Однажды душной ночью, в конце сентября, Паскаль не мог уснуть. Он открыл окно; небо было черное, должно быть, вдали разбушевалась гроза, потому что слышались непрестанные раскаты грома. Он смутно различал темную массу платанов, которые при вспышках молнии на мгновение выделялись во мраке зеленоватыми пятнами. Душа его была полна глубокой тоски, он вновь мысленно переживал последние тяжелые дни, бесконечные ссоры, предательство, подозрения, которые донимали его все больше и больше. И вдруг он вздрогнул, вспомнив, что сегодня днем, после обеда, измученный жарой, он сбросил пиджак и Клотильда повесила его на гвоздик в гостиной. А в последнее время Паскаль дошел до того, что не расставался с ключом от большого шкафа и постоянно носил его с собой. Его объял ужас: что, если, нащупав ключ в кармане, Клотильда его украла! Он вскочил, обшарил пиджак, швырнул его обратно на стул. Ключа не было. И он ясно почувствовал, что именно в эту минуту его грабят. Пробило два часа: он не стал одеваться и, как был, в расстегнутой ночной рубашке, в туфлях на босу ногу, бросился в кабинет со свечой в руке и резко распахнул дверь.

– Ах! Так я и знал! – крикнул он. – Воровка! Убийца!

Он угадал. Клотильда находилась здесь, полуодетая, как и он, в полотняных ночных туфельках; короткая нижняя юбка едва доходила до колен, а сорочка не скрывала наготы плеч и рук. Из предосторожности она не захватила с собой свечи и ограничилась тем, что открыла ставни одного окна: с юга надвигалась гроза, и по небу, застланному тучами, непрерывно пробегали молнии, бросая в комнату синеватые фосфорические отсветы, и этого было достаточно, чтобы Клотильда могла осуществить свое намерение: огромный старый шкаф был раскрыт настежь, и она успела уже опустошить верхнюю полку, сбрасывая груды папок вниз, на длинный, стоявший посредине комнаты стол, где они скапливались в беспорядке. Опасаясь, что у нее не хватит времени сжечь бумаги, она торопливо увязывала их, чтобы спрятать, а затем переправить бабушке, но внезапно пламя свечи осветило ее всю; застигнутая врасплох, охваченная страхом, она приготовилась к борьбе.

– Ты меня обкрадываешь! Убиваешь меня! – повторял в ярости Паскаль.

Она продолжала держать в обнаженных руках одну из папок. Он хотел ее отнять. Но она прижимала папку к себе изо всех сил, сопротивляясь, горя желанием все уничтожить, не смущаясь и не раскаиваясь, – словно воительница, которая чувствует, что право на ее стороне. Тогда, ослепленный гневом, обезумевший, Паскаль бросился к ней, и между ними началась дикая борьба. Он грубо схватил ее, полунагую, и стиснул изо всех сил.

– Убей меня! – прошептала она. – Убей меня, а не то я все разорву в клочья!

Но он не выпускал ее, так сильно прижав к себе, что она еле дышала.

– Когда ребенок ворует, его наказывают!

Несколько капелек крови показались возле подмышки на нежной, шелковистой коже округлого плеча Клотильды. Внезапно Паскаль ощутил всю божественную прелесть ее трепещущего девственного тела, красоту стройных ног, точеных рук, тонкого стана, упругих маленьких грудей и тотчас отпустил ее, последним усилием вырвав папку.

– Черт побери! Ты сама поможешь мне поставить их наверх, на место. Иди сюда и прежде всего разложи их по порядку на столе. Слышишь!

– Да, учитель!

Она подошла ближе и стала ему помогать, укрощенная, подавленная этим мужским объятьем, которое как бы проникло в ее плоть. Свеча, горевшая высоким пламенем в темной ночи, освещала их; далекие раскаты грома не прекращались, и распахнутое прямо навстречу грозе окно, казалось, было объято пламенем.

V

С минуту Паскаль смотрел на груды папок, сброшенных как попало на длинный стол, посреди кабинета; несколько папок в синей обложке раскрылись, и из них вывалились всевозможные документы: письма, газетные вырезки, акты на гербовой бумаге, рукописные заметки.

Надо было восстановить порядок, и он уже стал проглядывать надписи, выведенные крупными буквами на обложках, но вдруг решительным жестом как бы стряхнул с себя овладевшее им мрачное раздумье. Повернувшись к Клотильде, которая стояла подле него в напряженном ожидании, безмолвная, бледная, он сказал:

– До сих пор я всегда запрещал тебе читать эти бумаги, и, знаю, ты меня слушалась. Я не решался, видишь ли… Но запрещал тебе не для того, чтобы ты росла в полном неведении, как другие девушки, ведь я сам рассказал тебе все как есть об отношениях мужчины и женщины, – это может оказать дурное влияние лишь на испорченные натуры… Но зачем было преждевременно посвящать тебя в страшную жизненную правду? И я пощадил тебя и не рассказал о нашей семье, которая повторяет историю других семейств, да и всего человечества: много плохого, много хорошего…

Он остановился и, казалось, укрепившись в принятом решении, продолжал спокойно, уверенно:

– Тебе двадцать пять лет, и ты должна все узнать… К тому же наше совместное существование становится невыносимым. Твоя причудливая фантазия уводит тебя далеко от действительности, ты сама живешь и меня заставляешь жить в каком-то кошмаре. Я же предпочитаю смотреть в глаза действительности, сколь бы отвратительна она ни была. Быть может, перенеся этот удар, ты станешь такой, какой должна стать рано или поздно… Мы вместе просмотрим и приведем в порядок эти дела, и, прочитав их, ты получишь страшный жизненный урок.

И так как она стояла по-прежнему не шевелясь, он добавил:

– Здесь недостаточно светло, зажги еще две свечи!

Ему хотелось яркого освещения, ослепительного солнечного света; даже трех свечей ему показалось мало, он пошел в спальню и принес оттуда два двухсвечных канделябра. Теперь горело семь свечей. Оба – и Паскаль и Клотильда – были полуодеты, Паскаль в рубашке с расстегнутым воротом, у Клотильды – обнажены грудь и руки, на левом плече кровоточащая царапина, – но они даже не видели друг друга. Пробило два часа, но ни он, ни она не замечали, что уже поздно, словно находились вне времени и пространства; горя желанием все узнать, они готовы были не ложиться до утра. За открытым окном гроза бушевала все сильнее и сильнее.

Никогда еще Клотильда не видела у Паскаля таких лихорадочно горящих глаз. Он переутомился за последние недели и, истерзанный душевно, бывал порой резок, вопреки всегдашней своей мягкости и доброте. Но, готовясь раскрыть горестные истины человеческого бытия, он, казалось, проникся бесконечной нежностью и братским состраданием к людям, и от всего его существа веяло таким великодушием и всепрощением, что это должно было оправдать в глазах девушки страшные факты, которые он собирался ей раскрыть. Да! У него хватит решимости, он скажет ей все, раз надо все сказать, для того чтобы все исцелить. Разве судьбы этих людей, затрагивавшие так близко их обоих, не являются доказательством неизбежной эволюции, высшим доводом в их споре? Такова жизнь, и ее надо прожить. Узнав всю правду, Клотильда, несомненно, выйдет из этого потрясения закаленной, полной терпимости и мужества.

– Тебя натравливают на меня, толкают на отвратительные поступки, а я хочу тебя вразумить, – начал он. – Когда ты все узнаешь, ты сможешь судить и действовать сама. Подойди сюда, почитай вместе со мной.

Она повиновалась. Ее все еще немного пугали эти папки, о которых бабушка говорила с таким гневом; вместе с тем в ней пробуждалось и росло любопытство. И хотя она была покорена, подавлена мужской властностью Паскаля, она еще не сдавалась. Но почему бы ей не выслушать его, не почитать вместе с ним? Разве у нее не останется права после чтения либо отказаться от него, либо перейти на его сторону? Она выжидала.

– Так как же, ты согласна?

– Да, учитель, согласна.

