— Вот в подъезде и передохну. Высоко там подниматься?

— Третий этаж. Лифта-то нет, учти…

В подъезде Лена и впрямь немного передохнула, усадив свою подопечную на ступеньку. Рекс разгавкался — будто поторапливал, а кроме того, носился туда-сюда по лестнице, раза три пробежавшись снизу до третьего этажа и обратно.

— Ох и балбес же он у вас! — без особого раздражения проворчала Лена. — Так и вертится под ногами! Это ведь он вас с ног сшиб, я видела.

— Жива осталась — и то ладно. Уж больно рада, что Рексик нашелся. Такого себе навыдумывала — аж смешно вспоминать.

Хоть и с грузом на спине, а все же Лена добралась до третьего этажа побыстрее, чем Петровна, когда на своих двоих ходила. Конечно, не так легко ей это далось, аж пар от девчонки шел, но все-таки дотащила, не уронила и сама не споткнулась и даже лапы Рексу не отдавила.

— Все, милая, дошли! — совсем повеселела Петровна. — Подмогни еще, я дверь открою.

Старушка достала ключи, отперла дверь и, опираясь на плечо Лены, вошла в темную прихожую и кряхтя присела на потертое кресло. Лена зажгла свет, захлопнула дверь, осмотрелась:

— Так вы чего, совсем одна живете?

— Нет, не одна, с Рексиком… — вымученно пошутила Анна Петровна. — Все живая душа, хоть и глупая.

— И вы еще не хотите, чтоб я «Скорую» вызвала?! — нахмурилась Лена, помогая хозяйке снять пальто и валенки. — Как же вы в магазин ходить будете? Или голодовку объявите?

— А у меня клюшка есть. Иногда ноги прихватывает так, что только на трех ногах и могу ходить. Дело привычное…

— Нет, — строго сказала Лена. — А вдруг у вас там трещина или даже перелом? Мало ли, какие осложнения могут быть? Тем более что у вас и телефона нет.

— Чему быть — того не миновать, — вздохнула Петровна. — Все одно от смерти не убежишь… Хоть на трех ногах, хоть на двух.

— Вы этот фатализм бросьте! Я звоню в «Скорую».

Лена вытащила сотовый телефон.

— Алло! «Скорая»? Пожилая женщина упала на улице. Да, в сознании, но ходить не может. Сильный ушиб бедра, это как минимум. Адрес? Федотовская, сорок пять, квартира тридцать. Фамилия?

— Кузовлева Анна Петровна, — подсказала хозяйка. — Ой, зря ты это сделала…

КТО Ж О РЕКСЕ ПОЗАБОТИТСЯ?

Не обратив внимания на эту реплику, Лена повторила в трубку адрес Петровны, сообщила диспетчеру возраст больной и с чувством исполненного долга произнесла:

— Обещали в течение часа. Лекари!

Лена помогла старой добраться до дивана и улечься на правый бок. Левый у Петровны саднил все сильнее — оттаял в тепле, что ли? Но ее не только это заботило, как выяснилось.

— Батюшки, — глянув на часы, взволнованно произнесла Анна Петровна, — десять минут двенадцатого уже! Да плюс час, если они не опоздают… Это уж за полночь получится! Тебе далеко ехать?!

— Доберусь, не волнуйтесь! — беспечно заявила Лена.

— Как не волнуйтесь?! — вскинулась Петровна. — Да ведь сейчас на улицах даже белым днем режут, бывает. Маньяки один за одним появляются — девок насилуют и убивают. А уж грабежу — с ума сойти! Недели две назад у соседки часов в семь вечера в трех шагах от подъезда сумку вырвали. Родня-то твоя небось изведется вся, пока дожидаться будет. Ты ведь на каникулы к родне приехала, верно?

— К родне… — поспешно кивнула Лена. — Только они волноваться не будут. Не такие люди по жизни. Не хлопотливые. А насчет всяких опасностей, так это ничего, город у вас, между прочим, вполне спокойный и тихий. По сравнению с Москвой и Питером, конечно.

— Не знаю, как там Москва, а у нас тоже не сахар. В общем, оставайся-ка ты здесь до утра. За Рексом присмотришь, ежели вдруг меня прямо сейчас в больницу спровадят. Утречком прогуляешь его, а потом позвони в двадцать девятую квартиру, Александре Семеновне, я ей записку напишу — отдашь ей и Рекса, и ключи мои. Можно бы и сейчас ей собаку отвести, но она спать рано ложится — беспокоить неудобно, да и не откроет в двенадцатом часу ночи. А ты родне позвони, мол, так и так, жива-здорова, утром приеду. Раз у тебя эта пищалка имеется, то предупреди их.

— Ну, Анна Петровна! — изумленно раскрыла глаза Лена. — Вы же меня совсем не знаете, а ключи от квартиры доверить хотите. А вдруг я воровка, шпана, оторви и брось какая-нибудь?

