Это рельсы...

Они не отщеплялись от основной колеи...

Они выбегали из-под вагона - предыдущего, словом... Эти рельсы были родной колеей состава, теперь почему-то отторгнутые, стремящиеся почти поперек...

ПОЕЗД ВИСЕЛ НАД НИМИ!!!

Рытин очутился на карачках, боднул окно, прошептал: "Быть не может..." Привыкшие к темноте глаза различили по очертаниям рельефа, насыпи - состав замер в падении, окаменел в прыжке...

- У-... - замогильно донеслось снизу...

Дальше с Рытиным случилось короткое помешательство.

Он вдруг обнаружил себя стоящим в тамбуре - в плаще поверх майки. Правая рука настырно дергала боковую дверь, а левая сжимала тяжелую авоську, хотя садился он с "дипломатом"... Потом он попробовал вторую дверь, потом... Третья неожиданно сразу открылась и его обдало стужей переходника. Рытин плюнул в него как в предателя, а потом туда же швырнул авоську... В голове царил страшный раскол - разумная половина отказывалась понимать и гнала в постель, вторая - родная, как желудок, пищеварение и сама жизнь - уверенно двигала мышцами - ради спасения, пока не поздно... Потом рванул к проводнице и, минуя середину, споткнулся. Он вспомнил о Жанне... Застегнув под горло плащ, отогнал дверь и увидел...

Потапчук не спал.

Он был мертв. Руки - увядшие, с чахлой тканью мускулов были вдавлены в простыню, сам Потапчук лежал выгнутым - словно его сняли с гимнастических брусьев - замершего в предсмертном висе. Шею пронзили синие молнии, на покривевшей глотке, будто на кол одетый, дыбился подбородок мучительным уступом на запрокинутой голове...

Жанна тихонько посапывала, приоткрыв пухлые детские губы.

Рытин потянулся - разбудить, как вдруг...

Он увидел глаза Потапчука. Их словно подменили - не было в них слабоумной циркуляции зрачков - они жестко смотрели на Рытина. И чем глубже Рытин провалился в них, тем больше - как бы слой за слоем становилось понятным происходящее: и замерший над рельсами состав, и мандраж вагона, и расплескавшееся в гранитном напряжении тело Потапчука...

Глаза инвалида жили - они бились в едва заметном спазме и от них, как от пляшущих поплавков, исходила мелкая, все охватная дрожь. Рытин гнулся все ниже и ниже, влекомый неодолимой мощью, быть может, родственной той силе - погнавшей его с земли к горящему самолету.

Рытин уже видел звенящую жилку на виске и его вдруг поразила мысль оборвись эта ниточка и поезд покатится под откос... Левая кисть Потапчука выстрелила из-под простыни и жадно стиснула его запястье. Рытин не закричал - едва родившись, крик самозахлебнулся, переполнив его своим взрывом до вздыбленности волос - он лишь захрипел - сердце забило легкие мокрым тромбом...

Он оцепенел... А правая рука Потапчука уже разгибала его серые пальцы и Рытин под напором молящей ярости глаз поддался и увидел на своей ладони брелок - ехидный, покрытый мокрой пленкой. Рытина словно током пробрало он растворился в вибрации, просел под тяжестью, словно поезд стал его костюмом - тяжко свинцовым и устоять теперь под этим гнетом стало для него вопросом жизни и смерти.

А Потапчук отходил - глаза наполнялись мутью, руки вздрагивали как подраненные птицы... И словно решившись на еще до конца не осознанное - но самое главное в этой судорожной схватке - Рытин крепко обнял костяную фигурку и выдернул кулак из слабеющих пальцев...

5

И услышал собственный голос:

- Конечно оставлю... Не сейчас... Утром... Извините, пойду...

Но не сделав и двух шагов, замер.

"Нужно вернуть дьяволенка. Я вор и... Что же это... - тоскливо осеклось в груди. - Что же это со мной происходит?"

Плащ исчез. Появился костюм, полотенце, а в затылок смотрела Жанна точно так она смотрела за несколько часов до рокового пробуждения. И слова он сейчас произнес те же...

"Быть не может..." - похолодел Рытин и боязно обернувшись, шагнул в купе. Увидел все те же бессмысленные глаза, блуждающие пальце, а в своей ладони - заранее приготовленный талисман, и протянул он его чтобы вернуть похищенную в свое время вещь...