Он начал с того, что показал ей родословное древо Ругон-Маккаров. Обычно он не запирал его в шкаф, а держал в ящике письменного стола в своей комнате, откуда и принес сейчас, когда ходил за канделябрами. Уже более двадцати лет он заносил сюда краткие данные о рождениях и смертях, о браках и других наиболее важных событиях, касающихся их семьи, располагая все сведения в соответствии со своей теорией наследственности. На этот большой лист пожелтевшей бумаги с образовавшимися от времени сгибами был нанесен четкий рисунок символического древа; на его раскидистых, расходящихся в разные стороны ветвях распластались в пять рядов широкие листья: на каждом листе было выведено имя, убористым почерком записана биография и указан характер наследственности.

При виде своего двадцатилетнего труда, где с такой ясностью и полнотой находили подтверждение установленные им научные законы, доктор не мог сдержать горделивой радости.

– Взгляни, дорогая! Ты достаточно осведомлена, ты переписала немало моих работ, чтобы понять… Разве не прекрасно все это в целом, этот исчерпывающий, подводящий итоги документ, в котором нет ни единого пробела? Можно подумать, что это плод лабораторного опыта, задача, записанная и решенная на грифельной доске… Видишь, в самом низу ствола – общая наша праматерь, тетя Дида. Отсюда расходятся три ветви – законная, Пьер Ругон, и две внебрачных – Урсула Маккар и Антуан Маккар. А вот новые побеги, и они разветвляются в свою очередь: с одной стороны, трое детей Саккара: Максим, Клотильда, Виктор и дочь Сидонии Ругон – Анжелика; с другой – Полина, дочь Лизы Маккар, и Клод, Жак, Этьен, Анна – четверо детей ее сестры, Жервезы. А здесь, внизу, – их брат Жан. Заметь, вот тут, посредине, – то, что я называю узлом, – законные и побочные ветви соединяются в лице Марты Ругон и ее двоюродного брата, Франсуа Муре, от них идут три новых отростка: Октав, Серж и Дезире Муре; есть еще отпрыски Урсулы и шапочника Муре – Сильвер, о трагической смерти которого ты знаешь, Элен и ее дочь Жанна. А тут, совсем наверху, последние побеги, сын твоего брата Максима, наш бедняжка Шарль, и два других умерших младенца: Жак-Луи, сын Клода Лантье, и Луизэ, сын Анны Купо… Всего здесь пять поколений: древо жизни, которое пережило пять весен, пять раз возрождая человеческий род, снова дало ростки, питаемые неиссякаемыми живительными соками!

Паскаль все больше воодушевлялся и, перечисляя разные случаи наследственности, водил пальцем по старой, пожелтевшей бумаге, словно перед ним лежал анатомический атлас.

– Повторяю, здесь все отражено!.. Посмотри, вот прямая наследственность с преобладанием материнских свойств, сказавшихся в Сильвере, Лизе, Дезире, Жаке, Луизэ, в тебе самой, а вот – наследственность с преобладанием свойств отцовских – в Сидонии, Франсуа, Жервезе, Октаве, Жаке-Луи. А вот и три случая смешения: путем сочетания – Урсула, Аристид, Анна, Виктор; путем рассеивания – Максим, Серж, Этьен; путем полного слияния – Антуан, Эжен, Клод. Мне удалось отметить даже четвертый, весьма примечательный случай – равномерное смешение отцовских и материнских свойств в Пьере и Полине. Мною установлены и отклонения; например, наследственность по линии матери и вместе с тем физическое сходство с отцом, или наоборот; точно так же при смешении физический и духовный перевес того или иного из родителей зависит от совокупности различных причин… А вот и косвенная наследственность, переданная родственниками по боковой линии; я записал только один вполне определенный случай – это поразительное физическое сходство Октава Муре с его дядей, Эженом Ругоном. Точно так же у меня есть один пример наследственного влияния: Анна, дочь Жервезы и Купо, особенно в детстве, удивительно походила на Лантье, первого любовника ее матери, в которой он как бы запечатлелся на всю жизнь… Но особенно у меня много примеров возвратной наследственности: три наиболее ярких образца – Марта, Жанна и Шарль, похожие на тетю Диду, причем сходство сказалось здесь через одно, два и три поколения. И все же это, конечно, исключение, я отнюдь не верю в атавизм: мне кажется, что новые элементы, привнесенные супругами, а также случайности и бесконечные разновидности смешений должны изгладить все частные особенности и возвратить, таким образом, индивидуум к общему типу… Остается еще врожденность: Элен, Жан, Анжелика. Это сочетание, это химическое соединение, где духовные и физические свойства родителей переплетаются так тесно, что их трудно обнаружить в новом существе.

Паскаль умолк. Клотильда слушала его с глубоким вниманием, пытаясь понять. А он, устремив взгляд на древо, весь погрузился в его созерцание, испытывая потребность взглянуть на свою работу со стороны. Потом снова заговорил, медленно, будто рассуждая сам с собой:

– Да, все это, возможно, научно обосновано… Я поместил здесь только членов нашей семьи, но должен был бы отвести такое же место супругам, отцам и матерям, породнившимся с нами, кровь которых, смешавшись с нашей кровью, так или иначе видоизменила ее. Сперва я нарисовал математически точно рассчитанное древо, поровну распределив влияние отца и матери из поколения в поколение, и таким образом получилось, что у Шарля, например, наследственное влияние тети Диды составляет всего лишь одну двенадцатую часть, что, однако, абсурдно, потому что между ними нетрудно установить полное физическое сходство. А я-то считал, что будет достаточно только указать элементы, привнесенные извне, учитывая браки и те новые факторы воздействия, которые им сопутствуют… Ах, эти зарождающиеся науки, гипотеза в них еще только лепечет и главенствует воображение, – тут поэты соперничают с учеными. Поэты идут первыми, они в авангарде, и зачастую им удается открыть неисследованные области, предвосхитить грядущие решения. Их поле деятельности лежит между завоеванной непреложной истиной и тем неизвестным, у которого будет вырвана истина завтрашнего дня… Какую гигантскую фреску можно нарисовать, какие можно написать великие человеческие комедии и трагедии на тему о наследственности, которая представляет собой не что иное, как Книгу Бытия семьи, общества, человечества.

Увлеченный ходом своих рассуждений, Паскаль устремил взгляд в пространство, не замечая ничего вокруг. Но потом, резким движением отбросив в сторону родословное древо, опять схватил папки и воскликнул:

– Мы еще к нему вернемся: чтобы ты все поняла, нужно, чтобы перед твоими глазами прошли все факты и ты увидела в действии всех этих актеров с пришпиленными к ним ярлычками, в которых даны только краткие сведения… Я буду называть тебе дела, ты же – передавай их мне по одному. Перед тем как поставить их туда, на верхнюю полку, я покажу тебе и объясню, что содержит каждое… Я буду придерживаться не алфавитного порядка, а порядка самих событий… Уже давно я хочу перейти к такой классификации… Итак, следи за именами на обложках. Начнем с тети Диды.

В эту минуту гроза, полыхавшая на горизонте, обрушилась на Сулейяду и разразилась над самым домом проливным дождем. Но они даже не захлопнули окон. Они не слышали ни раскатов грома, ни ливня, неумолчно барабанившего по крыше. Клотильда протянула Паскалю папку, на которой крупными буквами было написано имя тети Диды; он извлек оттуда разнообразные бумаги, написанные когда-то заметки и начал пробегать их глазами.

– Дай мне Пьера Ругона! Дай Урсулу Маккар!.. Дай Антуана Маккара!

Она безмолвно повиновалась, и сердце ее стеснила тоска от всего, что она слышала. А папки одна за другой раскрывались, выбрасывали из своих недр бумаги, а потом их снова водворяли обратно в шкаф.