— Во-первых, воровать у меня нечего — сама видишь. А во-вторых, я нутром чую, что девушка ты добрая и честная. О чужой старухе заботу проявила, не побоялась подойти, растормошить, хотя меня и за пьяницу можно было принять, и за бомжиху, и за готовую покойницу… Ведь могла бы мимо пройти? Мало ли людей на снегу валяется… А ты не прошла, пожалела. Значит, хорошая, добрая. Мне за тебя бога молить надо. И ежели с тобой что-то случится оттого, что я тебя среди ночи не приютила, — на мне грех будет.

Лена ничего не сказала, только вздохнула и покачала головой — должно быть, впервые такую бабушку видела.

— Давайте я вам чаю согрею? — предложила она. — У вас чай есть? А то у меня свой имеется. В дорогу с собой брала…

— Так ты что, — догадалась Петровна, — еще и не заходила к родне? Прямо с вокзала небось?

— В общем-то, да… — призналась Лена. — Я улицы спутала. У вас тут Федотовская, а мне надо было на Федоровскую, оказывается. В записке нечетко написано было.

— Та-ак… Выходит, ты еще и не знаешь, куда заехала! — сквозь боль усмехнулась Анна Петровна. — Федоровская-то на другом конце города. Считай, что за городом уже, в Лавровке, вот как! Туда на двух автобусах ехать надо. Даже если сейчас побежишь бегом, то успеешь только на тот, что от нас в центр идет. У нас он тут в одиннадцать двадцать останавливается, а до места двадцать минут едет. А последний автобус в Лавровку в полдвенадцатого уходит, стало быть, ты так и так опоздаешь.

— Ну, уговорили вы меня, уговорили… — улыбнулась Лена и пошла ставить чайник.

Пока она там возилась, Петровна почувствовала себя намного хуже. Бедро уже не саднило, а прямо-таки жгло. И голова побаливала, иногда в глазах каруселить начинало. Похоже, температура поднималась. Нет, не отлежаться ей здесь, да и в больнице скорее всего с ней не отводятся. Смерть и правда не обманешь…

Очевидно, на какое-то время Анна Петровна впала в забытье, потому что не запомнила, как в комнате появилась Лена и принесла ей горячий чай. Руки у Петровны чашку держать не могли, пришлось Лене поить ее с ложечки. Времени это заняло довольно много, но от горячего стало чуть полегче.

Когда Лена унесла чашку на кухню, в дверь позвонили. Как ни странно, «Скорая» прибыла даже меньше чем через час. Немолодая врачиха в бушлате поверх халата осмотрела Анну Петровну и сказала:

— Похоже, придется госпитализировать. Без рентгена, конечно, трудно точно сказать, но сустав не в порядке, это точно. Грузите, мальчики.

Санитары помогли охающей Петровне улечься на носилки, а врачиха тем временем объясняла Лене, что бабушке надо взять с собой. Потом Петровна, уже с носилок, растолковала гостье, где у нее какое бельишко лежит, и Лена, собрав все, что требовалось, загрузила это в пластиковый пакет.

— Вы ее в какую больницу повезете? — спросила она.

— Во Вторую городскую, — отозвалась врачиха, и санитары, подхватив носилки, вынесли Петровну на лестницу.

— Стой! — неожиданно громко воскликнула старая. — Леночка, Рексика покормить не забудь! Там пакет с «Педигри» в нижнем ящике кухонного стола. И супчик в алюминиевой кастрюльке, она одна такая…

Рекс, чуя, что принес своей хозяйке беду, уныло заскулил, поджав хвост, и на лестницу не побежал. А Лена проводила Петровну до самой машины. У нее даже мелькнула мысль: а не попроситься ли сопровождать старушку до больницы? Однако помня, как беспокоилась Петровна и не хотела ее отпускать, решила, что не стоит лишний раз волновать больную.

Вернувшись в квартиру, Лена первым делом нашла тот самый «Педигри пал», о котором напоминала бабуля, и кастрюльку с собачьим супчиком. Рекс, конечно, протестовать не стал. Лена ему понравилась, и, получив свой вечерний паек, пес улегся на привычный коврик у батареи под кухонным окном и стал смотреть свои собачьи сны.

А вот Лена не торопилась укладываться. Вытащила из кармана куртки сигареты и зажигалку, зашла в совмещенный санузел, уселась на ободранной табуретке и закурила.

Да уж, хорошо, что собаки разговаривать не умеют. Правда, как-то раз, в детстве, Лена ходила в цирк и там показывали «говорящую» собаку. Сперва на сцену выбегала мохнатая собачонка — терьер какой-то — и запрыгивала на возвышение, типа кафедры или трибуны. Дядька-дрессировщик задавал ей вопросы хорошо поставленным баритоном, а собака отвечала каким-то смешным, явно нечеловеческим голоском. Потом, правда, выяснилось, что живую собаку, после того как она запрыгивала на «трибуну», ловко подменяли искусно сработанным чучелом, которое шевелило ушами, вертело головой, разевало пасть и моргало глазами. А говорил за нее сам «дрессировщик», который на самом деле был чревовещателем, то есть умел говорить не разжимая губ. Тогда, узнав о том, как публике дурили мозги, маленькая Лена (вообще-то, ее в те времена вовсе не Леной звали!) сильно разочаровалась и даже расстроилась оттого, что на самом деле говорящих собак не бывает.

