— Я его совсем не знаю. Он поселился здесь год назад. Говорят, он вышел из тюрьмы. Его судили за какую-то пакость.

— Вот как! Кто же это так говорит?

— Он сам. Мать слышала, как он рассказывал об этом Тернесам — нашим соседям. Я не могу повторить это. Язык не поворачивается. А он хвастался своими подвигами и хихикал. Его бросила жена. А он хихикает и напивается. Напивается и болтает про… — Алиса споткнулась и, оборвав фразу на полуслове, растерянно взглянула на инспектора.

— Простите, я, кажется, говорю лишнее.

— Полицейскому, как священнику, можно говорить все, — усмехнулся Коун. Ему понравилась наивная убежденность женщины, ее искренность. Броуди, по ее мнению, был изрядным негодяем. Но Броуди лгал. Ему надо было прослыть в глазах людей подлецом. Для чего? Может быть, чтобы уйти от внимания, не возбуждать излишнего любопытства к своей персоне? Так уж устроен этот мир, в котором честный человек равнодушно смотрит на подлеца и даже готов отодвинуться подальше, чтобы последний получил побольше места под солнцем. Броуди это отлично понимал. И он решил сделаться в глазах людей подлецом. И люди потеряли к нему интерес. Любопытно, как повела бы себя Алиса, если бы Коун рассказал ей то, что знал про Броуди? Но нужно ли говорить?..

От Алисы Коун не сразу поехал домой. Он завернул в кабак Вилли Кноуде.

Владелец заведения был на месте. Увидев Коуна, он вынул щеточку и два раза провел ею по усам.

— Давненько, — сказал он, щуря влажные и черные, как маслины, глаза. — Хотите виски, инспектор?

В кабинете все было по-прежнему. Два розовых кресла гостеприимно выгибали спинки возле низкого столика. На зеленой стене напротив висела крышка от унитаза, разрисованная итальянской княгиней Эсмеральдой Русполи. Говорили, что Кноуде заплатил бешеные деньги за это единственное, если не считать розовых кресел, украшение своего служебного помещения. Вилли не любил помпезности, он считал себя поклонником строгого стиля. Женщины в его заведении поэтому тоже были экипированы в соответствии со вкусами Вилли. Их туалет составляли короткие блузки, туфли и желтая лента в волосах. Вилли не хотел, чтобы женщины бегали совсем голышом. “Это неприлично, — повторял он. — И потом блузки придают интимность обстановке. Создается нечто вроде домашнего уюта. А он так необходим в наше беспокойное и безжалостное время”. Вздохнув, Вилли менял тему и начинал говорить о лошадях. В них он тоже понимал толк.

Коун сел в розовое кресло и вытянул ногу. Левый ботинок снова жал, хотя инспектор и смазывал его одеколоном. Поэтому в ответ на приветствие Вилли Коун поморщился и сказал недовольным голосом:

— Садитесь, Вилли. Терпеть не могу, когда кто-нибудь торчит надо мной столбом. Виски можете не доставать.

Вилли переступил с ноги на ногу, спрятал щеточку и присел возле столика. Он перебрал в памяти происшествия последних дней, но ничего особенного не припомнил. Мелкие скандальчики, которыми была наполнена жизнь кабака, для полиции интереса не представляли. Лично за собой Кноуде не числил никаких прегрешений. Но он знал, что Коун зря в его заведение не потащится. И решил на всякий случай быть настороже. Инспектор тоже знал, что за птица Вилли Кноуде, и не торопился. Он пошевелил пальцем в ботинке. Боль унялась. Инспектор ухмыльнулся и спросил, здоров ли Вилли.

Кноуде вытащил щеточку, повертел ее в пальцах и прищурился.

— Бросьте играть, инспектор, — сказал он грубо. — Вам это так же интересно, как ослу Коран.

Коун укоризненно покачал головой.

— Нехорошо, Вилли. Вежливость украшает джентльмена. Нервы тоже полагается беречь. В вашем положении особенно, — подчеркнул он последние слова.

— Мое положение вас не касается, — бросил Вилли отрывисто.

— Почему же? Неужели вы думаете, что я зашел сюда только затем, чтобы полюбоваться на вашу физиономию? Вы ведь умный человек, Вилли. В свое время вы, по-моему, окончили колледж.