"Стоп, - сдержался Рытин. - Сейчас ты отдашь чертенка, а после, ночью, встанешь и примешь его обратно. Чтобы снова вернуть?" Получалась какая-то карусель. Нащупал часы. До момента, когда он проснется и пойдет покурить, остается три часа с мелочью. Или этого не случится? Привиделась ли ему картина - сейчас, в конце разговора - в одно короткое мгновение покрыв слякотью его белье?

По коридору он брел целую вечность. Остановился - над головой часто-часто моргала лампочка. Рытин как завороженный наблюдал ее агонию...

В своем купе он грузно осел на откидное сидение и попытался расслабиться. От смутной тяжести гудел позвоночник. Назойливо рябило в глазах от упрямой, так и не перегоревшей нити... Согласиться с тем, что катастрофа ему не привиделась, Рытин не мог - легче было лишиться собственной руки. Но в то же время признать случившийся временный повтор он не мог по причине нынешнего мозгового бессилия. Тем не менее среди отупевшего, размякшего сознания встречались кое-где островки твердой отстраненной мысли. По этим опорам - словно мост, выстраивалась логика событий.

Только что он повторил собственные, предшествующие катастрофе действия, лишь с единственной разницей - талисмана он не вернул, а оставил себе. И готов был поклясться, что через три часа поезд сойдет с рельсов, а Потапчук силой необъяснимого будет держать его на весу - так, как, возможно, он сумел выйти из пике над самым городом тем далеким пыльным летом. И не имея доказательств, Рытин верил во всю эту чертовщину, потому что в кулаке грелся костяной болванчик и еще... Словно он стал с Потапчуком единым организмом, с общими нервами и гибельной нагрузкой на сердце, мозг, и не было уже понятия "сопереживание" а было другое, беспокойное - "содействие". Содействие в мучительной попытке спасти поезд.

Рытин поднес кулак к глазам. Талисман словно врос в его кожу, стал безмолвным сотоварищем, корнем его веры, и словно индикатор, подсказывал: опасность дамокловым мечом продолжала висеть над ним, над поездом. Он ясно осознавал, что в силах разжать ладонь и выпустить дьяволенка, но он не мог этого сделать - все его существо, скованное предчувствием беды, восставало против...

Что там случилось с рельсами - был ли впереди разрыв, постороннее тело, или случись что-либо с вагонами... Следовало остановить поезд перед точкой катастрофы, лишить его скорости, и уж если суждено ему сойти с колеи, то на малом ходу, с минимумом потерь...

Рытин сидел долго - успокаивался, открещивался от навязчивого желания разбудить попутчика и как на духу посвятить в фатальный расклад. Потом он встал и пошел к проводнице. Щель служебной ячейки светилась и сквозь ее Рытин увидел клетчатое одеяло, накинутое поверх униформы. Рытин потянулся и подергал за рукав.

- Станция?! - проводница взвилась, но увидев Рытина, почему-то сразу обмякла, плотно уселась и прихорашивая слежалые кудри, принялась разглядывать гостя.

- Станция? Нет-нет... У меня к вам дело. Понимаете... - Рытин замялся. Ему до жути захотелось присесть - утомление вихрем гуляло в мускулах.

- Нету у меня казенки. Вышла вся... - неожиданно буркнула проводница и резинки ее морщинок оттянул подбородок - клюнув раз, второй, округлив межгубье... Больше она не сдерживалась - зевок захлестнул как пробоина в подлодке. Рытин пошатываясь, дико таращился на выпачканный в помаде бублик.

- Вы меня неправильно поняли... - тут он не выдержал и почти рухнул на смятое одеяло. Проводницу мигом отмело к окну.

- Э-э, гражданин, вы чего-о-а-а... - зевок проглотился, а ладонь прытко нырнула под подушку.

"Пистолет..." - почему-то подумал Рытин. - Да успокойтесь вы... - и видя продолжение поиска, неожиданно для себя гаркнул: - Будете слушать или нет?!

- Ну? - она успокоилась, потому что нашла заколку, которую тотчас же заткнула себе в темя. - Я слухаю, слухаю...