Сейчас Лена очень радовалась этому обстоятельству. Если б Рекс умел говорить и рассказал хотя бы своей хозяйке то, чему был свидетелем! Вряд ли бабуля доверила бы ключики своей спасительнице. Но совсем плохо было бы, если б Рекс мог поведать о своих ночных похождениях другим людям. Это навлекло бы и на него, и на Петровну, и на Лену массу неприятностей и даже настоящих опасностей…

Докурив сигаретку, Лена сразу подпалила вторую. Нервы, которые она до самого отъезда «Скорой» держала в кулаке, заиграли. И успокоить их одной сигаретой было трудно. Слишком много событий для одного дня, даже точнее — одного вечера.

Время от времени Лене хотелось, выражаясь языком великого баснописца, «схватить в охапку кушак и шапку», после чего удрать отсюда подальше семимильными шагами. Правда, в отличие от несчастного Фоки, которого сосед Демьян перекормил своей фирменной ухой, «бежать без памяти домой» Лена не могла. По той простой причине, что дома как такового у нее не было вообще. Ни в этом областном центре, ни в Москве, ни в иных местах. И никаких родственников у нее в этом городе не было, ни на Федотовской, ни на Федоровской улицах. Правда, она действительно перепутала Федоровскую с Федотовской из-за того, что тот, кто писал ей адрес, написал «р» почти как «т», но приехала Лена в этот областной центр вовсе не из Москвы и вовсе не на каникулы, поскольку ни в каком институте отродясь не училась, да и законченного среднего образования не имела.

Впрочем, врала она бабке не из злого умысла. Не собиралась Лена грабить это убогое жилище, тем более что брать тут и впрямь было нечего. Конечно, могла где-то лежать тысчонка-другая, отложенная на похороны, но Лене эти рублишки были совершенно не нужны, да и западло, говорят, гробовые забирать.

Врала Лена по той простой причине, что не могла сказать правды. Добрая, милая, несчастная бабулька — зачем ей вообще что-то знать о том, кто такая, в натуре, ее спасительница? Тем более раз Петровна и сама не шибко любопытствовала, что вообще-то старухам ее возраста несвойственно.

Тем не менее, жадно затягиваясь сигаретой, Лена тщательно вспоминала, что она говорила Петровне и все ли в этом вранье связалось. Ведь бывают и такие хитрые бабульки, которые слушают, улыбаются, поддакивают и не перебивают, замечают какую-то маленькую неувязочку, а потом добегают до участкового и — стук-стук-стук!

Нет, не находила Лена в своих диалогах с бабкой особо скользких мест. О том, где Лена учится и какие предметы изучает — именно здесь легче всего можно было сесть в лужу! — разговора не было. О том, на каком поезде или самолете «московская» гостья прибыла в облцентр, — тоже. Насчет «родни» опять-таки без подробностей обошлись. Да и не похожа баба Нюша на стукачку. По крайней мере, такую, которая любого, даже совсем честного человека, может в криминале заподозрить.

И все-таки были причины, которые заставляли Лену подумать о том, что ей не худо бы поскорее покинуть эту квартирку. Во всяком случае, не дожидаясь утра. Ибо утром или даже еще ночью сюда могут пожаловать люди, встреча с которыми Лене совершенно противопоказана. Конечно, она им адрес не оставляла, но следочки от ботинок в ближайшие часы еще не заметет. Возможно, кто-то где-то их видел, узнал Петровну и сообщит тем гражданам, с которыми Лена не жаждет встречи. Мол, видел, как бабулю несла молодая девка. Замок на двери здешней квартиры плевый. Лена, конечно, не бог весть какой профессионал, но запросто открыла бы его шпилькой. Так что если она тут заснет, то ее сцапают сонной и тепленькой. Что произойдет потом — лучше не думать. Во всяком случае, принимать гордую позу и говорить: «На все вопросы я буду отвечать только в присутствии моего адвоката!» — бессмысленно. Во-первых, никакого личного адвоката у Лены не имелось, а во-вторых, те, кто может пожаловать под утро или уже в ближайшие часы, вряд ли будут слугами закона. А соответственно, им на все права человека наплевать. И на снисхождение к женскому полу тоже рассчитывать не стоит. Будут допрашивать по-мужски, разве что изнасилуют в дополнение к обязательной программе пыток…

Безусловно, Лена имела самые серьезные основания для того, чтоб опасаться ночного визита. Однако и отправляться на ночную прогулку по морозцу что-то не очень хотелось. Не потому, что она была уж такая неженка, привыкшая к комфорту и теплу. Наоборот, ей этого тепла всегда не хватало, и за спиной у нее была не одна ночь, проведенная на вокзалах, в нетопленых залах ожидания, в товарных вагонах, на чердаках и в подвалах. В общем, если б она четко поняла, что удирать отсюда надо резко и быстро, а также убедила себя, будто это наилучший выход, то не задержалась бы тут ни на минуту.

