – “Орбит белоснежный”, знай наших! – щека, которой Настя коснулась щекой, оказалась чуть влажной и шершавой. Шея была широкой, сильной и загорелой, и грудь в распахнутом вороте льняной рубахи – тоже загорелой и слегка влажной.

И все это, чужое, незнакомо пахнущее, странное, двигалось рядом с ней, дышало и не давало трезво оценить ситуацию.

Господи, неужели она целуется с человеком, который спросил у нее на стоянке: “Когда в последний раз вы выключали фары?” – и с величественной холодностью вынул из багажника сверкающие “крокодилы”?!

Произошло какое-то движение, Настя открыла глаза и поняла, что он снял с нее очки. Ей нужно было немедленно сказать ему, чтобы он перестал, что она не может говорить ему “ты”, а уж целоваться тем более не может, она даже губы сложила, чтобы все это сказать, но как-то так получилось, что они опять целовались. Очень быстро она позабыла, что хотела ему сказать, обняла руками за шею и вздохнула легонько. Кожа вдруг стала болезненно чувствительной, как будто она слишком долго сидела на солнце. Она провела голой ногой по его ноге и замычала от удовольствия, чувствуя джинсовую шершавость. Он подхватил ее под попку, поднял, прижал к себе, не отрываясь, только теперь она была выше, держала в ладони его затылок и трогала подушечками пальцев густые светлые волосы у него на затылке.

Он откинул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были очень внимательные. Насте моментально стало стыдно.

– Ну что? – спросил он. – Теперь легче?

– Что легче? – Господи, хоть бы очки надеть, закрыться от него!

– Легче называть меня на “ты”?

– Не знаю.

– Все дело в твоей кровати, – сказал он серьезно, посмотрел на ее шею, повернул голову, словно примериваясь, и поцеловал, – в присутствии такой кровати думать ни о чем невозможно.

Настя моментально оскорбилась. Только что она мечтала, чтобы он отпустил ее и она могла бы спокойно подумать. Теперь, когда он готов был ее отпустить, ей стало обидно.

– А я думала, что все дело во мне, – пробормотала она и, взявшись за его руки, попыталась расцепить их, – я, наверное, ошибалась. Пусти меня, Кирилл.

Он встряхнул ее, как мешок с мукой, и не отпустил.

– Как ты думаешь, если мы запрем дверь и выйдем отсюда завтра утром, это будет очень неприлично? Или сойдет?

Красный цвет полыхнул и затопил ее.

– Ты что? – прошипела она. – С ума сошел?

– Конечно, сошел, – сказал он уверенно, – разве нормальный человек может вместо Дублина поехать в Петергоф искать убийцу бабушки? Разве нормальный человек станет…

– Перестань, – попросила она, – я не могу тебя слушать.

– Я сам себя не могу слушать, – признался он.

– Я тебя боюсь, – сказала Настя. Ей хотелось потрогать его волосы, и она осторожно потрогала.

– Я тебя тоже боюсь. – Он разжал руки, и она съехала по нему на пол.

Откинув легкую штору, он по-хозяйски открыл дверь и вышел на маленький круглый балкончик. Прямо перед ним была макушка голубой елки, и Кирилл осторожно подержался за нее рукой.

Нужно успокоиться. Ему тридцать два года, и он контролирует ситуацию.

Ничего не получалось.

– Когда приедут твои родители и… тетя Александра?

– К вечеру.

Он посмотрел на свою ладонь. На ней остался липкий след. Он понюхал – ладонь пахла смолой.

Он шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Ты мне потом покажешь фен? Ты мне просто скажи, где он лежит, и я посмотрю. Хорошо?

– Хорошо. Ты знаешь, – сказала она решительно, – мне кажется, я зря все это сочинила. А, Кирилл? Ну не может такого быть! Мы все любим друг друга, и бабушку все тоже очень любили, по-разному, но любили, даже Муся.

– Почему – даже?

– Ну, Муся же не родственница. И работает недавно.

– У тебя она тоже будет работать?

– Конечно. Я не смогу следить за таким доминой как следует. Может, она не три раза в неделю станет приходить, как к бабушке, а раз или два.

– Откуда у твоей бабушки были деньги? Дед ведь давно умер, правильно?

– Правильно. Его посадили в сорок девятом, выпустили в пятьдесят четвертом, и, по-моему, в пятьдесят шестом он умер.

– Она работала?