Кноуде засопел, набычился. На щеках его выступили красные пятна. Он не любил, когда ему напоминали о днях далекой юности.

— Ближе к делу, инспектор, — сказал он угрюмо. — Я привык ценить свое время.

— Ну что ж, — согласился Коун, — к делу так к делу. — Он сделал паузу и холодно оглядел собеседника. — Суть в том, Вилли, что вчера ночью произошло убийство. Вы, надеюсь, были знакомы с Бредли? Так вот, вчера ночью Бредли убили.

— Я могу вам только посочувствовать, — откликнулся Кноуде.

— Не торопитесь, Вилли, — перебил его Коун. — Я еще не задал главного вопроса. Попытайтесь меня понять. Бредли убили вчера ночью, и вчера же ночью исчез еще один ваш знакомый — шах Бен Аюз. А где были ночью вы, Вилли?

— Вы все там в полиции сошли с ума, — рассердился Вилли. — Где я был вчера? А где я был позавчера? А где буду сегодня? Может быть, вам нужно точно знать, в какие часы я хожу в сортир?

— Может быть, — сказал Коун. — Но прежде ответьте на мой вопрос.

Вилли уставился немигающим взглядом в глаза Коуну. Инспектор пошевелился в кресле и буркнул:

— Ну?

— Я был здесь, — сказал Кноуде.

— Всю ночь? Один?

— Нет. До двенадцати я сидел в кабаре. Слушал Лилиан. Потом вместе с ней пил здесь виски. В двенадцать пришел Бен Аюз. Мы говорили о лошадях.

— Потом?

— Он ушел около трех.

— Где сейчас Лилиан? Вилли взглянул на часы.

— Вероятно, в своей уборной.

— Она присутствовала при вашей беседе с Бен Аюзом?

— Да.

— Значит, шах ушел в три?

— Примерно.

— Он говорил, куда пойдет?

— Сказал, что пойдет спать.

— А когда он к вам пришел, как он выглядел? Не был ли расстроен? Или возбужден?

Кноуде пожал плечами. Ничего особенного он не заметил. Возможно, Лилиан что-нибудь увидела. Но она дала бы знать об этом ему, Вилли. А она ничего не сказала.

Коун задумчиво смотрел мимо Вилли. Перед глазами мельтешила разрисованная крышка от унитаза. Она мешала думать, и Коун отвел глаза. Вилли не врет. В этом Коун не сомневался. Однако его показания можно истолковать как угодно. Бредли был убит где-то около двенадцати ночи. Бен Аюз появился в клубе в двенадцать. На машине расстояние от места убийства до клуба можно преодолеть за полчаса. Но зачем? Зачем тащиться в клуб, трепаться о лошадях? Ведь это посещение не обеспечивало шаху алиби. Это с одной стороны. С другой, выходило так, что Бен Аюз к убийству Бредли не имел отношения. Тогда куда же он девался? Что случилось с ним на отрезке пути между клубом и “Орионом”?

Вилли перебил его размышления вопросом:

— Вы что, инспектор, подозреваете шаха?

Коун не ответил. Повернулся к Вилли:

— Вам еще надо объяснить, Вилли, каким путем в ваше благопристойное заведение попадает “Привет из рая”.

— Это не мое дело, — сказал Кноуде. — Если какая-то девка нахваталась наркотика, то это не значит, что честный человек должен нести за нее ответственность.

— Вы знаете о том, что каждый случай употребления “Привета из рая” тщательно расследуется, а виновный привлекается к суду?

— Ну и что? Судите эту девку.

— Ее снабдил наркотиками шах.

— Чушь!

— У нас есть доказательства.

— Липа, — сказал Кноуде.

— Между прочим, Вилли, это уже второй случай. Тогда вам удалось выкрутиться. Сейчас я в этом не уверен. Дело, кажется, приняло широкую огласку. И я не могу поручиться, что ваше имя не будет фигурировать в сегодняшних вечерних газетах. Полагаю, мало приятного лицезреть себя в числе причастных к убийству Бредли.

— Я не причастен. И вы это знаете.

