— Едва ли, — сказал он наконец, — можно себе представить колонию одних индивидуумов мужского пола! Такая колония перебралась бы на другой остров, а здесь сказано «население».

— Так, а вы не знаете, что, женщины на этих островах очень хорошенькие… то есть красивые?

Профессор раскрыл какую-то страницу и показал Морису рисунок.

— Вот, самый классический тип, — сказал он.

На картинке изображено было толстое черное существо, разрисованное спиралями, в гигантских мочках ушей которого торчали трубки и пузырьки из-под лекарств и разрезательный ножик.

— Нет, нет, — вскричал Морис и в волнении заходил по комнате, — на острове Люлю женщины необычайно красивы! Такие красавицы снились нам во сне, когда мы были безусыми юнцами! В них вся гармония: они изящны, как пантеры, скромны, как гну… Глаза их подобны… Одним словом, таких женщин, профессор, поискать и поискать. Это только ваши ученые способны, вместо небесного видения, изобразить какое-то темное чучело.

— Осторожнее около того угла! Гм! Я никогда не слыхал о подобных женщинах.

— Ну и хладнокровный же вы человек! Да я теперь не могу ни спать, ни есть, ни ходить к парикмахеру. Все из-за этого дьявольского острова.

Профессор Сигаль вдруг побагровел:

— Я люблю полненьких, — пробормотал он.

— Хороши всякие… по настроению… Я недавно познакомился с одной девчонкой, которая была очаровательна именно своей костлявостью.

— Брюнетка!

— Так, что-то среднее!.. А какие ножки у той женщины!

— Речь идет об одной женщине?

— Об одной!

— Ну, так она могла случайно попасть на остров! Тогда понятно!

— Вы мне поверьте! Одно время содержал половину парижских красавиц! В настоящее время другая половина содержит меня… но такой красавицы!

— Гм! Вы меня заинтересовали!

— До свидания, доктор. Сколько я должен вам за совет… Простите, ради бога! Глупая привычка! До свиданья!

Морис, поклонившись профессору, вышел и, к своему удивлению, увидал в гостиной банкира Пьера Ламуля.

Оба отвернулись друг от друга, словно встретились у врача по дурным хворям.

Он быстро выскочил на улицу и кинулся к траму. При этом он едва не попал под таксомотор, остановившийся у тех же дверей. Из него вылезли Роберт Валуа, славный потомок свергнутой династии, и полковник Ящиков.

Садясь в трам, он увидал на углу улицы адвоката Эбьена, племянника Тамбетты, который внимательно разглядывал номера домов.

Глава IV

О том, как Юлий Цезарь левой ногою встал с кровати

Доехав до предместья, Морис пошел по широкой аллее, обсаженной тополями.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он у одной девушки, — далеко ли до мастерской братьев Патэ?

— Идите все прямо, — ответила девушка, покраснев и смутившись. Она быстро пошла, наклонив голову, и что-то необыкновенно знакомое было во всей ее фигуре.

— Черт возьми, — вскричал он, — да ведь это вчерашняя судомоечка… Правда, она мало похожа на судомойку и довольно мила…. Жаль, что я не обратил внимания на ее лицо… А впрочем…

Морис настолько привык пренебрегать всякими любовными записками, что это уже никак не могло волновать его. Он дошел до большого парка и, внезапно повернув на дорогу, ведущую к большому дому со стеклянной крышей, увидал перед собою две столь странных фигуры, что замер от удивления. Это были два человека в блестящих латах, надетых на ночные рубашки, с голыми икрами и в огромных оперенных шлемах. Оба странных человека курили трубки, а один читал «Humanite».

— Синдикат рабочих постановил не отступать перед трудностями борьбы.

— Гм! — сказал второй, разрубая мечом улитку.

— На кой черт вы уничтожили этого моллюска? — спросил читавший газету.

— А так… от нечего делать…

— Свинство!

— Срастется!

— Простите, — сказал Морис смущенно, — господина Бисанже я могу видеть?

— Он сейчас придет сюда, — сказал тот, который убил улитку, и прибавил со злобой, — шли бы они все скорей, или позволили бы хоть штаны надеть! Продувает!

— Все из-за этой Клеопатры.

— Надоели они мне хуже горькой редьки.

— А где же твоя диктаторская тога?

— А вон она сохнет… промочил во время перехода через Рубикон… — и он кивнул на простыню, висящую на ветке. Морис побледнел. Он вспомнил, что где-то тут же должен был быть сумасшедший дом. Не в его ли парк он забрел по ошибке? Он робко оглядел странных собеседников.

— Если они не придут через минуту, — сказал тот, у которого сушилась тога, — честное слово, я надеваю штаны и требую прибавки!

— В самом деле, платят же Помпею и Марку Антонию по 500 франков.

— Они — русские…

— А я француз, черт меня побери!

— Идут, идут, — крикнул другой.

Они внезапно приняли гордые позы.

Морис спрятался за простыню, увидав толпу подобных же странных воинов и господина Бисанже, который быстро устанавливал свой аппарат в стороне на полянке. Какой-то маленький и толстый человечек, утирая пот со лба, кричал охрипшим голосом:

— Больше суровости в лицах, господа, больше суровости… Чтоб в вас можно было узнать победителей э… э… Гаструбала. Кричите все хором!

