— Ну что, сеньоры, — говорил Галавотти, стругая себе перочинным ножом запасную праздничную ногу, — не говорил ли я, что быть матросом не так уж скверно. Надо все испытать в жизни… Я вот, сеньоры, был матросом, шофером, рыболовом, врачом, актером, картежником, президентом республики, епископом и чем хотите! И скажу прямо, что ни одна их этих профессий не осталась для меня бесполезной. Случится, умрет христианин в пустынном месте, я сумею его исповедать и похоронить так, что никакие черти на пистолетный выстрел не посмеют приблизиться к его душе. Государство остается без обожаемого правителя — извольте. Беру бразды и становлюсь у кормила. Когда я управлял республикой, сеньоры, у меня все были счастливы. Кто делал кислое лицо, тому я вышибал зубы, вот этой самой деревяшкой. Когда дела запутались окончательно, я для поднятия настроения приказал вылить в водопроводные резервуары весь государственный запас спирту. Что тут было, сеньоры! Все граждане натыкались друг на друга, орали, плясали… грудные младенцы щелкали себя по галстуку, как заправские пьяницы. Куда ни ткнись, всюду сорокаградусная водка. Председатель общества трезвости пришел на четвереньках в вегетарианскую столовую… На третий день из Буэнос-Айреса прислали пожарную команду. Тут я удрал и вынырнул по ту сторону Кордильер в качестве воскресного проповедника… Да… Все надо испытать в жизни…

— А что, Ламуль, — заметил Эбьен, выплюнув в море табачную жвачку, ведь вы, пожалуй, проиграли пари… Вот уже три месяца плывем мы на этом деревянном башмаке, а никаких признаков Мориса Фуко пока что незаметно…

— Вообще, — заметил Ящиков, — кроме нас на шхуне нет, по-видимому, никого постороннего.

— Да и мы, — вздохнул Валуа, — теперь уже не посторонние!

— О ком идет речь? — спросил Галавотти, слегка насторожившись.

Ламуль встал, похлопал себя по голой груди и, повернув Галавотти лицом к солнцу, сказал, пристально глядя на него:

— Речь идет о глухонемом бразильце.

Галавотти изобразил на своем лице крайнее недоумение.

— Что вы там болтаете, Ламуль? — спросил Валуа.

Но Ламуль, очевидно, счел, что он сказал достаточно.

Бывший банкир отошел от сеньора Галавотти и растянулся во всю длину на палубе.

Сеньор Галавотти тоже отошел в сторону. Он прошел между двумя рядами больших ящиков с маисом, огляделся по сторонам и три раза стукнул в один из ящиков своей деревяшкой. Стенка огромного ящика приотворилась, как дверь, и сеньор Галавотти исчез в темных недрах. Через пять минут он вышел обратно, лег лицом вниз на большой парус, сложенный на палубе, и начал хохотать так, что слезы ручьями потекли у него из глаз и блестящими змейками побежали по палубе.

Однажды капитан Пэдж подошел к Ламулю, стоявшему на вахте, и, проведя согнутым большим пальцем по его позвоночнику, промолвил:

— Остров Люлю!

Через минуту все путешественники стояли на палубе и вырывали друг у друга подзорную трубу.

Вдали из поверхности океана вырисовывалась какая-то невысокая гора, окаймленная целым лесом пальм и белой, как снег, линией прибоя.

— Коралловые рифы, — заметил капитан, расслоив эти слова двумя десятками богохульств и ругательств.

Заскрипела якорная цепь, и шхуна «Агнесса» остановилась. Вода была так прозрачна, что океан представлялся гигантским аквариумом, столь густо населенным, что было удивительно, как это рыбы не сталкивались между собой.