Начало роду дала Аделаида Фук – долговязая, неуравновешенная девушка, пораженная нервным заболеванием. От нее пошла законная ветвь – Пьер Ругон и две внебрачные – Урсула и Антуан Маккар; и вот начинается кровавая трагедия буржуазной семьи, разыгравшаяся в рамках государственного переворота в декабре 1851 года, когда Пьер и Фелисите Ругон, спасая Плассан, запятнали кровью Сильвера свое начинающееся благоденствие, а престарелую Аделаиду, несчастную тетю Диду, похожую на призрак, ожидающий часа искупления, заперли в Тюлет. Теперь, словно свора псов, на волю вырываются разнузданные аппетиты: у Эжена Ругона – это неутолимая жажда повелевать: он – великий человек, герой семьи, честолюбец, пренебрегающий мелкими повседневными интересами, любящий власть ради власти. Он пришел в Париж в рваных башмаках, но завоевал его вместе с другими проходимцами, сторонниками будущей Империи. Вознесенный жадной кликой своих прихвостней, которые одновременно подтачивали его могущество, он сменил пост председателя государственного совета на министерское кресло; его ненадолго повергла во прах женщина – прекрасная Клоринда, которую он безрассудно возжелал; но этого сильного человека обуревала такая жажда власти, что он сумел возвыситься вновь ценой отречения от всей прошлой жизни. То было победоносное шествие к власти вице-короля. Аристидом Саккаром владеют только низменные страсти: деньги, женщины, роскошь. Одержимый ненасытной жаждой наслаждений, едва почуяв запах свежей добычи, он устремляется в Париж, над которым проносится ураган спекуляций, разрушающий и снова возрождающий город; сказочные состояния наживаются за какие-нибудь полгода, их пускают по ветру и создают вновь. И Саккара настолько захватывает золотая горячка, он так опьянен ею, что не успевает еще остыть тело его жены Анжелы, как он продает свое имя, женясь на Рене, чтобы заполучить первые необходимые ему сто тысяч франков; испытывая позднее денежные затруднения, он терпит кровосмесительство в своей семье, закрывая глаза на связь второй жены с Максимом, которые окунулись в разгул веселящегося, пирующего Парижа. А потом все тот же Саккар, никогда не унывающий Саккар, продолжает идти в гору, возвышается, начинает дерзать и мыслить как крупный финансист, понимающий жестокую и в то же время цивилизаторскую роль денег, и спустя несколько лет приводит в действие огромную машину для выпуска миллионов – Всемирный банк; выигрывая и проигрывая сражения на бирже, как Наполеон под Аустерлицем и Ватерлоо, он ввергает в нищету целый мир маленьких людей, он бросает на произвол судьбы, толкая бог весть еще на какие преступления, своего незаконного сына Виктора, сбежавшего под покровом ночной темноты. А самому Саккару покровительствует бесстрастная несправедливая судьба – ему дарит любовь очаровательная Каролина, словно в награду за его отвратительное прошлое. На этой же навозной куче неожиданно распустилась незапятнанная лилия. Сидония Ругон, сводня, занимавшаяся всевозможными подозрительными делишками, приспешница своего брата Саккара, зачала неизвестно от кого прекрасную, чистую Анжелику, маленькую вышивальщицу с пальцами феи, которая расшивала золотом ризы, воплощая в узорах свою мечту о прекрасном принце; она так ушла в мир своих святых и была столь чужда грубой действительности, что ей была дарована благодать – она умерла от первого поцелуя своего жениха Фелисьена д’Откэр в день бракосочетания под звон колоколов, славивших их пышную свадьбу. Дальше скрещиваются две линии – законная и побочная, так как Марта Ругон вышла замуж за своего двоюродного брата Франсуа Муре; этот согласный брак стал мало-помалу расстраиваться и привел к страшной катастрофе; тихую, жалкую женщину поработила, подмяла под себя огромная военная машина, пущенная в ход для завоевания города, ее трое детей оказались как бы отторгнутыми от нее, – она отдала всю себя человеку с железной хваткой, аббату Фожа, и когда Ругоны во второй раз спасали Плассан, она медленно умирала, освещенная заревом пожара, в котором вместе с аббатом сгорел и виновник поджога – ее муж, обезумевший от ненависти и жажды мести. Один из трех детей Марты, Октав Муре, был смелым завоевателем – он обладал ясным умом и твердо решил покорить Париж с помощью женщин; развращенный ужасными нравами парижской буржуазии, в среду которой он попал, Октав Муре окунулся в самую грязь адюльтера, испытав капризный отказ одной женщины, безвольное самозабвение другой. Но, на свое счастье, он не сложил оружия и остался деятельным, способным к труду человеком; постепенно приобретя вес, он вышел в люди и покинул грязные задворки прогнившего мирка, который уже трещал по всем швам. Октав Муре произвел победоносный переворот в крупной торговле, разорил прозябавшие маленькие лавчонки старого типа и построил в самом центре охваченного лихорадкой Парижа огромный, полный соблазна храм, горящий тысячами огней, утопающий в бархате, шелке и кружевах; он неслыханно разбогател и, беззаботно играя на страсти женщин к роскоши, разорял их, презирая; наконец, его укротила маленькая мстительница, скромная и добродетельная Дениза, в ногах которой он валялся, изнывая от страданий, пока она – нищая – не соблаговолила выйти замуж за этого богача, владельца огромного, прославленного магазина – дворца, на который низвергался золотой дождь прибылей. У Марты было еще двое детей – Серж и Дезире Муре; она – невинная, пышущая здоровьем, вела безмятежное существование животного, он – утонченный, склонный к мистике, пошел в священнослужители в порыве нервной экзальтации, присущей его роду; Серж, повторивший в легендарном Параду историю грехопадения Адама, возродился к жизни, полюбив Альбину, обладал ею на лоне великой сообщницы-природы и затем утратил ее навеки; вновь решив посвятить себя богу, он объявил жизни вечную войну. В борьбе с искушениями он умертвил свою плоть и, выполняя долг священнослужителя, первый бросил горсть земли на могилу умершей Альбины. В это самое время его сестра Дезире, исполненная материнской любви к животным, восторгалась плодовитостью питомцев своего скотного двора. А вот и небольшой просвет – трогательная и вместе с тем трагическая страница: Элен Муре мирно жила со своей дочерью Жанной в квартале Пасси, возвышающемся над Парижем, этим бескрайним, бездонным человеческим океаном, пред лицом которого разыгралась ее печальная история; страсть Элен к случайно встретившемуся ей человеку, доктору, вызванному ночью к изголовью ее заболевшей дочери, болезненная ревность Жанны, инстинктивная мучительная ревность любящего сердца, оспаривающего у любви собственную мать; бремя этого чувства раздавило девочку, и она заплатила дорогой ценой – своей жизнью за миг страсти, ворвавшейся так внезапно в размеренное существование ее матери, и осталась одна под кипарисами безмолвного кладбища, высоко на холмах никогда не умирающего Парижа. С Лизы Маккар начинается побочная линия – свежая, здоровая. Лиза воплощала власть чрева, стоя в белоснежном переднике на пороге своей колбасной и улыбаясь Центральному рынку, откуда слышалось роптанье голодных и где разыгрывалась извечная борьба Толстых и Тощих. Одного из этих Тощих, Флорана, ее деверя, возненавидели и травили Толстые – рыбные торговки и лавочницы; они его преследовали до тех пор, пока сама Лиза, жирная колбасница, безупречно честная, но беспощадная, не выдала его полиции, как бежавшего с каторги республиканца, – она была глубоко убеждена, что своим поступком способствует благополучному пищеварению всех добропорядочных людей. У нее родилась дочь, Полина Кеню, здоровая, добрая, благоразумная девушка; она принимала жизнь такой, как она есть, и была столь проникнута любовью к ближним, что, несмотря на властные требования своей цветущей девственной плоти, уступила собственного жениха Лазара подруге; позднее, когда между супругами наступил разлад, она заменила мать их ребенку. Ее обирали, неизменно приносили в жертву, но, несмотря на это, она никогда не теряла бодрости, жизнерадостности и вела однообразную, одинокую жизнь в уединенном уголке, на берегу моря, среди людей, которые кричали о своих страданиях, но умирать не хотели. Далее следует Жервеза Маккар с четырьмя детьми, работящая и красивая, несмотря на хромоту; брошенная в Париже своим любовником Лантье, она встретила Купо, дельного мастера, отнюдь не гуляку, за которого вышла замуж; став хозяйкой прачечного заведения и наняв себе в помощь трех работниц, она вначале была счастлива, но супругов постигла участь, неизбежная для людей их среды, и они мало-помалу опустились: алкоголь отравил организм Купо, довел его до буйного помешательства, а потом и смерти. Она же развратилась, перестала трудиться; возвращение Лантье, ставшее для нее роковым, привело ее к позорному сожительству втроем и ужасающей нищете, которая обрекла свою жертву на голодную смерть. Ее старший сын, художник Клод, наделенный мучительным даром гения, граничившим с безумием, был одержим неистовым желанием создать шедевр, но сознавал свое бессилие: пальцы ему не повиновались и не могли воплотить его замысла. Это был титан, вечно распинаемый мученик творчества, коего постоянно повергали в прах; боготворя Женщину, он пожертвовал собственной женой Кристиной, беззаветно его любившей и короткое время любимой им, ради той несуществующей женщины, какую он так и не мог создать, той, что казалась ему божественно прекрасной и которую его кисть была не в силах увековечить в ее торжествующей наготе. Отчаяние Клода, которого снедала всепожирающая страсть творчества, его неутоленная потребность созидания, невозможность ее удовлетворить были так велики, что в конце концов он повесился. Второго сына, Жака, инстинктивно влекло к преступлению, и этот наследственный порок выражался в том, что каждый раз при виде обнаженной груди женщины, даже первой встречной, он испытывал непреодолимую жажду свежей, юной крови. С этой роковой страстью Жак боролся, но она настигла его в пору любовной связи с покорной, чувственной Севериной, которую тоже мучили воспоминания об одном трагическом убийстве. В припадке безумия он зарезал свою любовницу при виде ее обнаженной белоснежной груди; и этот человек-зверь с бешеной скоростью мчался на грохочущем локомотиве среди других поездов, но любимая им машина искромсала его своими колесами, а потом, никем не управляемая, безудержно, словно сорвавшись с цепи, устремилась навстречу неминуемой гибели. Третий брат, Этьен, тоже одинокий, гонимый судьбой, прибыл холодной мартовской ночью в черный край угля и спустился в прожорливую шахту. Встретив здесь печальную Катрин, он полюбил ее, но грубый насильник похитил у Этьена его избранницу. Этьен делил с углекопами их нищенскую долю, жил вместе с ними в той тесноте, которая порождает низменные пороки; но однажды побуждаемая голодом толпа восставших, обездоленных людей вышла из глубины шахт, среди обвалов и пожаров, требуя хлеба, и не отступила перед солдатами, которые открыли по ним пальбу. Эта страшная схватка возвещала о гибели уходящего мира. Кровь, пролитая семьей Маэ, взывала к отмщению: Альзира умерла от голода, Маэ скосила пуля, Захария погиб от взрыва метана, Катрин засыпало землей; в живых осталась только жена Маэ; оплакивая умерших, она снова спустилась в глубь шахты, чтобы заработать свои тридцать су; Этьен – потерпевший поражение вожак восставших, ушел из поселка теплым апрельским утром, обуреваемый думами о грядущей борьбе, прислушиваясь к глухим подземным толчкам пробивающихся ростков нового мира. Возмездием стала Нана, этот цветок, распустившийся на социальных нечистотах Парижа, золотая муха, взлетевшая с гноища; ее терпят, но старательно скрывают ото всех, она разносит на своих трепещущих крылышках фермент разрушения и, пробравшись в аристократическое общество, разлагает его, одним прикосновением губя мужчин; она проникает во дворцы, бессознательно несет с собой разорение и смерть: тут и стоическое самосожжение Вандевра, и скитания Фукармона, который заглушает свою тоску, бороздя морские просторы Китая, банкротство Штейнера, вынужденного отныне вести скромную жизнь, самодовольное слабоумие Ла Фалуаза, трагедия в семье Мюффа и, наконец, бледный труп Жоржа, над которым бодрствует выпущенный накануне из тюрьмы брат Филипп; в зачумленном воздухе эпохи таилась такая зараза, что она не пощадила и самое Нана, которая умерла от черной оспы, заразившись ею у смертного ложа своего маленького сына Луизэ, в то время как под ее окнами бурлил опьяненный, охваченный военным безумием Париж, словно стремясь к собственной погибели. Жан Маккар, рабочий и солдат, вновь стал крестьянином: оплачивая каждое зернышко каплей пота, он вступил в борьбу с суровой землей и, главное, с деревенскими жителями, у которых тяжкое, длящееся годами завоевание земли все сильнее разжигает собственнические инстинкты. Старики Фуаны, уступившие свои поля с такой болью, словно расставались с собственной плотью; Бюто, доведенные до отчаяния, дошедшие до отцеубийства, – все для того, чтобы скорей получить наследство – клочок земли, засеянный люцерной; упрямая Франсуаза, не соглашавшаяся, чтобы хоть пядь земли была отторгнута от их участка, и умершая без единого стона под ударом косы; такова была драма этих простых, повинующихся инстинкту людей, едва вышедших из первобытного состояния, всего этого человеческого перегноя на огромной земле, которая одна остается бессмертной, на матери-земле, из лона которой выходят и куда возвращаются, земле, которую любят так сильно, что ради нее идут на преступление, и которая неустанно, ради какой-то своей неведомой цели, возрождает ту же жизнь, а вместе с ней ту же нищету и ту же человеческую низость. И вот опять Жан: овдовев, он снова идет в рекруты, едва запахло порохом. Жан, один из тех, кто является неиссякаемым источником вечного обновления земли; Жан, самый скромный и самый стойкий солдат из всех участвовавших в невиданном разгроме, подхвачен ужасной роковой бурей, которая, начавшись у рубежей Седана, смела Империю, угрожая гибелью родине. Жан, неизменно разумный, осторожный, никогда не теряющий надежды, полюбил как брата своего товарища Мориса, безвольного отпрыска буржуазной семьи, жертву, предназначенную для заклания. Когда же неумолимая судьба избрала именно его, чтобы отсечь этот гнилой побег, он плакал кровавыми слезами; но после разгрома, когда позади остались беспрерывные поражения, тяжелая междоусобная война, потерянные провинции и Франция оказалась перед уплатой миллиардных контрибуций – Жан снова пускается в путь и возвращается к ожидающей его земле, чтобы приобщиться к великому, суровому труду для возрождения Франции.