– Она работала, как все интеллигентные женщины при обеспеченных мужьях. Научным сотрудником в Русском музее. – Настя улыбнулась. – Она любила свою работу. Диссертацию защитила, статьи писала. Одна ее статья даже включена во французский путеводитель по Санкт-Петербургу. Она очень гордилась.

– На домработницу и машину никак не хватит, – сказал Кирилл задумчиво.

– Наверное, что-то осталось от деда. – Настя умоляюще посмотрела на него, как будто просила немедленно согласиться, что деньги остались от деда, и ее драгоценная бабушка просто тратила их.

– Насть, – спросил он нетерпеливо, – что это были за деньги, если их хватило на сорок пять лет? Нет, больше! Вряд ли он из тюрьмы вернулся на свою должность, правильно?

Она молча смотрела на него.

– Значит, с сорок девятого года она жила одна. Вернее, с детьми. И все сохранила.

– Что?

– Дом, книги, картины, драгоценности. Это ведь все осталось. На что она жила?

– Я не знаю. Мы никогда об этом не думали. Я помню, что, когда родители предлагали ей денег, она говорила, что ей хватает. Ну, и они перестали предлагать.

– А дед кем был?

– До войны главным инженером Волховстроя. В войну возводил какие-то переправы и понтоны. А после войны здесь, в Питере, электростанцию строил. Потом его посадили, и он, конечно, больше не работал.

Кирилл все нюхал ладонь, пахнущую молодым лесом.

Иногда его оставляли у бабушки до осени. У него болели уши, и школу он пропускал. Потом он стал придумывать про уши, и его все равно оставляли, потому что родителям было недосуг проверять. Братьев и сестер забирали, и они оставались с бабушкой вдвоем.

Бабушка с утра уходила на ферму и в огород, а он был один, совсем один в ее большом неухоженном доме! Господи, какое это было счастье! Он мог читать, мог петь, мог слоняться просто так, и никто не делал ему замечаний, что он болтается без дела, а в их семье “каждый имеет свой ряд обязанностей”. Этот “ряд обязанностей”, сказанный поучительным отцовским тоном, снился ему в отвратительных снах.

Он читал толстую растрепанную книгу с редкими картинками, почти ничего не понимал, но все равно читал, потому что мог читать в любое время, а не в “час, отведенный для чтения”. Потом оказалось, что это пьесы Островского, изданные в девятьсот четвертом году.

Приходила бабушка, приносила какое-нибудь лакомство – свежий белый калач или горстку ирисок с налипшими на них крошками и шелухой от семечек, и они пили чай, долго, со вкусом, и одинаково отдувались, и никуда не торопились, и молчали, потому что за лето до смерти уставали от разговоров. Потом он играл на щелястом холодном полу, катал грузовик, который бабушка одалживала у соседки, чьи внуки к тому времени давно уехали в город, дудел в деревянную дудку, пугая худого желтоглазого кота, укладывал в коробку пластмассового зайца с оторванной лапой. Заяц был совсем старенький, но он любил его, хотя братья и оторвали ему лапу, играя им в футбол.

И еще бабушка брала его в лес. Летом она не ходила в лес – ей не уйти было от дома, стирки, готовки на такую ораву детей, а осенью ходила и его брала с собой.

В лесу было просторно и тихо, слышно, как лист, падая, цепляется за ветки. Все было желтым и красным, и пахло остро и сладко – так, как сейчас от его ладони. Молодым лесом, близкими холодами, умирающими листьями, подмороженной травой. В траве стояли крепкие, как огурчики, холодные и плотные грибы. Корзинка тяжелела, и обратно ее всегда несла бабушка.

Иногда ему удавалось пробыть у нее месяц. Это было самым большим счастьем в его жизни. Она укладывала его спать под теплым боком громадной, как слон, печки, крестила, шептала что-то вроде “бедолажный ты мой, бедолажный”, и утро начиналось прекрасно – осенним солнцем, лежащим на полу, горячим молоком, пластмассовым зайцем, бабушкиными бодрыми тяжелыми шагами.

Потом она умерла.

И черт побери, он так и не купил ей синюю чашку, как у Клавдии Степановны!..

В его ладони оказались тонкие теплые пальцы, и он вдруг сильно сжал их.

– Ты что-то задумался, Кирилл.

– Да, – сказал он, – я задумался. Ты смотрела какие-нибудь бумаги?

– Бумаги в кабинете. – Она вытащила пальцы, как будто ей стало неприятно. – Я тебе потом покажу.