— В последнее время мне очень не хватало товарища, — говорил Граймс. — До тебя тут работал неплохой парень, задавался малость, правда. Гонял себе на мотоцикле. Директорские девицы его невзлюбили. С мисс Фейган ты уже познакомился?

— Их ведь, кажется, две?

— И обе стервы, — молвил Граймс и добавил мрачно: — Я ведь женюсь на Флосси.

— Не может быть. Это на которой же?

— На старшей. Мальчишки зовут их Флосси и Динги. Старику мы пока что не объявились. Зачем спешить: вдруг опять в лужу сяду. Тогда-то и выложим козыри. Лужи мне все одно не миновать. А вот и наша пивная. Уютное местечко. Пиво здешнее делает Клаттербаков папаша. И неплохо, подлец, делает. Будьте добры, миссис Робертс, нам две кружечки.

В дальнем углу они приметили Филбрика, который что-то с жаром объяснял по-валлийски какому-то немолодому и малоприятному на вид субъекту.

— Его только тут не хватало, нахала этакого, — сказал Граймс.

Миссис Робертс принесла кружки. Граймс хлебнул пива и блаженно вздохнул.

— Два года учительствую, но еще ни разу до конца семестра дотянуть не удавалось, может, хоть теперь повезет? — задумчиво проговорил он. — Поразительное дело: месяц-другой все идет как по маслу, а потом бац! — и я в луже. По всему видать, не для того явился на божий свет, чтоб детей учить, — продолжал он, глядя в пространство. — Если что меня губит, так это темперамент. Страстный я больно.

— А легко потом бывает подыскать работу? — поинтересовался Поль.

— Поначалу не очень, но на все есть свои приемы. Опять-таки не следует забывать, что учился я не где-нибудь, а в привилегированной школе. А это кое-что да значит. В нашем благословенном английском обществе ведь как заведено: ежели ты в хорошей частной школе обучался, с голоду тебе помереть не дадут ни за что. Бывает, сперва помучаешься лет пять — ну и что, все равно возраст такой, что все в это время мучаются, но потом зато система вывезет.

А я так и вообще легко отделался. Первый раз меня вытурили, когда мне только-только шестнадцать стукнуло. Но мой воспитатель сам в хорошей школе обучался. Знал человек, что к чему. «Слушай меня внимательно, Граймс, — сказал он, — наломал ты дров, и оставить я тебя не могу — я должен блюсти дисциплину. Но мне не хотелось бы поступать жестоко, начни-ка ты, братец, все сначала». В общем, сел он и написал рекомендательное письмо моим будущим хозяевам. Не письмо, а поэма! Я тебе как-нибудь его покажу. Если б ты знал, сколько раз оно меня выручало. Вот что значит аристократическое учебное заведение. Провинился — накажут, но уж зато и пропасть не дадут.

Я даже хотел пожертвовать гинею в фонд помощи ветеранам войны. Я чувствовал, что прямо-таки обязан это сделать. Ей-богу, жаль, что так и не собрался.

В общем, устроился я на работу. У моего дядюшки в Эдмонтоне фабрика была, щетки делали. Все шло лучше не придумаешь. Но тут война началась, и стало мне не до щеток. Ты небось не воевал, молодой еще был? Да-а, доложу я тебе, вот было времечко — красота да и только. За всю войну, поверишь ли, и дня трезвым не был! А потом бац! — сел в лужу, и на сей раз основательно. Во Франции дело было. Они мне и заявили: «Будь мужчиной, Граймс! Не позорь полк трибуналом. Даем тебе револьвер. И полчаса времени. А что делать — сам знаешь. Не поминай лихом, дружище!» Говорят они, а сами только что не рыдают.

Сижу я, значит, и на револьвер гляжу. Несколько раз его к виску подносил — и опускал. А в голове одно: «Те, кто в хороших школах обучались, так не кончают!» И тянулись эти самые полчаса целую вечность. Но, на мое счастье, стоял там графинчик с виски. Они тоже к нему, надо полагать, приложились, а то с чего бы им, сам посуди, так растрогаться? Короче, когда они вернулись, графинчик был пуст, а я смотрю на них — и не могу удержаться от смеха — на нервной почве, не иначе! Знаю, что не прав, но ты бы видел, как они удивились, когда оказалось, что я жив-здоров, да вдобавок пьян.

«Мерзавец!» — говорит наш полковник, а меня еще пуще смех разбирает. Одним словом, меня — под замок, а дело мое — в трибунал. Врать не стану — на следующий день мне уже не до смеха было. Судить меня приехал майор из другого батальона. Заходит он ко мне, а я смотрю на него и понимаю, что мы с ним вместе учились.