Паскаль остановился, Клотильда передала ему все папки одну за другой, он раскрыл каждую, перелистал и снова поставил на место, на верхнюю полку шкафа. Он тяжело дышал, измученный неслыханным пробегом по страницам живой истории человечества; а девушка, безмолвная, неподвижная, растерявшаяся перед этим хлынувшим на нее потоком жизни, вышедшим из берегов, была не в силах вставить какое-нибудь замечание, решиться на то или иное суждение. Гроза не утихала, и ливень неумолчно поливал погруженные во мрак поля. Удар молнии, сопровождаемый страшным треском, расщепил дерево по соседству. Пламя свечи заметалось от ветра, ворвавшегося в распахнутое настежь окно.

– Взгляни, – промолвил наконец Паскаль, указывая на папки, – здесь целый мир, все наше общество, наша цивилизация, здесь вся жизнь с ее дурными и хорошими проявлениями, в ее горне переплавляется все… Да, наша семья представляет поучительный пример для современной науки, стремящейся с математической точностью установить законы физиологических и нервных отклонений, которые проявляются в каком-либо роду, вследствие изначального органического заболевания, и, в зависимости от среды, определяют у каждого индивидуума чувства, желания, страсти, все сознательные и инстинктивные проявления человеческой натуры, которые мы называем добродетелями и пороками. Кроме того, наша семья – документ истории, повествующий о Второй империи от государственного переворота до Седана, ибо наши родичи, выйдя из народа, проникли во все слои современного общества: каких только постов они не занимали, подгоняемые своими непомерными аппетитами, этим чисто современным импульсом, этим ударом хлыста, который бросает в водоворот наслаждений низшие классы, сметающие на своем пути все социальные перегородки!.. Об истоках я тебе уже говорил: они находятся в Плассане, и вот, подойдя к концу пути, мы вернулись все в тот же Плассан.

Он умолк, а потом продолжал медленно, в раздумье:

– Какая стремительная лавина событий! Сколько сладостных и страшных происшествий, сколько восторгов и страданий заключено в этой огромной груде фактов!.. Чего здесь только нет! Страницы истории: Империя, возникшая на крови, вначале опьяненная наслаждениями, властная до жестокости, покоряющая мятежные города, затем неуклонно идущая к развалу и, наконец, утонувшая в крови, в море крови, в котором едва не захлебнулась вся нация… Тут и социальные исследования: мелкая и крупная торговля, проституция, преступность, земельный вопрос, деньги, буржуазия, народ, – тот, что ютится в гнилых трущобах предместий и восстает в крупных промышленных городах, – весь бурный натиск побеждающего социализма, несущего в себе зародыши новой эры… Тут и просто очерки человеческой жизни, задушевные страницы, любовные перипетии, тут борьба ума и сердца с несправедливой природой, гибель тех, кто стонет под бременем непосильной задачи, – это стон доброго начала, приносящего себя в жертву и все же торжествующего в своем страдании… Тут и фантазия, полет воображения за пределы реального, необозримые сады, цветущие во все времена года, соборы с тонкими шпилями искусной работы, волшебные сказки о райском блаженстве, идеальная любовь, возносящаяся к небу при первом поцелуе… Все, все, прекрасное и отвратительное, возвышенное и низменное, цветы, грязь, рыдания, смех, – словом, весь поток жизни, куда-то безостановочно уносящий человечество.

Он снова вернулся к родословному древу, оставленному на столе, расправил его и начал водить по нему пальцем, перечисляя здравствующих поныне членов семьи. Эжен Ругон, свергнутый властелин, свидетель и бесстрастный защитник прежнего режима, потерпевшего крах, теперь член палаты депутатов. Аристид Саккар, перекрасившись в республиканца, издает крупную газету и уже на пути к тому, чтобы нажить новые миллионы; а его сын, Максим, под влиянием страшной болезни стал воздержанным и осторожным; он живет в маленьком особняке на проспекте Буа-де-Булонь и проедает свое состояние; другой же его сын, Виктор, исчез; отверженный обществом, он избежал каторги, бродит где-то во мраке преступного мира, и его ждет неизвестное будущее, быть может, эшафот. Сидония Ругон давно утихомирилась, темные делишки набили ей оскомину, она впала в ханжество и удалилась под сень религии, став казначеем Общества св. Даров, которое помогает девушкам-матерям выйти замуж, оделяя их приданым. Владельцу огромного магазина «Дамское счастье», Октаву Муре, чье огромное состояние все растет, жена, Дениза Бодю, родила в конце зимы второго ребенка; он ее боготворит, хотя и начал немного пошаливать на стороне. Аббат Муре, настоятель церкви Сент-Этроп, живет как великий смиренник вместе со своей сестрой Дезире в глухом болотистом местечке, отказываясь принять от епископа всякое повышение в сане, и подобно святому ожидает своего смертного часа, отвергая все лекарства, хотя его и подтачивает начавшаяся чахотка. Элен Муре счастлива в своем уединении, на берегу моря, близ Марселя, в маленькой усадьбе ее нового мужа, г-на Рамо, который ее обожает; от второго брака у нее нет детей. Полина Кеню по-прежнему живет в Бонневиле, на другом конце Франции, у безбрежного океана; она осталась теперь одна с маленьким Полем и решила после смерти дядюшки Шанто не выходить замуж, а целиком посвятить себя сыну своего двоюродного брата Лазара, который, овдовев, уехал наживать состояние в Америку. Вернувшись в Париж после стачки в Монсу, Этьен Лантье позднее принял участие в Парижской коммуне, идеи которой пламенно защищал; приговоренный к смертной казни, затем помилованный и сосланный, он теперь находится в Нумеа, где даже, говорят, женился и обзавелся ребенком, но неизвестно точно, – мальчиком или девочкой. И, наконец, Жан Маккар; уволенный в отставку после кровавой недели, он перебрался на жительство в Валькейра, возле Плассана, где ему посчастливилось жениться на Мелани Виаль, крепкой, здоровой девушке, единственной дочери зажиточного крестьянина, земля которого приносит ему изрядный доход; забеременев в первую же брачную ночь, его жена в мае разрешилась мальчиком и вот уже опять ходит на третьем месяце, являя пример той безудержной плодовитости, которая не оставляет матерям времени вскармливать грудью своих младенцев.

– Что говорить, – продолжал Паскаль вполголоса, – каждый род вырождается. И в нашей семье мы тоже видим несомненное истощение, быстрый упадок: наша родня в ненасытной жажде наслаждений, в бешеном стремлении удовлетворить свои аппетиты сгорает слишком быстро. Луизэ, погибший в грудном возрасте, слабоумный Жак-Луи, умерший от нервной болезни. Виктор, вернувшийся в первобытное состояние и скитающийся неведомо где, и наш бедняжка Шарль, такой красивый и хрупкий! Все это последние ответвления древа, последние чахлые побеги, которых не смогли напитать живительные соки нижних ветвей. Червь подточил ствол, теперь он добрался до плодов и пожирает их… Но отчаиваться не надо, каждая семья – это вечное становление. Семьи уходят корнями в глубинные напластования отживших родов, к первому человеку на земле; они будут непрестанно расти, разветвляться, без конца давать новые побеги в грядущих веках… Взгляни на наше древо: оно насчитывает всего пять поколений и имеет не больше значения, чем былинка в огромном, густом лесу человечества, где народы кажутся столетними дубами. Но подумай о тех могучих корнях, которые пронизали всю почву, вспомни о том, что под извечно оплодотворяющим дыханием жизни на верхушках деревьев непрестанно обновляются листья, переплетаясь с листвой других крон. Здесь-то и таится надежда! Она в ежедневном обновлении рода благодаря свежей крови, привносимой извне. Каждый брак добавляет новые элементы: дурные ли, хорошие ли, но их влияние так или иначе препятствует закономерному и прогрессирующему вырождению. Ущерб восполняется, изъяны исчезают, через несколько поколений восстанавливается неизбежное равновесие, и в конце концов возникает средний человек, то безымянное человечество, которое упорно свершает свою таинственную работу на пути к неведомой нам цели.

Он на мгновенье умолк и тяжело вздохнул.

– Что-то станется с нашей семьей? Каков будет ее последний отпрыск?

И он продолжал рассказывать, перечисляя уже не тех оставшихся в живых взрослых членов семьи, чье место он определил, а лишь детей, находящихся еще в младенческом возрасте, которыми теперь интересовался. Он уже написал своему коллеге в Нумеа, желая получить точные сведения о жене Этьена и ребенке, которым она должна была разрешиться; не получая долго ответа, он опасался, что с этой стороны в древе окажется пробел. В отношении двух детей Октава Муре, с которым он поддерживал переписку, он был более осведомлен: девочка так и осталась хворой и внушала тревогу родителям, а мальчик, уродившийся в мать, развивался великолепно. Но больше всего надежд доктор возлагал на детей Жана; с его первенцем, здоровым малышом, в семью, видимо, вольются новые свежие соки, которые принесет с собой возрождающее соприкосновение с землей. Иногда он ездил в Валькейра и, побывав в этом плодородном уголке, возвращался счастливым: так нравились ему спокойствие и рассудительность отца, неизменно шагающего за плугом, простой и веселый нрав матери, способной выносить в своем могучем чреве целый мир. Кто знает, откуда возьмет начало здоровая ветвь? Может быть, долгожданный мудрец и преобразователь будет зачат именно здесь? К сожалению, для того чтобы работа Паскаля благополучно завершилась, ему недоставало кое-каких данных, потому что все эти мальчики и девочки были еще так малы, что он не решался отнести их к той или иной категории. Когда он заговорил об этой надежде будущего, об этих белокурых головках, в его голосе зазвучала нежность, проникнутая затаенной горечью, оттого что он остался холостяком.

Он не отводил взгляда от лежавшего перед ним древа. И вдруг воскликнул:

– И все же разве оно недостаточно полно, не закончено, взгляни только! Повторяю, здесь встречаются все случаи наследственности. Для того чтобы обосновать мою теорию, мне достаточно было сгруппировать эти факты… Но примечательней всего, что здесь наглядно видно, как люди, происходящие от общего родоначальника, кажутся совершенно различными, тогда как на самом деле они представляют собой лишь последовательное видоизменение общих предков. Каков ствол, таковы и ветви, а каковы ветви, таковы листья. Как ни противоположны по темпераменту и по образу жизни твой отец Саккар и твой дядя Эжен Ругон – одна и та же сила породила в одном необузданные аппетиты, в другом – всеподавляющее властолюбие. Грязная сводня Сидония родила чистую лилию Анжелику – натуру пылкую, из тех, что, в зависимости от среды, приходят к религиозному экстазу или к любострастию. Трое детей Муре сформировались под влиянием сходного импульса, но смышленый Октав стал миллионером, торгующим дамскими тряпками, набожный Серж – бедным сельским священником, а слабоумная Дезире – счастливым цветущим созданием. Но еще более разительный пример – это дети Жервезы; все они поражены наследственным нервным заболеванием, и вот результат: Нана становится продажной женщиной, Этьен – руководит восставшими; Жак превращается в убийцу, Клод – в гения. А их двоюродная сестра Полина, воплощая торжествующую честность, великодушно приносит себя в жертву… Все это наследственность, сама жизнь, производящая на свет идиотов, сумасшедших, преступников и великих людей. Место одних клеток, недоразвившихся, занимают другие, и вот там, где мог родиться гений или хотя бы простой честный человек, появляется мошенник или буйнопомешанный. А человечество идет вперед, все увлекая на своем пути.

И, захваченный новой мыслью, он добавил:

– А мир животных? Животных, которые страдают и любят, являясь как бы подобием человека, и по-братски живут бок о бок с нами. Да, я их тоже желал бы поместить в ковчег, им тоже предоставить место в нашей семье, показать, что они составляют с нами одно целое, дополняют наше существование. Я помню кошек, чье присутствие придавало дому таинственную прелесть, собак, которых хозяева обожали и чью смерть неутешно оплакивали. Я помню коз, коров, ослов, значение которых в жизни хозяев было таково, что их собственная жизнь заслуживает описания… Да зачем далеко ходить? Возьмем нашего Добряка, нашего старого конягу, верно служившего нам более четверти века. Не кажется ли тебе, что мы с ним почти породнились и он стал членом нашей семьи? Мы изменили его нрав, так же как и он повлиял немного на наш, и в результате мы стали в чем-то схожи; вот почему теперь, когда я вижу, как он стоит, полуслепой, с мутным взглядом, со скрюченными от ревматизма ногами, я целую его в голову, словно это родственник, живущий на моем попечении… Ах, мир животных, покорно страждущий у наших ног! Как не отвести ему трогательную страничку в нашем жизнеописании!

В этом возгласе Паскаль выразил свою восторженную любовь ко всему живому. Все более волнуясь, он стал исповедовать перед Клотильдой свою веру в неутомимый победительный труд животворящей природы. А молчавшая до сих пор девушка, бледная, потрясенная такой лавиной фактов, обрушившихся на нее, разжала наконец губы и спросила:

– А я, учитель? Что же я такое?

Она прижала свой тонкий палец к тому листику древа, где было обозначено ее имя. Паскаль все время его пропускал. И она настойчиво повторила:

– Ну да, что ты написал обо мне? Почему ты не прочел моего дела?

Мгновенье он молчал, как бы застигнутый врасплох ее вопросом.

– Почему? Пожалуй, без всякой причины… В самом деле, мне нечего от тебя скрывать… Видишь, здесь написано: «Клотильда. Родилась в 1847 году. Линия матери. Возвратная наследственность с преобладанием духовных и физических черт деда со стороны матери…» Что может быть точнее? Качества матери возобладали в тебе, у тебя прекрасный аппетит, ты частично унаследовала ее кокетство, порой вялость, покладистость. Да, в тебе много женственности, как и у нее, хоть ты этого не подозреваешь, – иначе говоря, ты любишь быть любимой. Вдобавок твоя мать обожала читать романы, она была фантазеркой и проводила целые дни, лежа с книгой, погруженная в мечты; она до безумия любила волшебные сказки, заставляла гадать ей на картах, советовалась с ясновидящими, и я всегда объяснял этим твое влечение к таинственному, твой интерес к неведомому… Но окончательно тебе помогло сформироваться, придав твоему характеру некую двойственность, влияние твоего деда Сикардо. Я знавал его, он не хватал звезд с неба, но, по крайней мере, отличался прямолинейностью и энергией. Говоря откровенно, я думаю, что без него ты немногого бы стоила, потому что остальные влияния нельзя назвать положительными. Всем лучшим, что в тебе есть: мужеством в борьбе, гордостью и чистосердечностью – ты обязана ему.

Она внимательно выслушала Паскаля, слегка кивнула головой, как бы подтверждая, что все это так и она вовсе не обижена, хотя губы ее чуть дрогнули от боли, когда она узнала эти новые подробности о своих родных, своей матери.

– Ну, а ты, учитель? – спросила она.

На этот раз он воскликнул, не колеблясь:

– Я?! К чему говорить обо мне? Я ведь пошел не в нашу семью! Видишь, что здесь написано: «Паскаль. Родился в 1813 году. Врожденные склонности: сочетание духовных и физических черт родителей, хотя в новом существе их трудно обнаружить». Недаром твоя бабушка непрестанно повторяла, что я пошел ни в отца, ни в мать, и она сама не понимает, в кого я уродился!

Он не мог скрыть облегчения и даже радости.

– Да, да, молва не ошибается. Ты слышала когда-нибудь, чтобы в городе меня называли Паскалем Ругоном?! Нет! Всегда говорят просто: доктор Паскаль. Это потому, что я не пошел в родню! Пусть это и не совсем вежливо, но я от этого в восторге, потому что и в самом деле бывает семейное сходство, которому не обрадуешься! Я очень люблю родственников, но мое сердце радостно бьется оттого, что я себя чувствую другим, отличным от них, не имеющим с ними ничего общего. Не быть из их числа, не принадлежать к ним, бог ты мой! Да, это глоток свежего воздуха, это то, что дало мне мужество собрать их всех здесь, вот в этих папках, показать без всяких прикрас и при всем этом еще иметь мужество жить!

Наконец Паскаль сделал паузу; наступила тишина. Дождь перестал, гроза утихла, слышны были только отдаленные раскаты грома, а с полей, еще окутанных тьмой и освеженных дождем, поднимался в открытое окно пьянящий запах влажной земли. Ветер стих, и свечи догорали высоким спокойным пламенем.

– Боже мой, что только с нами будет! – произнесла Клотильда, бессильно уронив руки.