— Я-то знаю, Вилли. Журналисты не знают. Вы якшались с шахом. Может, вы и в самом деле болтали с ним о лошадях. Никто ведь не слышал, о чем вы беседовали. Есть только факт. И есть другой факт. Пока неопровержимый. Шах — спекулянт запрещенным наркотиком. И есть третий факт, Вилли. Шах угощал “Приветом из рая” одну из ваших девушек. Не надо обладать выдающейся фантазией, чтобы связать эти три факта и соответствующим образом прокомментировать.

В глазах Вилли появилась тревога. Он хоть и не отличался острым умом, но был достаточно сообразителен, чтобы уяснить: в словах Коуна есть резон. Если начнется следствие, то нетрудно угодить под арест. И в то же время все это выглядело так чудовищно, что мозг Вилли отказывался что-нибудь понять.

Коун будто угадал его мысли.

— Обстоятельства складываются не в вашу пользу, Вилли, — сказал он. — Пока полиция не разыщет шаха, вы единственный свидетель. Вы последний, с кем он встречался, перед тем как исчезнуть. Вы и Лилиан.

— Не трогайте Лилиан.

— Это не ваша забота, Вилли. Думайте о себе. Постарайтесь припомнить все, что вам известно о шахе. Ведь не только о лошадях вы с ним говорили.

— Честное слово, о лошадях. Шах — знаток. О своем прошлом он мне ничего не рассказывал.

— А о любовницах? Вилли покачал головой.

— Нет. И знаете что, инспектор? Я могу поклясться, что Бен Аюз не давал наркотик этой Магде из кордебалета. Она или все выдумала, или…

— Что?

— Лилиан говорила, что ей эта женщина не нравится. Что она когда-нибудь… — Вилли задумался. Ему не хотелось говорить Коуну о подозрениях Лилиан. И он, выдержав паузу, сказал уклончиво: — Она не наша, эта Магда.

— Как это понимать? — спросил Коун.

— Она пришла к нам из Лиги. Из этой, как ее, Ассоциации борцов. Там ведь сейчас не только старые девы. Магда сказала, что в Лиге у нее произошел крупный скандал. Что уход ее к нам — месть. Мы не допытывались, в чем там дело. А Лилиан сказала мне: “Вилли, это шпионка. Можешь мне поверить”. Я посмеялся. Теперь же не знаю, что и думать.

Коун встал. Сообщение Вилли показалось ему любопытным. Но он зевнул и сказал, что у Кноуде просто больное воображение. Насчет Магды инспектор выразился более определенно и заметил, что суда ей не миновать. Да и самому Вилли надо призадуматься.

Из клуба инспектор ушел не сразу. С полчаса он опрашивал служащих. Но ничего существенного не узнал. Кроме того разве, что шах, выйдя из клуба, свернул направо. Направо — значит, к “Ориону”.

Впрочем, подумал Кноуде, это ровным счетом ничего не означало.

Алиса Кэрри, проводив Коуна, вернулась в комнату и распахнула окно. Потом недолго постояла, положив руку на спинку стула, на котором сидел полицейский инспектор, отошла к зеркалу, поправила волосы. В зеркале Алисе была видна часть улицы и угол дома Броуди. Из-за угла показался старик. Он прошелся возле дома, затем решительно пересек улицу. Алиса поняла, что Броуди собрался идти к ней. И тут же услышала звонок.

— Нам надо поговорить, — сказал Броуди, входя в комнату. Алиса молча указала ему на стул.

Резко запахло спиртным. Женщина поморщилась. Визит этот удивил ее. Она догадывалась, что приход старика связан с посещением полицейского. Последнее было понятно. Инспектор выполнял свой долг. Он искал убийцу. Ему нужны были свидетели. Все это было просто, как апельсин, и Алиса отнеслась к расспросам Коуна, как к важному и необходимому делу. Но зачем явился этот красноглазый старый пьяница?

Алиса привыкла уважать старых людей. Этот не вызывал иных чувств, кроме отвращения. Она была уверена, что жизнь Броуди была соткана из мелкой лжи и пакостных поступков по отношению к своим ближним. Коун мог бы поколебать эту уверенность. Но он умолчал о прошлом Броуди. Поэтому старик ни на что, кроме молчаливого презрения, не мог рассчитывать. С этого он и начал разговор.