— Вы нам мало платите, — загудела толпа, размахивая мечами, — мы ведь не святые, чтоб жить воздухом.

— Больше экспрессии! Больше экспрессии!

— Хотя бы двадцать пять процентов накинули, — орали квириты все громче и громче.

— Цезарь одним жестом успокаивает воинов, — крикнул человек.

Тот, который сушил свою тогу, вдруг поднял руки, и толпа смолкла.

— Я тоже заявляю, — сказал он торжественно, — что больше не стану стараться за эти гроши! Мне американцы предлагают более сносные условия!

— Воины разражаются криками одобрения! — крикнул человечек.

— Да, да, — заорала толпа, — и мы поступим к американцам.

— Цезарь вспоминает походы и победы.

— Помните, товарищи, когда нас нанимали, нам обещали не только жалование, но и обед из двух блюд с бутылкой простого вина и даровые билеты на метрополитен.

— Помним, помним, — гаркнули квириты.

— Русским эмигрантам из буржуазных слоев населения платят по 500 франков, а я — французский пролетарий…

— Цезарь показывает воинам грамоту о даровании им всяческих привилегий… где грамота?

— Здесь написано, — крикнул Цезарь, вынув из-под лат «Humanite» и взмахнув им: — Что синдикат рабочих…

— Цезарь показывает свою тогу, побывавшую в десятках боев.

— Клянусь, — крикнул Цезарь, — что, если мне не обещают прибавки, я во время объяснения с Клеопатрой покажу язык публике!

Он величественно сорвал с ветки простыню. Морис Фуко вне себя от ужаса заметался по полянке.

— Гоните его, — кричал яростно толстяк, — бейте его… Он испортил нам всю сцену… перестаньте вертеть…

Стрекот аппарата умолк.

— Что это значит, милостивый государь, — орал толстяк, — вы испортили нам по крайней мере три или четыре метра. Как вы осмелились сделать это.

Морис в страхе побежал к Бисанже, который, узнав его, быстро шепнул: «Ждите меня у ворот», а сам крикнул: «Это сумасшедший из соседней больницы… пустяки! Он никого не тронет!» И, воспользовавшись тем, что все бросились врассыпную, Морис пустился бегом по аллее. У ворот он упал на скамейку и подумал о том, что недаром он всегда ненавидел древнюю историю. Его в детстве не раз били палкой из-за Юлия Цезаря, а теперь опять чуть не побили.

Скоро зашуршал песок аллеи, и господин Бисанже показался у ворот, раскуривая сигару.

— Ха-ха-ха! Ваше канотье очень хорошо на Итальянском бульваре, но у стен Капитолия немного режет глаз… Не так ли!.. Но это пустяки, пока на свете существуют ножницы… Чик — и хронология удовлетворена! Или кто там еще?..

— Великая вещь кино, сударь! Одним взмахом ножниц уничтожается целая армия, целое столетие… Недавно у нас Наполеону вместо треуголки подсунули по ошибке цилиндр… Актеру, разумеется, все равно, он напялил его так, словно великий корсиканец никогда не снимал с головы цилиндра! Но я заметил вовремя, и неприятность оказалась всего в какие-нибудь полметра… Что значит полметра для братьев Патэ, сударь, когда они владеют капиталом в миллионы метров… О… это удивительные братья, сударь!.. Но сейчас у нас передышка, и я к вашим услугам… Клеопатра не едет… ее вызвали по телефону… Чем могу служить, сударь?

— Видите ли, я хотел вас расспросить об острове Люлю… Скажите, вы производили съемку на этом острове?..

— Все лучшие съемки за последние десять лет, сударь, произведены вот этою самою рукою… Сам Габриэль д'Аннунцио удивился однажды, почему я не отвертел себе руку… Привычка.

— Значит, вы объездили весь мир?..

— А как же! Для чего же мир, как если не для того, чтобы ездить по нем?..

— Так что вы были на острове Люлю и видели эту… эту… туземную девушку?..

— Не только видел, а вот этими самыми пальцами ущипнул ее за подбородок…

— И она в самом деле так хороша?..

— Не женщина, а персик… Так вот бы — ам! И проглотил бы, клянусь богом!

— А очень длительное путешествие на этот остров?

Господин Бисанже покачал головой.

— Целых полгода только море и вода… Акулы еще и киты… Скучища… Два раза подвергались опасности утонуть… Один раз спаслись, а другой… тоже спаслись… Ох, уж эти мне дальние плавания.

— А очень жарко на острове Люлю?

— Ужас… Я раз, скитаясь по безлюдному берегу, вспомнил свою родину прекрасную Францию и прослезился… И можете себе вообразить — слезы мои закипели!..

— И лихорадки?..

— Все так и трясутся… как на плохом фильме!

— Желтые?

— Виноват?

— Лихорадки, говорю, желтые?

— О, как яичница!..

— Гм! А как вы думаете, если бы вы поехали туда еще раз, вы могли бы отыскать эту девушку?

— С тех пор я объездил столько стран и снимал столько девушек… Но чем черт не шутит!..

— А остров не велик?..

— Островишка дрянненький…

— Так что там искать не так уж трудно?

— Что искать, сударь, — блоху у себя иной раз на спине не найдешь!

Морис Фуко поморщился.

— Я разумею — искать эту девушку… Например, я бы мог ее там найти? Как вы думаете?