Спустили шлюпку. Было решено, что кроме чемоданов путешественники захватят два ящика маиса. Капитан Пэдж объявил, что через месяц он снова прибудет обратно за «живым инвентарем», как он выразился. На прощанье он решил угостить своих полуматросов-полупассажиров и приказал откупорить бочонок королевского рому. Вскоре на шхуне началось настоящее веселье: люди плясали, пели, дрались, клялись в вечной дружбе и кровавой ненависти.

Один Ламуль оставался трезв, он всякий раз незаметно выливал в море свой ром и не выпускал из вида Галавотти.

Тот, по-видимому, был совершенно пьян. Забравшись на ящик с маисом, он произносил речь, в которой предлагал избрать его в римские папы; однако, кончив речь, он так ловко соскочил с ящика, что подозрение, как говорится, шевельнулось в душе Ламуля. Однако ничего подозрительного не произошло… С пением и хохотом чемоданы были брошены на дно шлюпки, туда же спустили два ящика с маисом и туда же, наконец, опустили на канатах смертельно пьяных путешественников. Только Ламуль сам спустился по канату и, вспомнив, как несколько месяцев тому назад ему трудно было подыматься, удивился своей ловкости.

Когда лодка отчалила, на борту шхуны послышалась револьверная стрельба. Это капитан Пэдж и его помощник-швейцарец играли в Вильгельма Телля: встав задом друг к другу и наклонившись так, чтобы видеть один другого между ногами, они сшибали из револьвера пробки, положенные у каждого из них на пояснице, причем матросы для смеха в момент выстрела пихали их под руку длинными баграми. Сшибивший пробку получал право хватить другого изо всех сил по зубам или по шее.

Огромная волна перенесла лодку через ряд мелких рифов, причем днище, задев за один из камней, издало такой звук, который производят иные скрипачи, когда играют пиччикато.

Пьер Ламуль вылез на пустынный берег и вместе с матросами (которые протрезвели, как только взялись за весла) перетащил на берег своих спутников и багаж.

Галавотти мирно спал. Ламуль решил ни за что не засыпать, и, когда лодка отчалила; он вставил себе между веками маленькие палочки, ибо глаза его начинали-таки слипаться, взял в руки ружье и огляделся. Сзади был лес, темный и молчаливый, впереди — море, а над головой все то же небо, серебряное от звезд, с черными точками-просветами. Он не верил своим глазам. Шхуна подымала паруса и медленно отплывала. Вот она уже начинает сливаться с ночною мглой. Галавотти спит как убитый. «Неужели, — подумал Ламуль, глухонемой бразилец мне в самом деле только почудился на „Агнессе“».

И тут, не в силах бороться со сном, сознавая, что поступает неблагоразумно, он все же вынул из глаз палочки и, повалившись на песок, заснул как мертвый.

Глава VII

Смертельная опасность и прекрасная принцесса

Ящикову снился сон. Едет он сонный и пьяный в тарантасе по тамбовскому проселку, кругом ночные доля, над рекой кричат в сырой траве коростели, в голове приятный дурман; откинуться головой на мягкую пружинную спинку и спать, спать, и только иногда, приоткрыв глаз, смотреть, на месте ли добрая старая Большая Медведица.

И вот как нарочно нет Большой Медведицы, а по самой середине неба яркий, как пасхальные свечи, Южный Крест. Ящиков хочет двинуть рукой, и не может, и чувствует, что, должно быть, кучер привязал его ремнем к сиденью. И тут вспоминает Ящиков, что случилась в Рос — сии революция и что кучер теперь не прежний кучер Иван, а, небось, какой-нибудь Иван Краснофлагов, и уж теперь не крикнешь ему: «А ну-ка, Иван, покажи-ка, как деды по Руси-то езжали!». И вдруг оборачивается кучер Иван и говорит ругательство — истинное русское ругательство, — какое только ушами слышать можно, а главами в напечатанном виде никто еще нигде не видал, ибо, увидав, нельзя вынести. И, услыхав знакомые слова, сразу проснулся Ящиков.

Перед ним синел все тот же безбрежный Великий океан, тропическое солнце палило нещадно с безнадежно синего неба. Полковник Ящиков удивился, увидав себя в вертикальном положении. Он попытался двинуться: увы, он был крепко привязан к пальме, а рядом к другим пальмам были привязаны его спутники. Тамбовские проселки улетели из проснувшейся памяти. А между морем и собою полковник Ящиков увидал целую толпу дикарей, разрисованных наподобие беспредметной живописи, с перьями в волосах, курчавых, как передняя часть порядочного пуделя, и с явным недоброжелательством во взорах. Среди дикарей выделялся один старец в ожерелье из детских черепов и в переднике из хвоста акулы. Старец этот тихо дудел в какую-то дудочку и от времени до времени делал рукой такое движение, словно играл на биллиарде. Несмотря на все виденное. Ящиков никак не мог отделаться от впечатления, что он только что слышал родное ругательство, хотя это, разумеется, совершенно очевидно было лишь плодом его воображения. Галавотти стоял тоже привязанный к дереву и имел весьма недовольный вид.

— Спросите его, — сказал Ламуль, — на какой черт они нас привязали к деревьям?

— П-и-у? — прощебетал Галавотти.

— Фью, — отвечал старец и опять задудел в дудочку.

— Он говорит, — сказал Галавотти, — это они привязали нас для того, чтоб мы не убежали: они хотят нас изжарить и съесть.

— И все это он выразил в одном этом междометии! — с восхищением вскричал профессор, — я всегда утверждал, что язык этих островов…

— Да, но я вовсе не хочу быть съеденным, — воскликнул Валуа. Передайте это тому старому крокодилу.

— Т-и-э, — прощебетал Галавотти.

— Брысь! — возразил старик.

— Он говорит, — перевел Галавотти, — что ни одна дичь не радуется, когда охотник ест ее!

— Да, но мы-то не дичь, черт его побери. Предложите ему денег.

— Население этих островов не знает денег, — возразил профессор, — да они ему не нужны. Оно ничем не занимается у нас? Чего же этот проклятый Пэдж не предупредил?

— У старика иногда захлестывает, сеньоры… Может быть, теперь он вспомнил об этом и раскаивается…

Все с тревожною надеждою оглядели океан. Но нигде не било видно белого паруса.

— И нужно же нам было вчера нализаться!..

Между тем старик вытащил откуда-то здоровенную пилу — нос небезызвестной рыбы — и кончиком носа проверил остроту зубьев. Дикари издали одобрительное кудахтанье и вытащили подобные же пилы.

Вдруг старик хлопнул себя по лбу, словно профессор математики, вдруг догадавшийся, что задача не выходила из-за неправильно сделанного деления, и крикнул:

— Какао! Какао!

— Старику захотелось какао? — спросил Валуа, — у меня есть в чемодане непочатая банка. Может быть, они нас за нее выпустят?

Но все дикари вскочили и, потрясая копьями, закричали, казалось, на весь Великий океан:

— Какао! Какао!

— Ну, на всех у меня не хватит! — заметил Валуа.

— Скажите им, — проговорил Эбьен, — что по французским законам людоедство карается смертной казнью.

— Л-и-а! — крикнул Галавотти.

— Кг-ы! — крикнули хором дикари.

— Что они говорят?

— Говорят: «Молчите в тряпочку». Ничего, сеньоры, главное — не надо падать духом. Меня три раза приговаривали к смертной казни и три раза приводили приговор в исполнение! Однако жив! Два раза меня собирались съесть и однажды уже положили на сковородку… однако, как вы видите, прыгаю…

И он крикнул дикарям какое-то очень дерзкое слово, в ответ на которое все дикари, по крайней мере в течение получаса, плясали от ярости. Между тем подали огромную телегу, на которую нагрузили багаж путешественников и их самих. Под звуки тамтама процессия двинулась в глубь острова.

— Спросите, где здесь женщины, — заметил Ламуль, не забывший и при данных тяжелых обстоятельствах основную цель экспедиции.

— Лучше воздержаться от подобных вопросов, сеньоры! Женщины не доводят до добра… Эти дикари ревнивы, как кролики… уж из ревности они наверняка слопают нас, — можете в этом не сомневаться.

— Кстати, этот лес, — заметил грустно Валуа, — совсем не похож на тот лес, из которого торопилась выйти туземная девушка.

И при этих словах перед глазами всех возникла вдруг роскошная зала, таинственные звуки фокстрота, июльская ночь за окном и красавица, такая красавица… и вдруг: «Инженер Симеон пробует новый трактор».

Все, как один, испустили глубокий вздох.

Дикари между тем шли вокруг телеги и от времени до времени кричали: Какао!

— Не хотят ли они съесть нас, запивая какао? — заметил Валуа.

— А вот увидим, сеньор, как сказала мышь, когда кошка тащила ее за хвост из-под дивана.

Проехав в гору часа два, сделали привал, чтобы дать отдохнуть ослам.

Ламуль, вскрикнув от удивления, кивнул на скалу, на которой, по-видимому, углем было написано число, месяц, год.

— Кто-то был тут месяц тому назад! — воскликнул Эбьен.

— Очевидно, белый, ибо у этих черномазых нет календарей!

— Беднягу, вероятно, уже съели!

Процессия продолжала двигаться по тропическим зарослям.

Профессор Сигаль ежеминутно испускал радостное восклицание, сопровождая его каким-либо латинским названием, а один раз не шутя начал упрашивать Галавотти, чтоб тот попросил дикаря сорвать ему какой-то цветок, формой своей напоминающий человеческое ухо, висящее на ниточке. Еще на одном дереве путешественники увидали крест, сделанный, по-видимому, тем же путешественником, и ужас невольно охватил их. Наконец лес кончился, и телега выехала на большую поляну, среди которой стояла дюжина тростниковых хижин.

— Какао! — воскликнули они вторично и упали ниц.

— Какао! — воскликнули они в третий раз и начали есть землю.

Старец заиграл на дудочке, и все умолкли.

Тогда почтенный дикарь с трудом влез на пустую бочку, стоявшую среди поляны, и, стараясь не опрокинуться, произнес речь, которую Галавотти мгновенно переводил на французский язык.

— Принцесса наша потеряла мужа и скучает, ах, как скучает. Муж ее был черный, как ночь, с волосами пышными, как туча, с глазами цвета великой воды в полночь. Уши его были больше капустного листа, а нос его имел восемь горбов и был острее стрелы Якугуры. Ноги его были длинные, как пальмы, и худы, как усы кита. Когда Кио (так звали мужа) прыгал, то казалось, сам небесный дух поднимает его за волосы и ставит на землю там, где он хочет. Кио плавал быстрее акулы, а зубы его были так крепки, что мог он пополам перегрызть самую большую черепаху. Ласки Кио были жгучи, как костер, и тяжелы, как большая гора. Он мог целовать столько раз, сколько звезд на небе, и еще один раз. Но приехали белые люди и увезли Кио, обещав подарить ему ожерелье из пузырьков. И вот теперь принцесса мстит белым людям и берет их себе в мужья, и, если они целуются хуже Кио, она приказывает съесть их. У нее есть сейчас белый муж, но он стал ленив и нерезв в ласках, и его должны скоро съесть. Теперь принцесса по очереди выйдет за вас замуж и если останется недовольна, то скушает вас за милую душу.

— Но причем тут какао! — воскликнул Ящиков.

В это время из одной хижины вышло странное существо. Квадратное и толстое, оно было разрисовано, как географическая карта с обозначением морских течений, короткие ноги, казалось, были сделаны из резины, перетянуты нитками и затем раздуты до последний возможности. Таковы же были и руки. Таков был и бюст. На шее у чудовища висело ожерелье из крокодиловых зубов, в одном ухе болтались золотые мужские часы, а в другом — дорожная чернильница. Рот был, с помощью рыболовных крючков, связанных на затылке, растянут до самых ушей. Кожа принцессу, густо смазанная пометом пингвина, издавала удушливый запах.

— Что это? — в страхе спросили путешественники.

— Принцесса Какао! — хладнокровно сказал Галавотти.

Глава VIII

Как Пьер Ламуль проиграл миллион франков

Его высочество критическим взором окинуло путешественников.

— Ююю! — сказала она, указав на Галавотти, и его немедленно увели в сторону.

— В чем дело? — спросил Валуа.

— Дура! — отвечал тот, пожав плечами, — ей не нравится, что у меня только одна нога. Я предпочитаю иметь одну такую ногу, чем десяток таких, как у нее.

Остальные с завистью посмотрели на него.

— Но вас тогда, по крайне мере, должны съесть, — заметил Валуа с некоторым раздражением.

— Чтоб подавиться деревяшкой?

— А что ж! В иные кушанья нарочно втыкают спичку и украшают ее папильоткой.

Оглушительные звуки тамтама прервали эту дискуссию. Путешественников окружили дикари, приставили копья к их бокам и поясницам и повели так в зловещего вида землянку, вход в которую заваливался огромным камнем.

Очутившись во мраке, путешественники некоторое время, за неимением других ценностей, хранили молчание.

Галавотти среди них не было. Он остался на свободе и объявил, что будет сторожить чемоданы. Туземцы, по-видимому, с одной стороны, уважали его за умение объясняться на их языке, с другой стороны, презирали за отсутствие нижней конечности, и поэтому в результате просто перестали обращать на него внимание.

— Черт знает, что такое, — вскричал Ящиков, — я бежал от ЧК и от продовольственного кризиса только для того, чтобы попасть в эту дыру и быть самому съеденным. Господа, войдите в мое положение!

— Вы еще можете понравиться принцессе, — заметил со злобою Валуа, изложите ей наши монархические убеждения.

— Я не посмею конкурировать с вами! Вы как раз подходящий ей муж. Вы сами — принц.

— Я бы попросил!..

— Не ссорьтесь, друзья мои, не ссорьтесь!..

— Что бы сказал мой дядя, великий Гамбетта, если бы знал, что его племянник, подававший такие надежды… Друзья мои, ведь я сумел доказать невинность Скабриоли, того бандита, который убил зверски всю свою семью и потом в течение недели бил по щекам и дергал за нос трупы! Какой это был блестящий процесс. Трогательно было видеть, как дамы засыпали цветами эту гнусную скотину и как он подмигивал им своим зеленым глазом. А я… о… моя жена едва не разрешилась преждевременно на почве ревности. Телефон звонил не переставая, дррр. «Завтра в 9 часов вечера на таком-то углу»… Уф!.. Я и не подозревал, что в Париже столько углов… Но как я говорил!.. Я встал в позу и крикнул: «Да… Он виновен, и все-таки он невинен…» Никто ничего не понял, но прокурор плакал. Я сам видел, как слеза размазала зебру, которую он от нечего делать нарисовал на деле. Такие миги не забываются, друзья мои…

— Когда я защищал диссертацию, — вдруг заговорил профессор, — то мне возражал сам Элингтон… Мы в течение двух часов обливали друг друга грязью… В конце концов он заявил, что если мне дадут доктора, то он не остановится перед раскрытием некоторых интимных сторон моей жизни (он разумел мое предполагаемое сожительство с женою университетского сторожа). Я тогда намекнул ему, что мне известно, почему его жена так часто бывает в мастерской Сезана. Он взбеленился так, что я уже не мечтал о докторате, как вдруг у него от злобы сделался припадок гастрита. Ему пришлось уйти, а я получил искомую степень… Моя фотография появилась во всех газетах…