- Остановите поезд, - выдавил Рытин и пустился втолковывать удивленным глазам, что желает остановки - нет, не для скоротания пути к родной деревне, и вовсе не для тер-акта, а тем более баловства - вопрос стоит о жизни или смерти пассажиров - состав через три часа сойдет с колеи...

- Откуда цэ тэбэ известно? Вглядевшись в перламутр ее пуговичных глаз, Рытин решительно заявил:

- Дело государственной важности. Прошу проводить меня к начальнику поезда.

К концу перехода, отсчитав пять вагонов, Рытин едва мог стоять на ногах. Проводница шла впереди то и дело одергивая юбку и оглядываясь. Вагоны пинали переборками, глушили грохотом переходников мазали по щекам пятками плацкартного дремотья - локомотив лихорадочно нагонял расписание. Мир катился в бездну.

Наконец проводница просемафорила Рытину и осторожно постучалась в плотно задраенное купе.

- Рудольф Игнатьевич, - сладко пропела она и царапнула по обивке нечто интимное. Прошло минута - полная тишина.

Проводница тревожно постучала вновь.

Рудольф Игнатьевич выскочил по частям - сначала головой - неожиданной как прыщ в утреннем зеркале - с лицом в густой ржавчине веснушек. Потом выплыло остальное туловище - в воинской бельевой рубахе навыпуск и синих профессиональных штанах. Дверь тут же отрубила жаркое содержимое купе.

- Тебе чего, Галина? - торопливо сыпанул начальник. Он моргал и видимо ожидал каких-нибудь неприятностей.

Но Галина отвечать не спешила. Губы ее сделались вялыми и бескровными - как два утомленных пескаря, а в глазах блеснули трагические искры.

- Пассажира к вам привела. Видать не вовремя? - неприятно доложила она и широко (вот тебе, пожалуйста) повела рукой в сторону Рытина бледного, приваленного к дверям тамбура. - Поезд жэлает тормозить.

Рытина морило - он плохо помнил, что говорил начальнику. Удачно подобранный гарнир - "Я знаю это из особых источников" мигом прокис под многоопытным взглядом. Рытин терялся и переходил на вовсе неубедительное:

"Я не могу вам объяснить... Я прошу вас... Поверьте мне..."

И чем дальше говорил Рытин, тем быстрее таяло любопытство и озабоченность на бедовом лице Рудольфа, тем жестче узились зрачки вбиралось брюшко и выпрямлялся стан, а Галя, позабыв тайные обиды, смотрела на него с нескрываемым восторгом....

- это в ваших силах. - безнадежно закончил Рытин и поморщился - в голове в очередной раз что-то лопнуло, окатило кипятком и затаилось ноющей болью.

Рудольф тоже поморщился и устало поманил его пальцем

- Ну-а дыхни...

У Рытина противно задергалось под глазом. Персонал ожидал действий. А Рытину хотелось уйти от этих страшных людей, от унижения, забыться у себя на полке и может даже умереть - раньше того срока, когда Галя, Рудольф Игнатьевич и еще верная тысяча пассажиров очнется от спячки - кто на полу, кто на полке, а кто и вовсе не очнется... Рытин с'ежился, шагнул и выдохнул в чуткие ноздри комок спрессованного, похожего на стон, воздуха.

- Ну, с этим все в порядке, - чмокнул Рудольф и тут же потребовал: Документики, пожалуйста.

Рытин обмер. Паспорт покоился в кармане плаща - за тридевять земель в первом спальном вагоне.

- Я... я... - заикаясь, начал он. - Поймите... При чем здесь документы?

Рудольф тут же оседлал ситуацию.

- Как это без документов? Как же вы? Такой акт, понимаете ли...

- Там, там... - неопределенно жестикулировал Рытин. - Есть... только в плаще...

- Без документов - увы! Зря вы его, конечно, не прихватили. Если бумагу составлять, данные нужны...

- Я наизусть знаю! - еще надеялся Рытин.. - И номер, и серию, и...

- Так дела не оформляются, - снисходительно улыбнулся мучитель. Поймите меня правильно, молодой человек. И озабоченно повернулся к Гале. А вы, будьте добры - сопроводите товарища, проследите, чтобы он... ну...

Рытин некоторое время зорко пересчитывал веснушки, затем отвернулся, рванул дверь, вышел в тамбур. За спиной зашипело:

- Кто у тэбэ там...

- Галина Богдановна! - повышенно перекрыл Рудольф. - И билетик его с собой прихватите, если не передумает, конечно.

- Не передумает! - совсем по-мальчишечьи выкрикнул Рытин и, не дожидаясь конвоя, нырнул в лязгающую гармошку.

Его несло в каком-то угарном галопе - толкал сонные тени, путался в теплых штабелях плацкарта, а в стыковых сбивках чудились ему, словно обрывки фонограмм - крики и стоны разложенных по полкам мертвецов. Впереди еще оставались двери и слабенький признак надежды. За спиной, покорно закрывая все отворенное Рытиным, тихо и невнятно ругалась Галина...

Хоть Рудольф и принимал на этот раз в купе - с прибранным лежбищем и ярким светом, по всему было видно - возвращения он не ожидал.

- Присаживайтесь, - устало погладил он одеяло напротив и приняв паспорт, начал его внимательно перелистывать. - Студент? - стрельнул Рудольф поверх неожиданно возникшей жирной оправы. - А, молодой человек?

- Молодой специалист.

- Специалист? Так-так... Холост... Прописка в ажуре... А вот фотокарточку пора бы освежить...

- Сейчас?

- Что - "сейчас"?

- Освежить?

- Не надо утрировать, - Рудольф положил паспорт и покрыл его ладонью. - Ну, а теперь, молодой человек - руку на сердце, - ладонь строго прихлопнула серпастый-молоткастый, - зачем вам все это нужно?

Рытин на него старался не смотреть. Бешенство, выпестованное тройным переходом, сдерживалось разве что затейливым положением Рудольфа - будь на его месте, Рытин даже не мог представить, как бы лично он повел дело.

И сейчас он смотрел на мягкие тапочки, видимо прихваченные для одомашнивания кочевой жизни, и мало-помалу сглатывая ярость, произнес:

- Вряд ли вы поймете. Настолько это сложно...

- А вы попытайтесь, - (Рытин поразился - насколько хватало начальнику ласкового любопытства), - Ваше упорство удивляет.

- Понимаете, я... - Рытин представил свой рассказ о временном сдвиге, о поезде, застывшем над пропастью - и ему сделалось совсем плохо, черно и безнадежно, лишь выкатилось из груди случайное: - Я имею мысленную связь с одним инвалидом...

- Чего? - не выдержал Рудольф.

- Экстрасенс! - окатила Галина с веселой подначкой, но уколовшись о зрачки начальства, залепила прыснувший было рот.

- Короче - так, - снова шлепнул провинившегося Рудольф, и посапывая, извлек из-под стола чистый лист бумаги. - Вот вам... ручка есть? Найдем... Опишите все в форме заявления. А там видно будет...

Рытин вздрогнул...

Вспомнил о...

Спеленал ладонью правый кулак с дьяволенком и тяжело замотал головой. Железнодорожники переглянулись.

- Я не могу, - выдавил Рытин и поглубже спрятал кочан ладоней. - У меня там... У меня рука не работает.

- Усохла? - фыркнул Рудольф и озорно подмигнул Галечке.

Рытин молчал долго - унимал гудящее сердце, слушал как пот простреливает знобкую кожу и наконец, уравновесив резонанс, тяжело поднялся.

- Прощайте...

- Как, все? - глаза начальника оказались удивительно похожими на Галины - такие же маленькие и круглые.

- Катастрофа не отменяется. Она на вашей совести...

- Да кто ты такой...

- Такой! - зло срезал Рытин. Сгреб паспорт и очутился в коридоре. Там услышал тихое:

- Ты, Галина, глаз с него не спускай...

Рытину хотелось выть. Самым страшным было то, что он понимал этих людей, в принципе поступающих правильно, но не властных над собой - они просто вынуждены, обязаны были не верить ему, Вагоны теперь казались многометровым футляром - наглухо и намертво отрезанным от живого мира...

"Почему - наглухо?" - озарило Рытина в тамбуре своего вагона. Он застыл. Увлекшись механическим однообразием марша на него налетела Галя. Рытин отстранился и шагнув к двери, тронул замок.