— Вы можете презирать меня, — сказал он, пьяно ухмыляясь. — Это ваше личное дело. Мне наплевать. Считайте меня дерьмом. Полицейский тоже решил, что я — дерьмо. Даже выпить со мной не захотел. Подумаешь, цаца. А вы знаете, кем был Броуди до войны?

Алиса пожала плечами. С нее было достаточно того, что она сейчас знала.

— Что вы на меня уставились? — спросил Броуди. — Я еще не настолько пьян, чтобы ничего не соображать. Кстати, есть у вас виски? Нет? Ну, конечно. В добропорядочных семействах этот напиток не пользуется спросом. Мы живем в эпоху процветания. А много вы получаете в своем магазине? Почему вы не выходите замуж?

— Идите вон, — негромко сказала Алиса.

— Уйду, — буркнул старик. — Но сначала мы с вами побеседуем. Когда я был моложе, то умел говорить с красивыми женщинами. Теперь я не сплю по ночам по другим причинам.

— Идите вон, — повторила Алиса.

— Но-но, — сказал старик, пристально разглядывая Алису. — Выгнать меня вы еще успеете. А инспектор сидел у вас долго. И у него приятное лицо. Умные глаза. Такие глаза не смогут предать, скажете вы. Сколько вам лет? Двадцать пять? Тридцать? В этом возрасте пора уже кое-чему научиться. Осторожности хотя бы.

— Я не хочу с вами говорить.

— Захотите. Я сделал глупость, что не пришел раньше. Но кто мог знать, что он появится? Я понимаю: вы глупы и наивны. Вы мыслите прямолинейными категориями и за деревьями не видите леса. А в лесу прячутся чудовища. И они сожрут глупую Красную Шапочку. Разве вы не видите, что живете в мире ряженых? Разве не понимаете, что на маскараде лучше не открывать лица? Кому нужна ваша правда? Вы — анахронизм. Полицейский заходил только к вам и ко мне. Наши дома расположены близко к перекрестку. Наши окна глядят на то место, где был убит полицейский. Мы с вами возможные свидетели. И нам надо договориться об идентичности наших показаний. Может быть, еще не поздно…

Он замолчал, опустил голову. Алиса вдруг увидела его сухие, исчерченные вспухшими венами руки. И что-то похожее на жалость шевельнулось в сердце. На мгновение она забыла, что перед ней сидит человек, заслуживающий только презрения. Она отругала себя за те неосторожные слова, которые сказала инспектору. Может, следовало помолчать. Но что, в сущности, она сказала? То, что известно всем. То, что сам Броуди не только не скрывал, но даже афишировал.

— Я не понимаю вас, — сказала она.

— Достаточно, что я понимаю, — откликнулся Броуди. — Я сказал инспектору, что в ночь убийства спал, как сурок. Старый мерзавец привык лгать, думаете вы. И еще вы думаете, что лгу я с корыстными целями. Да, я дрожу за свою шкуру. Но меня волнует и целость вашей. Может, вам это неприятно слушать, но это так. Вы наивны. Я уже в который раз повторяю это. Вы даже представить не можете, что инспектору моя ложь в данной ситуации нужнее вашей правды.

Алиса изумленно подняла брови. Броуди выдержал паузу и заговорил вновь:

— Да. Я еще не все свое виски выпил. Мне не хочется доживать свои дни в комнатах, окна которых закрыты железными решетками. Мне кажется, что и вы — молодая женщина — не стремитесь в тюрьму. Поэтому вы должны прислушаться к моим словам. Нам надо договориться.

— О чем?

— Дьявол! Да об этом я вам толкую целый час. Когда вас позовут в полицию, — а вы можете быть уверены, что они позовут, — вы скажете там, что ничего не видели. Спали.

— Но я и так ничего не видела.

— Что же вы сообщили инспектору?

— Сказала, что слышала ночью, как у дома остановилась машина.

— И не подходили к окну?

— Нет.

Броуди потер лоб, тряхнул головой и пробормотал:

— Старый дурак. Вообразил, что и другие любят, как ты, выть по ночам на луну.

И пошел к двери. На пороге остановился. Поморгал и спросил: