Но, как гласит древняя киммерийская пословица, "как постелишь, так и откликнется, а как аукнется, так и пожнешь". Кол в солнечных часах - даже если он и развалится - восстановить недорого. Впрочем, в воспоминание и в напоминание о клепсидрах папаши Конана на могилу, к колу и на кол, возлагают мочалки, обычные киммерийские, известные в России как "люфа" - их продают при входе на кладбище. А напротив кладбища, один к одному, расположены Термы Святого Витта, самые древние в Киммерии. Идущий в них - признаемся - много чаще мочалку покупает, чем идущий на кладбище, да и посетителей у бань больше. Еще при входе в бани квасом торгуют. Клюквенным, кедровым, даже высокоалкогольным - на любой вкус. Можно купить и термос, на это вещь дорогая и чаще всего покупаемая молодоженам на свадьбу в подарок, а такие покупки обычно делают на Елисеевом Поле, в Гостином Ряду.

По ночам, когда бани закрыты, сюда с Кроличьего острова доносится удар колокола - того самого Архонтова Шмеля, что отлит при Евпатии Оксиринхе. Для этого удара при часовне трудится пономарь, притом жалование ему платит не церковь, а мэрия. Традиционно складывается это жалование из проклинаемой бобрами Киммерии "железной сотки" - стоимости каждого сотого бревна железного кедра, которое равнодельфинные граждане Киммерии вынуждены отдавать городу вместо налога на бревенную торговлю.

Ну, а если дождаться утра и с лодочником вернуться на Караморову сторону, перейти через крошечный остров Волотов Пыжик, то с него попадаешь на главный, самый большой остров Киммериона - Елисеево Поле. Остров - как весь город - разделен пополам ведущим с севера на юг главным проспектом, носящим название Подъемный Спуск. Кто ступит однажды на эту улицу, тот больше о значении ее названия не расспрашивает. Тут можно сесть на трамвай, идущий - к примеру - на юг, переехать вдоль торговых рядов Елисеево, потом совсем маленький и какой-то лишний остров Серые Волоки, потом попасть на большой Куний остров, а за ним на самый южный, на Лисий Хвост, прямо ко входу в Яшмовую Нору, где стоит гостиница Офенский Двор, сидит Верховный Меняла со своими детьми, внуками, правнуками и всякими снохами, обменивающий русские деньги на киммерийскую мелочь; впрочем - золотые империалы по всей Киммерии можно использовать и общероссийские, золота Римедиум не чеканит: нет его. Как вход в Яшмовую Пещеру, так и меняльная контора традиционно охраняются городской стражей - не менее чем двумя дедами в шлемах, кирасах и латных рукавицах; вооружением дедам служат протазаны, хотя не всякий дед в силах эти допотопные доспехи носить - он их и поднять-то не силах, так что дежурят стражники по теплой погоде чаще всего в исподнем.

Оружие обычно пылится в караулке.

По уровню преступности Киммерион занимает в мире две тысячи восемьсот восемьдесят восьмое место.

Прочее расскажется ниже, - само по себе.

3

Самолет летит,

Крылья стерлися.

А вы не ждали нас,

А мы приперлися.

Частушка

Солнце уже напекло дедам-стражам шлемы, латные рукавицы и кирасы и когда они он всего напеченного привычно избавились - лысины. Деды привычно травили байки, покуривали самосад, поглядывали на темный вход в Яшмовую пещеру - в день по нему из Внешней Руси приходило порой до десятка офеней из общего числа существующих двух или трех тысяч; хотя все друг друга более или менее знали в лицо, полагалось соблюсти обычаи, обменяться ритуальными фразами, помочь дойти до гостиницы, пожелать славных обменов и торговель. Как-никак никакой какой-никакой дороги в Киммерион для офеней не было, имелась лишь эта, секретная. А если что на свете и могло произойти интересного, то нынче - только в Киммерии, только тут. Оно и началось - за целую декаду лет до того, как гипофет Веденей отправился умом постигать Россию; а надо вам напомнить, что в киммерийской декаде - двенадцать лет, да не в каждой, бывают ведь и високосные декады, но не о них речь сейчас, ибо речью приходится пользоваться русской, а без киммерийского "весьма сомнительного но так уж и быть допустимого" времени и аналогичного падежа ("обломного") объяснить, как в декаде умещается то двенадцать лет, то тринадцать, никак не возможно.