Всякого рода ночных случайностей, типа встречи с загулявшими подростками или там любителями сексуальных взломов, Лена не очень опасалась. Разговаривать со шпаной она умела, а при нужде могла бы и крепко осадить этих жеребчиков, даже если они будут поддатые, обкуренные и без тормозов. Вероятность случайно повстречать тех, кто ее ищет и может пожаловать в эту квартиру, была мизерной, тем более что фотки своей Лена им, опять-таки, не оставляла. На улице она будет просто случайной прохожей, а здесь, на квартире Петровны, — «объектом исследования».

Однако помимо этих, не самых законопослушных граждан, по ночному городу ходят и ездят менты. Встречаться с ними в столь поздний час тоже не самый кайф. Тем более имея за спиной рюкзачок, в котором лежат разные предметы, могущие вызвать кучу лишних вопросов. Конечно, в рюкзак менты сразу не полезут и могут вообще туда не полезть, если предъявить им честно и благородно доподлинный советско-российский паспорт со здешней пропиской-регистрацией. Но в том-то и дело, что такового паспорта у Лены не имелось. Точнее, был паспорточек, но липовый. Именно по этому паспорту Лена числилась Еленой и в принципе могла бы предъявить его бабушке Нюше. Но увы, даже стажер ППС, только-только прошедший «курс молодого бойца», расколет эту ксиву как кедровый орешек. Во всяком случае, предложит пройти в отделение. А поскольку стажеры в одиночку на патрулирование не ходят, то опытный сержант найдет с десяток примет, указывающих на то, что паспорт липовый.

Конечно, можно бы понадеяться на то, что удастся частника поймать и не тащиться пешком до этой самой Лавровки, где пролегает Федоровская улица. Но надежда на это плохая. Здесь не Москва и даже не центр губернского города. Здесь среди ночи машины появляются крайне редко. Пока дождешься — подъедут менты из ПГ. Даже если физиономия Лены не подойдет ни под одну ориентировку, они могут проверить документы просто так, из желания пообщаться с симпатичной брюнеткой. Кстати, могут приглядеться и найти некие черты, роднящие сию гражданку с пресловутой «кавказской национальностью». Даже если бы никакого рюкзачка и фальшивого паспорта у Лены не обнаружили, то запросто могли бы продержать до утра в «обезьяннике».

Взвешивая все «за» и «против», Лена не один раз меняла решение. И все-таки остановилась на том, что не уйдет из квартиры до утра. Перевесило, между прочим, казалось бы, самое несущественное обстоятельство: Лена вспомнила, как пообещала Петровне, что утром выгуляет Рекса, а потом отведет пса соседке Александре Семеновне. Правда, обещанной записки, разъясняющей соседке, кто такая Лена, Петровна так и не написала. Очень может быть, что она даже дверь не откроет незнакомой девице. Тем не менее обладательница фальшивого паспорта решила честно выполнить обещание, данное Анне Петровне. Как знать, может, бабулька и не увидит больше своего Рекса…

НОЧЕВКА С УДОБСТВАМИ

Успокоив себя тем, что вероятность дождаться незваных гостей в квартире намного меньше, чем угодить к ментам на улице, Лена решила перекусить — она тоже была голодна как собака, даже побольше, чем Рекс, наверно. Хотя Петровна не уточняла, можно ли гостье залезать в хозяйский холодильник, Лена решила, что особой беды в том не будет. Если у бабы Нюши и впрямь перелом, то при самом благоприятном исходе она меньше чем через месяц дома не появится. Стало быть, продукты, имеющиеся в холодильнике, просто испортятся и пропадут. А те, которые вне холодильника, — и подавно. У самой Лены в рюкзачке, кроме чая и сахара, имелась только банка килек в томате да маленькая горбушка черного хлеба.

В холодильнике обнаружился только пакет с обезжиренным кефиром, да и то наполовину опустошенный, а также трехлитровая банка квашеной капусты и початая жестянка с томатной пастой. В небольшой морозилке навалом лежали заиндевелые кости. Не иначе, Петровна из них бульон на двоих варила, себе и Рексу. Ясно, что сами вываренные кости доставались псу, а старуха для себя заправляла бульон рисом, лапшой или квашеной капустой с томатной пастой. Рис и лапша лежали в шкафу, вместе с «Педигри палом». Вполне возможно, что в иные дни Петровна этим собачьим деликатесом и сама питалась, размочив в кипяточке…

Еще у Петровны нашлись сахарный песок — грамм двести в сахарнице, полстакана подсолнечного масла в пластиковой бутылке, пачка соли, какой-то поддельно-индийский чай — на три хорошие заварки, может быть, да горбушка черного — примерно такая же, как у Лены. Под самый конец исследований между кухонным столом и газовой плитой Лена обнаружила ящик с тремя довольно крупными картофелинами.

Пожалуй, это была самая ценная находка. Лена очистила картофелины, нарезала их соломкой и зажарила на постном масле, а потом добавила своих килек в томате. Своего чайку с сахаром попила — бабкины не трогала — и почуяла приятную сытость. Нервы от этого тоже малость успокоились, и теперь у Лены не было никаких сомнений в том, что она правильно поступила, оставшись на ночевку с удобствами.

Поскольку время уже завалило за полночь, самое оно было бы заснуть. Наверно, по логике вещей, учитывая некоторую стремность ситуации, Лена поступила бы правильно, если б просто улеглась на диван, не раздеваясь и укрывшись, допустим, бабкиным демисезонным пальто, которое висело на вешалке в прихожей.

Однако поскольку Лена уже почти не волновалась, ей вдруг пришла в голову идея помыться в ванной. Тем более что она уже три недели не могла себе позволить такого удовольствия. Так складывалась кочевая жизнь. Но Лена не считала себя бомжихой и неряхой, а потому обнаружив, что горячее водоснабжение в этом доме присутствует, что в ванной есть вполне приличное банное полотенце, а на полках гардероба наличествуют чистые простыни и наволочки, решила не только вымыться, но и поспать на чистых простынях. Фиг его знает, когда в следующий раз представится такая возможность. При той жизни, которую ей приходится вести вот уже несколько лет, трудно загадывать не только на неделю вперед, но даже на сутки.

Итак, Лена наполнила ванну горячей водой, разделась и погрузилась в расслабляющее блаженство.

Да, повезло ей сегодня с этой старушкой, хотя, конечно, жаль, что они с Петровной встретились при таких обстоятельствах. Конечно, есть надежда, что бабулька сдюжает, выздоровеет, выкарабкается, но слабенькая, вообще-то. Питалась она, как видно, неважно, хворей за семьдесят с лишним лет нажила целый «букет», а Вторая горбольница в этом городе навряд ли похожа на ЦКБ-«Кремлевку».

Но все-таки если б этот глупый барбос, то есть Рекс, не сшиб свою хозяйку на лестнице, то навряд ли пришлось бы Лене на данный момент пребывать в таком кайфе. Если б они повстречались с Петровной при любых других обстоятельствах, то просто разминулись бы как в море корабли. И потопала бы баба Нюша сюда, в эту тесную квартирку, а Лена вообще провела бы ночь на вокзале, так и не узнав, что такая квартирка существует. Впрочем, даже если б все произошло так, как произошло, но Лена просто прошла бы мимо упавшей Петровны, опять же никакого купания в горячей водичке и перспективы поспать на чистых простынях сейчас не было. В лучшем случае, если б Лена успела на тот последний автобус, что идет в сторону центра, то сумела бы добраться до вокзала и сидела бы сейчас на фанерном диванчике, опасаясь, что к ней подойдет милиционер и попросит предъявить документы. Но может, и вовсе пришлось бы в каком-нибудь подъезде у батареи отопления кемарить. Опять же, дожидаясь того, что кому-то из жильцов ее рожа не понравится и они ментов вызовут.

Конечно, будь Лена простой бомжихой, то ничего ужасного в себе встреча с ментами не таила. Ну, сунут в «обезьянник», потом на месячишко в приемник-распределитель посадят. Многие бомжи сами на зиму «сдаваться» приходят. Если ничего против тебя нет, если никто не видел, как ты картошку воровал или медные провода срезал, — в конце концов выпустят. Поддельный документ на руках — это похуже. Надо бы вообще от него поскорее избавиться. Лучше никакой ксивы, чем такая.

Но, кроме липовой ксивы, у Лены было при себе еще кое-что. Именно с этим ее ждут там, на Федоровской, которую она перепутала с Федотовской и угодила на другой конец города. «Кое-что» и записку с адресом ей передал глухонемой и неграмотный дурачок Егоша. Даже если б он умел говорить, то не смог бы прочитать адрес вслух. Вот и вышла ошибка из-за одной буквы. Вообще-то, прочитав записку, надо было ее спалить, хотя на ней был только адрес и ничего больше. А того, кто писал записку, Лена вообще не знала. Равно как и того, что конкретно спрятано во внешне совершенно обычном и даже вроде бы непочатом тюбике зубной пасты «Аква-фреш».

Если ксиву можно просто сжечь и спустить пепел в толчок, то это «кое-что» выкинуть нельзя. И сказать потом, что, мол, случайно «потеряла», нельзя. За это — смерть. Притом, надо думать, не самая легкая. Потому что те, кто посылал, постараются досконально разобраться, как и что происходило. Бегать и прятаться от них — дохлое дело. Найдут хоть в тюрьме, хоть на дне моря.

Завтра, если ей удастся добраться до этой самой Федоровской, дом 47, квартира 91, тоже могут быть неприятности. Ее ждали вечером, а она придет утром. Могут сказать: «Нам эта штука была вчера нужна!» И тамошним людям будут по фигу все ее объяснения. И даже, если время терпит, могут засомневаться: а не заходила ли девушка по дороге в ментовку?

Нет, в ментовку, ФСБ и прочие спецслужбы Лена не заходила. Но если рассказать все как на духу тем, с Федоровской, то, возможно, ей вообще отсюда не уехать. Нет, не потому, что «курьерша» решила оказать помощь пострадавшей старушке, а потому, что из-за чертовой путаницы с буквами она влипла в совсем крутую историю…

Все началось с ксивы. Паспорт ей тоже передал глухонемой Егоша. Рассматривать его новоиспеченная Елена не стала — до этого ей всегда делали вполне приличные, добротные документы. Ограничилась тем, что уточнила свою фамилию, имя и отчество. На вокзале кассирша тоже не стала приглядываться и продала билет без вопросов. Но уже в поезде обнаружилось, что паспорт сляпали неаккуратно. То ли очень торопились, то ли… подставить хотели. Во всяком случае, в утверждении, что любой стажер ППС сможет определить липовость ксивы, преувеличения не было.

Павленко Елена Александровна, родившаяся 12 октября 1973 года и получившая паспорт 19 ноября 1989-го, то есть по достижении 16-летия, фотографии на третьей страничке — той, на которой должна была быть запечатлена 16-летняя девочка, — не имела. Вдобавок — это уже, конечно, стажер определить не сумел бы! — паспорт девице выдавали в воскресенье. Но та, которая вынуждена получить эту ксиву на руки, хорошо помнила, что 19 ноября 1989-го было именно воскресенье (были на то причины, чтобы помнить!), а потому дата выдачи паспорта была очень сомнительной. Можно было, конечно, соврать, что Елена, выходя замуж, поменяла паспорт, но дата выдачи опять же все портила, а кроме того, штампа «Зарегистрирован брак» в графу «Семейное положение» поставить не удосужились. На пятой страничке вроде все соответствовало — там красовалась фотка 25-летней г-жи Павленко, очень похожей на нынешний оригинал. Но 25 лет Елене Александровне должно было исполниться 12 октября 1998 года, а на шестой красовалась дата вклейки — 16 октября 1997 года. Но самое существенное свидетельство подделки, конечно, находилось в графе «Место жительства». Паспорт якобы был выдан одним РОВД, а штамп о прописке поставил совсем другой. Но сведений о выписке и предыдущей прописке не имелось. Ну, и еще одна малюсенькая мелочь, которую, пожалуй, тоже малограмотный стажер не мог бы не рассмотреть. На последней страничке, ниже извлечений из положения о паспортном режиме бывшего Союза ССР, имелась надпись, набранная мелким шрифтом «Гознак 1990 г.». То есть получалось, что девушка Лена получила в 1989 году паспорт, выправленный на бланке, отпечатанном в следующем году. Наконец, если верить написанному, госпожа Павленко пользовалась своим паспортом одиннадцать с лишним лет. Это хоть и не так много, но и сама «краснокожая паспортина», и ее полиэтиленовая обложечка, и странички внутри должны были малость поистереться, чернила, которыми его заполняли, — выцвести, а штампы и печати — заметно поблекнуть. А этот паспорточек выглядел прямо-таки свеженьким, с пылу с жару. Вот это даже не очень опытный, но имеющий способности к ментовской службе стажер мог бы определить запросто.

В общем, рассмотрев ксиву, Лена сильно заволновалась. Версию насчет того, что все эти ляпы допущены просто от спешки, она не отмела, но все же главным образом размышляла над тем, кто и по какой-то причине собрался ее подставить. Кто именно, она определить не могла, ибо не знала своих главных руководителей. В последние месяцы все распоряжения она получала только через Егошу. Но, конечно, глухонемого в подставе она не подозревала. А вот каким-то «верхним людям», выражаясь по-чукотски, возможно, надо было разыграть какую-то комбинацию — вывести себя из-под подозрений в стукачестве, например. И для этого можно пожертвовать такой пешечкой, как «г-жа Павленко». Дескать, случайно попалась ментам, раскололась…

Поэтому у Лены были все основания предполагать, что на вокзале этого достославного города ее ждут менты, и отнюдь не с цветами. Поэтому, не доехав одну станцию до облцентра, она вылезла из поезда и поймала частника, который довез ее до города. Записку с адресом Лена, естественно, сожгла сразу после того, как прочитала и запомнила нужную улицу как «Федотовскую». Поэтому когда частник переспросил: «Вам Федотовская нужна или Федоровская? А то у нас тут и такая, и такая есть…», Лена уверенно сказала: «Федотовская!»

На Федотовскую, как назло, частнику было не по пути. Он высадил Лену около автобусной остановки, и ей пришлось почти полчаса дожидаться автобуса. Хотела еще частника словить, но не получилось. Автобус вез ее каким-то кружным маршрутом тоже почти полчаса. В общем, она добралась до Федотовской только к девяти часам вечера. Как ни странно, мысль о том, что в случае подставы ее, куда вероятнее, могут не на вокзале дожидаться, а непосредственно на месте, ей еще не приходила в голову.

Дом 47 она нашла довольно быстро, однако квартиры 91 в нем не оказалось. В четырех подъездах этого пятиэтажного, но не хрущевского, а сталинского дома было по пятнадцать квартир — стало быть, всего 90. Однако около каждого из подъездов со стороны двора имелись входы в подвал. На стене около одного из них было написано белилами: «Кв. 92», а подвальные окна светились. Из этого Лена сделала вполне логичный вывод, что и квартира 91 может быть расположена где-то в подвале. Однако в двух других подвальных помещениях квартир не оказалось, хотя окна тоже светились. Оба помещения были арендованы какими-то коммерческими фирмушками, которые уже закончили рабочий день. Кроме охранников, там вряд ли кто-то мог находиться, а потому Лена даже стучаться туда не стала. Оставалась надежда только на подвал у выхода из самого дальнего подъезда.

Когда Лена подошла туда, то сумела разглядеть на стене плохо стертую надпись: «к. 91». Но окна в этом подвале не светились и вообще были выбиты. Скорее всего из этого подвала жильцы выехали, квартиру как таковую ликвидировали, а площадь, вероятно, решили сдать каким-то коммерсантам. Однако охотников вселяться в подвал еще не нашлось, а может, арендная плата не устраивала. Короче говоря, бывшая 91-я пустовала, и скорее всего никто там не ожидал гостью с тюбиком «Аквафреш». Вот тогда-то у Лены впервые мелькнула мысль, верно ли она прочла записку и не перепутала ли Федотовскую с Федоровской.

Тем не менее для очистки совести она все же решила спуститься в подвал. И вот тут-то, когда Лена уже миновала лестницу и приоткрыла незапертую дверь в подвал — замок, наверно, бомжи сорвали, — во дворе внезапно послышался крик: «Вон она!», а затем тяжкий топот ног. Наискось, через двор, прямо в ее сторону, без лая неслась большая собака, которую издали и в темноте Лена приняла за служебную овчарку, а также два крупногабаритных мужика в кожаных куртках — ни дать ни взять оперативники в штатском.

Пуганая ворона куста боится. Лене мигом пришла в голову идея, что те, кто собирался ее подставить, наладили засаду именно тут, у этой бывшей 91-й квартиры.

Правильней всего в этой ситуации было побыстрее выскочить наверх и юркнуть в ближайший подъезд, а затем попробовать выбежать на улицу. Возможно, она бы успела это сделать еще до того, как «овчарка» приблизилась к подвалу. Но Лена вместо этого бросилась назад, в подвальную темень. Ей тоже, как и Петровне, кстати, показалось, будто из подвала может быть другой выход.

Сразу за дверью оказалась маленькая площадка, а дальше — продолжение лестницы, уводящей еще на несколько метров вниз, но совершенно не освещенной. Правда, у этой лестницы были перила, однако то, что Лена не скатилась с нее в темноте, пересчитав спиной все ступеньки, было настоящим чудом. Особенно после того, как она, добежав до нижней ступеньки, ткнулась в стену и стала шарить руками в кромешной тьме. А там был еще один марш лестницы, и Лена чуть не нырнула вниз. Лишь шестым чувством каким-то удалось угадать, где перила, ухватиться за них, а потом пробежать дальше, еще на десять ступенек вниз, где лестница наконец закончилась.

Примерно в этот же момент сверху от двери донесся скрип, а затем костяной стук собачьих когтей по ступенькам. Лена поняла, что собака вот-вот сбежит вниз, чутьем найдет в темноте и схватит ее зубами. Правда, ей удалось нашарить какой-то ход, уводящий в сторону от лестницы, но бежать, ничего перед собой не видя — удовольствие ниже среднего. К тому же почти на сто процентов было ясно, что никакого выхода отсюда нет и Лена сама себя загнала в ловушку…

НА ГРАНИ

«Трагикомедия! — ухмыльнулась Лена, нежась в горячей ванне. — А тогда казалось — кранты… Всего несколько часов назад! И ведь могла бы умереть, между прочим!»

Да, когда сверху следом за цоканьем собачьих когтей послышались тяжелые шаги увесистых мужиков, а потом еще и луч фонарика прорезал темноту, у нее появилась такая мысль — покончить с собой. Особенно после того, как сипловатый бас произнес уверенно:

— Здесь она, сука! Некуда ей деться!

Лихорадочно-взбудораженное воображение сразу заставило Лену думать, что вокруг всего дома стоит оцепление, и даже если есть еще какой-то выход из подвала, который ей все равно не найти, то он перекрыт омоновцами или собровцами.

Конечно, можно закинуть куда-нибудь в подвальную темноту злополучный тюбик, фальшивый паспорт — тоже, предварительно содрав с него свою фотографию и спрятав куда-нибудь в трусики. Потом как-нибудь между делом удалось бы выбросить. Но только очень наивная и глупая девочка могла бы подумать, что от всего этого удастся отпереться. Она и за паспорт, и за тюбик голыми руками хваталась. Пальчики выдадут. А если менты и впрямь по чьей-то наводке работают, то они именно паспорт и тюбик будут искать. Все перероют, но найдут, тем более что забросить эти вещички далеко от себя вряд ли удастся.