«Кого я вижу! — кричит майор с порога. — Старина Граймс! Почему под трибуналом? Выкладывай, что стряслось?» Я рассказываю. «Да-а, — загрустил майор, — плохо твое дело. Но расстрелять человека из Харроу? — об этом не может быть и речи. Не горюй — что-нибудь придумаем». На другой день отправили меня в Ирландию, сосватали мне там какую-то липовую работенку по почтовому ведомству. Там я и просидел до конца войны. Где-где, а в Ирландии в лужу не сядешь, даже если очень постараешься. Я тебя совсем заговорил, да?

— Нисколько, — отвечал Поль. — Все это очень интересно.

— Бывал я и в других передрягах, но по сравнению с той они казались детскими игрушками. Всегда находился человек, который говорил: «Разве можно доводить до такого состояния того, кто обучался в закрытом учебном заведении! Надо протянуть ему руку помощи». Думаю, — заключил Граймс, — что мало кому столько раз протягивали руку помощи, как мне!

К ним подошел Филбрик.

— Скучаете, наверно? — начал он. — А я тут потолковал с начальником станции, и если кто-нибудь из вас желает познакомиться с очаровательной юной особой, то…

— Ни в коем случае, — отрезал Поль.

— Вас понял, — ответил Филбрик и удалился.

— Женщина — это сфинкс, — изрек Граймс. — Во всяком случае, для старика Граймса.

Глава 4

МИСТЕР ПРЕНДЕРГАСТ

На следующее утро Поль проснулся от громкого стука в дверь. В комнату заглянул Бест-Четвинд. На нем был роскошный халат от Шарве[5].

— Доброе утро, сэр, — сказал он. — Вы, наверное, не знаете, что для учителей есть всего одна ванная комната, вот я и решил вас предупредить. Если хотите успеть раньше мистера Прендергаста, то поторопитесь. Капитан Граймс моется редко, — добавил он и убежал.

Поль отправился в ванную и вскоре услышал, как по коридору зашаркали шлепанцы, и дверь ванной неистово задергалась.

Поль одевался, когда появился Филбрик.

— Забыл вас предупредить. Через десять минут завтрак. После завтрака Поль отправился в учительскую. Там уже расположился мистер Прендергаст и замшевой тряпочкой наводил блеск на свои трубки. На Поля он взглянул с укоризной.

— Хорошо бы нам прийти к какому-то соглашению насчет ванной, — сказал он. — Граймс ванной практически не пользуется. Я же обычно принимаю ее перед завтраком.

— Я тоже, — не без вызова ответил Поль.

— В таком случае мне придется выбрать другое время, — горестно вздохнул мистер Прендергаст и вернулся к трубкам. — И это после того, как я проработал здесь десять лет. Ситуация осложняется. Впрочем, я бы и сам мог догадаться, что вы захотите пользоваться ванной. Ах, как просто все было, когда работали Граймс и тот молодой человек. Он всегда просыпал завтрак. Да-а, ситуация заметно осложняется.

— Но разве нельзя найти выход?

— Не в этом дело. Час от часу не легче. С тех пор, как я сложил с себя сан, все идет кувырком.

Поль промолчал, а мистер Прендергаст, сопя, продолжал работать над трубками.

— Вас, наверно, удивляет, почему я здесь оказался?

— Что вы, — поспешил утешить его Поль. — Ничего удивительного. Все вполне естественно.

— Вовсе не естественно. Напротив, все совершенно противоестественно. Сложись моя судьба хоть чуточку иначе, был бы я сейчас приходским священником и имел бы собственный домик с ванной. Возможно, я бы дослужился и до благочинного, если бы, — тут мистер Прендергаст перешел на шепот, — если бы не мои Сомнения.

Сам не знаю, зачем я вам все рассказываю, этого не знает никто, но надеюсь, вы меня правильно поймете.

Десять лет тому назад я был англиканским священником. Меня направили в Уортинг. Очаровательная церковь — не из старинных, но очень уютная и с таким вкусом украшенная — шесть свечей у алтаря, часовня богоматери, а в комнатушке за ризницей помещалась отличная калориферная система — церковь отапливалась коксом. Кладбища не было, а между церковью и домом священника — живая изгородь.

Как только я получил приход, ко мне приехала матушка вести хозяйство. Она купила ситцу на занавески в гостиной из собственных сбережений. Раз в неделю устраивала приемы для наших прихожанок. Одна из них, супруга местного зубного врача, подарила мне Британскую энциклопедию для моих научных штудий. Все шло прекрасно, пока не начались Сомнения…

— И серьезные? — осведомился Поль.

— Просто непреодолимые, — отвечал мистер Прендергаст. — Потому-то я здесь и оказался. Я вас не утомляю?

— Нет, нет, бога ради, продолжайте. Если, разумеется, вам это не в тягость.

— Я все время думаю об этом. Все было как гром среди ясного неба. Жили мы там уже три месяца, и матушка очень подружилась с Узлами — странная, согласитесь, фамилия. Мистер Узл был на пенсии, а в свое время он, кажется, служил страховым агентом. По воскресеньям после вечерни миссис Узл приглашала нас ужинать. Все у них было по-дружески и без церемоний, и я жду, бывало, не дождусь воскресенья. Как сейчас помню тот самый вечер — за столом сидели мы с матушкой, чета Узлов, их сынишка, прыщавый такой, в колледже в Брайтоне учился, каждый день на поезде ездил туда и обратно, потом мать миссис Узл — некая миссис Крамп — почти совсем глухая, но отличная при том прихожанка, и миссис Абер, супруга зубного врача, та, что подарила мне Британскую энциклопедию, да еще старик майор Финиш, церковный староста. В тот день я прочитал две проповеди, потом учил детей закону божьему, словом, несколько устал и как-то выпал из общего разговора. За столом обсуждали, как готовят пирс к новому курортному сезону, беседа была очень оживленной, а меня вдруг внезапно и самым непостижимым образом охватили Сомнения.

Мистер Прендергаст замолчал, и Поль решил, что самое время выразить сочувствие.

— Какой кошмар, — сказал он.

— Вот именно. С тех пор я не знал ни минуты покоя. Дело в том, что это не были обычные сомнения насчет Каиновой жены[6], чудес Ветхого Завета или законности посвящения архиепископа Паркера. Все это нас учили объяснять еще в семинарии. На сей раз все оказалось куда серьезнее. Я никак не мог взять в толк, зачем вообще Господь решил создать наш мир. Матушка, Узлы и миссис Крамп увлеченно беседовали, а я сидел и тщетно пытался побороть свои Сомнения. Ведь они подрывали самые основы! Если принять эти основы как нечто само собой разумеющееся, то все остальное становится ясно и понятно: вавилонское пленение, вавилонское столпотворение, епископаты, воплощение Господа во Христе, ладан, но тогда я задался вопросом, на который не могу ответить и поныне, — зачем Господь сотворил мир?

Я обратился к нашему епископу, он сказал, что как-то не задумывался над этим вопросом, и прибавил, что не понимает, какое это может иметь отношение к моим непосредственным обязанностям приходского священника. Я решил посоветоваться с матушкой. Вначале она сказала, что все образуется. Но не тут-то было. Тогда она согласилась со мной, что единственный честный выход в сложившихся обстоятельствах — это сложить с себя сан. Она так и не оправилась от удара, бедная душа. Сами посудите — и ситцевые занавески повесила, и с Узлами так подружилась — и вдруг все пошло прахом…

Где-то вдалеке зазвонил звонок.

— Вот и молитва начинается, а я с трубками еще не управился.

Мистер Прендергаст снял с крючка мантию и облачился в нее.

— Как знать, вдруг мне еще суждено увидеть свет истины и я смогу вернуться в лоно церкви. Ну а пока…

Мимо учительской с диким посвистом промчался Клаттербак.

— Не мальчишка, а исчадье ада, — в сердцах заметил мистер Прендергаст.

Глава 5

ДИСЦИПЛИНА

Молитва проходила внизу, в актовом зале. Вдоль обшитых панелями стен выстроились ученики с учебниками в руках. Вошел Граймс и плюхнулся на стул возле величественного камина.

— Привет, — буркнул он Полю. — Чуть было не опоздал, черт возьми. От меня спиртным не попахивает?

— Попахивает, — сказал Поль.

— Это потому что не позавтракал — не успел… Пренди уже рассказывал тебе про свои Сомнения?

— Рассказывал, — ответил Поль.

— Удивительное дело, но со мной почему-то ничего подобного не приключалось. Не то что я такой уж набожный, но чего-чего, а Сомнений у меня и в помине не было. Когда то и дело садишься в лужу, начинаешь ведь как рассуждать? А может, и впрямь все к лучшему… Как говорится, Господь на небе — мир прекрасен[7]…

Как бы это сказать — в общем, живи как живется, а на остальное — плевать… Тип, который вытаскивал меня из последней передряги, сказал, что во мне на редкость гармонично сочетаются все самые элементарные человеческие инстинкты. Верно подметил, ничего не скажешь — вот я и запомнил. Внимание, идет наш начальник. Стало быть, подъем.

Звонок перестал звенеть, и в зал вихрем ворвался доктор Фейган в развевающейся мантии. В петлице у него была орхидея.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал доктор Фейган.

— Доброе утро, сэр, — хором откликнулись ученики. Доктор прошествовал к столу в конце зала, взял Библию и, раскрыв ее наугад, стал читать на редкость заунывным голосом про какие-то леденящие кровь ратные подвиги. Затем он ни с того ни с сего перешел на молитву, а мальчики тихо ему вторили. Мистер Прендергаст, интонации которого выдавали бывшего священника, руководил хором.

Затем доктор взглянул на исписанный листок, который держал в руке.

— Дети, — сказал он, — у меня есть для вас сообщение. Соревнования в беге по пересеченной местности на кубок Фейгана в этом году отменяются — в связи с неблагоприятными погодными условиями…

— Похоже, старик загнал кубок, — шепнул на ухо Полю Граймс.

— …равно как и традиционный конкурс на лучшее сочинение…

— В связи с неблагоприятными погодными условиями, — пояснил Граймс.

— Мне только что прислали счет за телефон, — продолжал тем временем доктор Фейган, — из которого явствует, что за истекший квартал имело место не менее двадцати трех телефонных разговоров с Лондоном, к которым ни я, ни члены моей семьи отношения не имеют. Настоятельно прошу префектов положить этому конец, если только сами они в этом не замешаны. В противном случае хочу напомнить, что в деревне работает отделение связи, где вам будут только рады. Вот, кажется, и все. Не так ли, мистер Прендергаст?

— Сигары! — подсказал тот театральным шепотом.

— Сигары? Ах да, конечно. Дети, к моему величайшему огорчению, я узнал, что несколько сигарных окурков было обнаружено… где, кстати сказать?

— В котельной.

— В котельной! Это форменное безобразие. Кто из вас курил сигары в котельной?

Наступила продолжительная пауза, взгляд доктора блуждал по лицам учеников.

— Хорошо, разрешаю вам подумать до обеда. Но если к обеду виновный не объявится, вся школа будет строго наказана.

— Дьявол! — сказал Граймс. — И дернула же меня нелегкая дать сигары Клаттербаку. Надеюсь, у паршивца хватит ума держать язык за зубами.

— Идите на уроки, — сказал доктор. Мальчики стали расходиться.

— Судя по виду, сигары самые дешевые, — грустно сказал мистер Прендергаст. — Желтые, как солома.

— Тем хуже, — сказал доктор. — Подумать только, мой ученик курит в котельной дешевые и желтые, как солома, сигары. Проступок, недостойный джентльмена!

Педагоги стали подниматься в классы.

— Твоя рота — вон там, — сообщил Граймс Полю. — В одиннадцать часов отпустишь их на перемену.

— А чему мне их учить? — забеспокоился Поль, которого внезапно охватила паника.

— Будь на то моя воля, я бы их вообще ничему не учил. А уж сегодня и подавно. Главное, чтобы тихо сидели и не баловались.

— Это как раз самое трудное, — вздохнул мистер Прендергаст. С этими словами он заковылял в свой класс в конце коридора, где его появление было встречено бурными аплодисментами. Цепенея от ужаса, Поль отправился на урок.

В классе было десять учеников, они сидели, сложив руки перед собой в радостном ожидании предстоящего.

— Доброе утро, сэр, — сказал тот, что сидел ближе всех.

— Доброе утро, — сказал Поль.

— Доброе утро, сэр, — сказал следующий.

— Доброе утро, — сказал Поль.

— Доброе утро, сэр, — сказал следующий.

— Заткнись, — сказал Поль.

Мальчик тотчас же извлек носовой платок и тихо заплакал.

— За что вы его так, сэр, — поднялся хор упреков. — Он у нас знаете какой чувствительный! А все валлийская кровь. Валлийцы, они такие обидчивые. Пожалуйста, скажите ему «доброе утро», а то он до вечера проплачет. Утро ведь и правда доброе, сэр.

— Тихо, — рявкнул Поль, и наступило недолгое затишье.

— Прошу прощения, сэр, — прозвенел голосок. Поль обернулся и увидел серьезного мальчугана с поднятой рукой. — Прошу прощения, сэр, но он, должно быть, накурился сигар, и теперь ему нехорошо.

— Тихо, — снова рявкнул Поль.