Однажды ночью, на току, терзаясь сомнениями, она задала ему уже этот вопрос: если жизнь так омерзительна, разве можно прожить ее спокойно и счастливо? Наука проливает на мир беспощадный свет, вскрывая путем анализа человеческие язвы, чтобы выставить напоказ весь их ужас. А теперь Паскаль до конца открыл безжалостную истину, которая усугубила в ней отвращение ко всему окружающему, он как бы бросил на стол анатомического театра их семью, показав ее в самом неприглядном виде. Почти три часа катился перед ее глазами этот мутный поток – это было страшное разоблачение, неожиданная, ужасная правда о близких, дорогих ей существах, которых она тем не менее должна была любить: отец, сколотивший себе состояние финансовыми аферами, брат-кровосмеситель, бабушка, не знавшая угрызений совести, которая запятнала себя кровью невинных людей, и остальные, – почти каждый с тем или иным пороком: пьяницы, развратники, убийцы – чудовищные цветы, распустившиеся на родословном древе. Удар был так силен, что она не могла прийти в себя от горького изумления, – слишком внезапно ей пришлось узнать всю правду о жизни. Между тем этот жестокий урок был смягчен великой, подлинной добротой, проникнут глубокой человечностью. Открывшаяся истина не причинила Клотильде вреда, она почувствовала себя так, словно ее исхлестал резкий морской ветер, ветер бурь, из которых выходишь окрепшей, дыша полной грудью. Паскаль рассказал Клотильде все, не скрыл правды даже о своей матери, сохранив по отношению к ней снисходительность ученого, который не вдается в оценку фактов. Да! Говорить обо всем! Чтобы все познать и все исцелить! Не этот ли крик души услышала она тогда, в прекрасную летнюю ночь? Она была потрясена тем, что он ей поведал, ослеплена этим слишком резким светом, но наконец поняла Паскаля, была вынуждена признаться себе самой, что он взялся за действительно великое дело! Что бы там ни было, это был здоровый голос веры в будущее. Паскаль говорил как человек, желающий людям блага, как человек, постигший власть наследственности и захотевший установить ее законы, чтобы управлять ею и сделать людей счастливыми.

И разве в этой разлившейся реке, шлюзы которой он открыл, оказалась только грязь? Сколько крупиц золота застряло в прибрежной траве и цветах? Перед глазами Клотильды пронеслась вереница людей, упомянутых Паскалем, и она была зачарована благородными и добрыми лицами, прелестью девушек с тонкими профилями, величавой красотой женщин. Здесь кровоточила вся земная любовь, сердце раскрывалось в нежном порыве. Их было много: Жанна, Анжелика, Полина, Марта, Жервеза, Элен. От этих и от других, что были не так хороши, и даже от самых ужасных, отпетых преступников, веяло глубокой человечностью. Именно это – струю горячей симпатии – почувствовала она в наглядном уроке Паскаля-ученого. Сам он, казалось, не смягчился, сохраняя бесстрастную позицию наставника; но сколько грустного сострадания, сколько искренней преданности и самоотречения во имя счастья других таилось в глубине его души! Весь труд Паскаля, построенный с точным математическим расчетом, был проникнут братским состраданием даже там, где он давал волю жестокой иронии. Разве не говорил он о животных, как старший брат всех страждущих живых существ? Чужая боль приводила Паскаля в отчаяние, высокие идеалы оправдывали его гнев, он бывал резким только потому, что ненавидел все преходящее и суетное, мечтая отдать свои силы не ради минутного успеха, не избранным, а человечеству в целом на всех важнейших этапах его истории. Быть может, именно возмущенный пошлостью повседневного существования, Паскаль бросил этот смелый вызов в своих теоретических и практических работах. Его глубоко человечный труд был напоен слезами всего сущего на земле.

Впрочем, не это ли сама жизнь? Абсолютного зла не существует. Человек не бывает злым ко всем на свете, есть всегда кто-то, кому он делает добро; таким образом, если не становиться на субъективную точку зрения, начинаешь понимать полезность каждого существа. Верующим приходится признать, что если бог не карает дурных людей – то лишь потому, что видит созданный им мир в целом и не вдается в частности. Ведь труд, не успев завершиться, начинается сызнова, и люди в совокупности, несмотря ни на что, вызывают восхищение своим мужеством и неустанной работой. Любовь к жизни преодолевает все, и в исполинском труде человечества, в его упрямом желании жить – оправдание и искупление. Если бросить взгляд с большой высоты, то увидишь только эту непрекращающуюся борьбу, и несмотря ни на что – много добра, хотя есть и много зла. Так поневоле приходишь к состраданию, к всепрощению, – и испытываешь только безграничную жалость и горячее милосердие. В этом и находит прибежище человек, потерявший веру в догмы, как все те, кто хочет понять смысл существования в нашем мире, кажущемся таким порочным. Надо жить ради самой жизни, ради созидания далекого, неизвестного будущего, и лишь радость созидания приносит душевный покой здесь на земле.

Прошел еще час, целая ночь протекла за этим страшным уроком жизни, и оба, Паскаль и Клотильда, совсем позабыли о том, где они находятся и сколько времени прошло. Паскаль переутомился за последние недели, был измучен горестными подозрениями и теперь, будто внезапно пробудившись, нервно вздрогнул.

– Ну вот, теперь ты знаешь все! Чувствуешь ли ты, что твое сердце выдержит, что оно закалилось в истине и преисполнилось прощения и надежды? Со мной ли ты отныне?

Но Клотильда, все еще не оправившаяся от перенесенного только что нравственного потрясения, дрожала, не в силах взять себя в руки… В ней происходило сейчас такое крушение прежних верований, такой поворот к новому миру, что она не решалась допросить самое себя и сделать вывод. Она чувствовала, что ее подхватывает и уносит всемогущая власть истины. Но, подчиняясь ей, она все еще не была убеждена окончательно.

– Учитель, – пробормотала она, – учитель…

Мгновенье они оставались так лицом к лицу, не спуская друг с друга глаз. Занимался день, на необъятном светлом небе, омытом грозой, вставала лучезарная, ясная заря. Ни одно облачко не пятнало бледной лазури, окрашенной в нежно-розовые тона. С омытых дождем полей в окно потянуло свежим, бодрящим запахом, и в утреннем свете расплылись огоньки догоравших свечей.

– Ты по-прежнему хочешь все уничтожить, все сжечь, – отвечай!.. Со мной ли ты, целиком и полностью?

Он надеялся, что Клотильда тут же с плачем бросится ему на шею. Она уже устремилась было к нему во внезапном порыве. Но тут оба вдруг спохватились, что полуодеты. Только теперь Клотильда заметила, что на ней одна лишь нижняя юбка, а обнаженные руки и плечи едва прикрыты буйными прядями распущенных волос; опустив глаза, она увидела на левой руке, возле подмышки, несколько капелек крови, царапину, которую он ей нанес во время борьбы, когда грубо схватил ее, чтобы укротить. Придя в полное замешательство, она почувствовала вдруг, что будет побеждена, словно этим объятием он навсегда утвердил над ней свою власть. Ощущение это не проходило, она была покорена, обезоружена, испытывала непреодолимое желание отдаться на его волю.

Клотильда выпрямилась, желая все обдумать. Она прикрыла руками обнаженную грудь. Кровь залила ее лицо волной стыдливого румянца. И вдруг грациозным, стремительным движением она метнулась от него прочь.

– Учитель, подожди, учитель… Дай мне подумать.

Взволнованная девушка бросилась к себе в спальню и заперлась там, как уже сделала это однажды. Паскаль услышал, что она поспешно повернула ключ на два оборота. Он остался один, охваченный вдруг глубокой грустью и разочарованием, мучась вопросом, имел ли он право все ей рассказать и даст ли всходы семя, брошенное им в душу дорогой, боготворимой им девушки, принесет ли оно в один прекрасный день жатву счастья?

VI

Дни шли. Октябрь выдался чудесный, золотая осень дышала зноем щедрого лета, в небе не было ни облачка; но вот погода испортилась, подули сильные ветры, последняя летняя гроза размыла откосы. И вместе с приближавшейся зимой в сумрачный дом Сулейяды, казалось, проникло беспросветное уныние.

Жизнь здесь снова превратилась в ад. Правда, между Паскалем и Клотильдой больше не возникало бурных ссор. Двери уже не хлопали, громкие голоса не заставляли Мартину то и дело подниматься наверх. Теперь дядя и племянница почти не разговаривали друг с другом и о ночной сцене не обмолвились ни словом. Паскаль не хотел возобновлять разговора из-за какой-то необъяснимой щепетильности, странного чувства неловкости, в котором он не отдавал себе отчета, и не требовал обещанного ответа – признания, что она верит в него, подчиняется ему. А Клотильда, испытав огромное нравственное потрясение, так сильно изменившее все ее существо, еще размышляла, колебалась, боролась с собой и, внутренне сопротивляясь, откладывала решение предаться целиком в руки Паскаля. Взаимное непонимание все углублялось в этом доме, погруженном в печаль и унылое молчание, где уже больше не было счастья.