Паспорт, конечно, сущая ерунда по сравнению с тюбиком, точнее, с тем, что в нем лежит. Хотя Лена и не знала, что именно там запрятано, но догадывалась: нечто очень важное. Быть может, из-за этой вещицы, если она попадет ментам, \ очень большие люди окажутся под ударом. А потому этим людям не захочется, чтоб их курьерша осталась жива. Чисто для страховки. Хотя Лена знала только две существенные вещи — то, что тюбик ей передал Егоша, а также адрес, по которому должна была доставить тюбик, — это могло дать ментам зацепки. Кроме того, Лена могла бы в принципе назвать одного паренька, который втянул ее в эту веселую жизнь. Правда, теперь он с ней не контачил напрямую и вообще пребывал неизвестно где, но если менты поднимут свои архивы, то запросто смогут нашарить что-то интересное. Примерно так рассуждали бы те «большие люди», которых Лена и в глаза не видала. Неизвестно, какие у них возможности и какой порядок действий они придумают, но вариантов может быть, два, один очень плохой, а другой совсем никудышный.

Очень плохой вариант означал, что Лену угробят в СИЗО. Обнаружат повесившейся на веревке, скрученной из разодранных колготок, ночнушки или тренировочного костюма. Или, например, с перерезанными венами. Конечно, вся камера будет говорить, что однозначно все спали и холодненький трупик увидели только поутру.

А совсем никудышный вариант предполагал, что эти самые «верхние» или «большие люди» не пожалеют денег на взятку, чтоб выпустить Лену под подписку о невыезде. После чего через какое-то время она, нехорошая девочка, исчезнет из города, нарушив свое обязательство никуда не выезжать. После этого ее долго-долго будут искать по всей Руси великой, но так никогда и не найдут. На самом деле подручные этих «верхних» увезут Лену в какое-нибудь не столь отдаленное, но тихое место и будут долго и больно мучить, выясняя, как было дело и что она успела рассказать ментам. Возможно, в результате этого «следствия» удастся установить истину и разобраться с теми, кто организовал подставу, но Лена все равно будет лишней, и ее уничтожат так, что после порошинки не отыщешь.

В общем, при всем том, что никаких особо страшных статей по закону Лене не грозило, попадаться ментам живой она не хотела. И именно поэтому имела при себе еще одну штуку, которая, если б ее с этой вещью сцапали, могла бы послужить основанием для возбуждения уголовного дела по статье 222' в части незаконного ношения огнестрельного оружия.

Вещица эта представляла собой маленький спортивный пистолет «марго-байкал» под малокалиберный патрон 5, 6. Наверно, хозяевам очень не понравилось бы, что «курьерша» таскает его с собой. Но поскольку Лена особо не звонила о том, что приобрела себе ствол, даже самые хорошие знакомые о нем ничего не знали. Просто жизнь заставляла ее таскаться ночами по таким местам, куда даже менты с автоматами стараются поменьше заглядывать. Конечно, Лена, как можно догадаться, была девушка крепенькая и очень конкретная. Доведись ей встретиться в темном переулке с борзой компашкой из пяти-шести отвязанных девок — отметелила бы в лучшем виде. Да и двум-трем пацанам средних размеров, пожалуй, могла бы навалять. Даже если б на нее попер не особо тренированный мужик-тяжеловес, рассчитывающий только на свою богатырскую силушку, — мог с копыт слететь. Но не всякий раз так везет. Ни с парой здоровяков, ни с пятью пацанами, ни с десятком злых «метелок» Лена справиться бы не сумела. Конечно, наглость — второе счастье, но с поддатыми или обкуренными, когда их много, разговаривать трудно. А вот когда пушка на них вместе с тобой смотрит, у многих появляется трезвый взгляд на жизнь…

Отправляясь шастать по темным дворам, Лена прятала пистолет в левом рукаве куртки. Надевала на руку, немного повыше запястья, тугой браслет, сшитый из широкой чулочной резинки, и засовывала под него ствол. Рукав был достаточно широкий, чтоб пистолет не просматривался и его при нужде можно было легко выхватить правой рукой.

Вообще-то, ей уже несколько раз приходилось доставать ствол, но в большинстве случаев граждане, жаждавшие с ней пообщаться или что-нибудь позаимствовать, чутьем догадывались, что их не игрушкой пугают. Лишь однажды какой-то хмырь лет семнадцати, возглавлявший компанию из пятерых таких же придурков, заорал: «Да он газовый, фига ли бояться?!» — и сунулся вперед. Вот тогда-то Лена и стрельнула. Пацан набежал на пулю животом, дико заорал и свалился, а друганов его словно ветром сдуло. Лену — тоже. С тех пор она в том городке не бывала и о том, что с тем пацаном сталось, не знала. Догадывалась, что без хирургического вмешательства там не обошлось, но в принципе особой печали и угрызений совести не испытывала. Важно, что в отношении ее никаких последствий этот выстрел не имел.