Для Паскаля наступила пора жестоких страданий, но он никому не жаловался. Кажущееся примирение не успокаивало его. Напротив, он не мог отделаться от мучительной подозрительности, вбил себе в голову, что ему продолжают расставлять ловушки, а если и делают вид, что не интересуются им, то лишь для того, чтобы исподтишка строить злые козни. Его тревога даже еще усилилась – каждый день он ждал катастрофы, боясь, что его бумаги исчезнут в глубине разверзшейся вдруг пропасти и вся Сулейяда будет опустошена, стерта с лица земли, рассыплется в прах. Тайное гонение на его мысль, на его нравственную и духовную жизнь раздражало его, становилось до такой степени невыносимым, что вечерами он ложился спать в лихорадке. Он постоянно вздрагивал, то и дело оборачивался, надеясь застигнуть врасплох врага, задумавшего предательство за его спиной, но в ночном мраке не было ни души, кроме самого Паскаля с его страхами. Иногда его мнительность доходила до того, что он целыми часами простаивал на страже, притаившись у себя в комнате за закрытыми ставнями или спрятавшись в глубине коридора. Но все было тихо, он слышал только, как стучит в висках кровь. Совершенно потеряв голову, он, перед тем как лечь спать, тщательно обследовал каждую комнату; он совсем лишился сна и, прерывисто дыша, пробуждался от малейшего шороха, готовый защищаться.

Но больше всего Паскаль страдал от постоянной назойливой мысли, что рану ему нанесла столь любимая им Клотильда – единственное дорогое в мире существо; в течение двадцати лет она росла и хорошела на его глазах и, распускаясь, как цветок, наполняла его жизнь благоуханием. Именно она, о боже, она, к которой он испытывал чувство всепоглощающей безотчетной нежности, она, ставшая его радостью, источником бодрости, надежды, второй юностью, возрождавшей его! Когда она проходила мимо и он любовался ее нежным, стройным станом, он чувствовал себя помолодевшим, вновь здоровым и радостным, как будто вернулась его собственная весна. Впрочем, глубокая привязанность к Клотильде, которая еще ребенком тронула сердце Паскаля, а потом мало-помалу завладела им целиком, объяснялась всей жизнью доктора. С тех пор как он окончательно поселился в Плассане, он жил как отшельник, углубившись в книги и избегая женщин. В городе поговаривали лишь об одной его любви – к той женщине, которая умерла и у которой он не осмелился поцеловать даже кончики пальцев. Случалось, он совершал вылазки в Марсель и не ночевал дома; но это были короткие, случайные встречи с первыми попавшимися женщинами. Паскаль еще совсем не жил, сохранив нерастраченной свою мужскую силу, бурлившую в нем теперь, когда нависла угроза надвигающейся старости. Он мог бы страстно привязаться к любому живому существу, например, к подобранному на улице щенку, лизнувшему его руку. И вот всеми его помыслами владела Клотильда, эта малютка, так горячо любимая им, которая внезапно превратилась в обольстительную женщину, мучившую его своей враждой.

Обычно веселый, добродушный, Паскаль стал невыносимо угрюмым и резким. Он вспыхивал от каждого пустяка, гнал от себя недоумевающую Мартину, которая смотрела на него взглядом побитой собаки. С утра до вечера он слонялся в тоске по унылому теперь дому, и лицо у него было такое хмурое, что никто не осмеливался к нему подступиться. Он больше не приглашал с собой Клотильду и уходил к больным один. Однажды к вечеру он вернулся домой, потрясенный смертью пациента, которая лежала на его совести врача-экспериментатора. Он лечил впрыскиваниями кабатчика Лафуаса, у которого сухотка спинного мозга стала так прогрессировать, что доктор считал его обреченным. Однако он не отступил, решив бороться за его жизнь, и продолжал лечение; как на грех, в этот день в его шприц попала со дна склянки какая-то соринка, ускользнувшая от фильтра. При уколе показалась кровь – в довершенье несчастья доктор попал в вену. Он сразу встревожился, увидев, что кабатчик побледнел, задыхается и покрылся холодным потом. А затем, когда его губы посинели, лицо стало черным и наступила молниеносная смерть, Паскаль все понял. Произошла эмболия, и Паскаль мог винить себя только за то, что изготовленное им лекарство было несовершенно, а метод оставался все еще примитивным. Лафуас все равно был обречен, в лучшем случае он прожил бы не больше полугода, при этом тяжело страдая. Но случилось непоправимое – больной умер. Какое горькое сожаление, какое крушение веры, какое возмущение против бессильной науки, годной только на то, чтобы убивать! Домой он вернулся мертвенно-бледный, почти бездыханный, не раздеваясь, бросился на кровать и только наутро вышел из своей спальни, пробыв взаперти целых шестнадцать часов.

В этот день после завтрака Клотильда, которая что-то шила, сидя подле него в гостиной, решилась нарушить тяжелое молчание. Подняв глаза, она увидела, как он нервно перелистывает книгу в поисках каких-то сведений и не может их найти.

– Учитель, ты болен? Почему ты не скажешь? Я поухаживала бы за тобой.

Не поднимая глаз от книги, он глухо пробормотал:

– Болен? А тебе-то что до этого? Я ни в ком не нуждаюсь.

Она продолжала примирительным тоном:

– Если тебя одолевают невзгоды, может, тебе будет легче, если ты мне о них расскажешь… Вчера ты вернулся такой удрученный. Не надо падать духом. Я провела беспокойную ночь, трижды подходила к твоей двери и прислушивалась, терзаясь мыслью, что тебе плохо.

Как ни ласково она говорила, ее слова подействовали на него как удар бича. Он так ослабел от болезни, что не мог противиться приступу внезапного гнева; весь дрожа, он отбросил книгу и вскочил.

– Ах, так! Значит, ты шпионишь за мной, стоит мне запереться у себя, как тотчас вы прилипаете к двери… Да, вы прислушиваетесь даже к биению моего сердца, поджидаете моей смерти, чтобы все разграбить, все сжечь…

Он говорил громче и громче, изливая в жалобах и угрозах незаслуженные страдания.

– Я запрещаю тебе вмешиваться в мои дела… Но неужели тебе больше нечего мне сказать?.. Обдумала ли ты мои слова, хочешь честно вложить свою руку в мою, сказав, что ты со мной?

Она не отвечала и продолжала смотреть на него своими большими ясными глазами, как бы признаваясь, что желает повременить с решением; это привело его в негодование, и он потерял всякую власть над собой.

Он замахал на нее руками.

– Уходи!.. Уходи!.. – пробормотал он. – Я не хочу, чтобы ты была подле меня. Не хочу, чтобы подле меня были враги!.. Не хочу, чтобы, оставаясь рядом со мной, они довели меня до сумасшествия!

Побледнев, она встала и, захватив с собой работу, вышла, держась все так же прямо и ни разу не обернувшись.

В течение последующего месяца Паскаль пытался уйти с головой в свои занятия. Теперь он упорно проводил целые дни один в кабинете и даже ночью рылся в старых документах, желая вновь проверить свои работы о наследственности. Казалось, им овладело неистовое желание убедиться в обоснованности своих надежд, найти в науке подтверждение того, что человечество можно обновить, сделать наконец здоровым и более совершенным. Он больше не выходил из дома, забросил больных и жил без свежего воздуха, без моциона, погрузившись в свои бумаги. После месяца такой изнурительной работы, которая надломила его силы, не избавив в то же время от мук, причиняемых разладом в доме, он дошел до такого нервного истощения, что давно таившаяся в нем болезнь теперь вдруг бурно заявила о себе тревожными симптомами.