Из полутьмы Яшмовой Норы донеслось сперва: "Ну, милая! Ну, еще! Ну, потерпи!" - а потом вышли прямо к караульным дедам на обозрение две женщины, одетые по-крестьянски, молодые, хорошие собой; одна была, похоже, татарской нации, другая - неведомо какой: нос вздернутый, волос черный, рост небольшой, и вся из себя, как любят говорить киммерийские ходоки по женскому делу, "с воздушной начинкой". Эти две женщины вели под руки третью, большую, тяжелую, на последнем месяце беременности - если не на последнем дне. Мысль о том, что баба того гляди родит, возникла у киммерийских стражей сразу же, - однако никакой инструкции ни один из стражей на этот счет не припомнил: спокон веков из Яшмовой Норы никто, кроме офеней, не появлялся, а те все были мужики. Первая мысль стражей была: "Повитуху!..", вторая была: "Ну, м-мля, послал Рифей-батюшка оказию!..", а третьей мысли не воспоследовало, ибо за женщинами из Норы вышел благообразный длиннобородый старец, оглянулся кругом добрыми очами, и все сомнения старцев упредил, произнеся старинный офенский пароль - "гасло" - по которому допуск в город разрешался:

- А что, весь Киммерион выстроен, все ли закончено, все ли обустроено?

- Нет, нет, много еще строить, куда там! - хором ответили деды, отринув мысль о ржавых табельных протазанах и ветхих арбалетах, валяющихся к тому же в караулке. Древнее поверье гласило, что город не должен быть достроен никогда. А уж если будет достроен, то сведет Великого Змея страшная судорога, разломится дно Рифея, уйдет под него Киммерия. А если еще не достроен - ничего такого, понятно, не предполагается. Так что Киммерион вовеки недостроен: полноправные бобры возводят все новые и новые плотины, каменщики кладут новые дома взамен пострадавших от выветривания и водной эрозии - точильный камень, основной строительный материал Киммерии, и тот за тридцать восемь столетий крошится. Словом, взять с жителей недостроенного города нечего, живите дальше, все живите, сколько бы вас тут, киммерийцев, ни народилось.

А новый киммериец в эти минуты явно собирался это сделать. Согласно незыблемым установлениям Минойского кодекса, каждый, кто родился в Киммерии, получал право на прописку в ней и жилье, на медицинский полис и на пенсионное обеспечение, даже на право голосовать на выборах архонтов, даже на право быть избранным в архонты. От врат Яшмовой Норы до гостиницы "Офенский Двор" было рукой подать, там имелся хороший медпункт и медбрат-костоправ с дипломом киммерийского медучилища Св.Пантелеймона, что на Хилерной набережной, - но вот опытной повитухи там, понятно, не было, таковая офеням, которые, надо еще раз напомнить, всегда мужики - была как-то без надобности. Большой роддом имелся на соседнем острове, именуемом Бобровое Дерговище, - однако пришлецы в такую даль роженицу вести побоялись. Старец объяснил, что он сам достаточно опытный гинеколог с дореволюционным стажем, роды отлично примет не только что в медпункте, но даже в караулке, была бы только горячая вода, сухое место и пара чистых простыней. Стало быть, годился и "Офенский Двор", младший из дедов повел гостей куда полагалось, а старший остался при Норе размышлять: что за путников Святая Лукерья, покровительница Киммериона, привела нынче в город - аккурат в их дневное дежурство.

Рожать гостья принялась сразу, как улеглась в медпункте на россомашью шкуру; роды были долгими и непростыми, - успели добрые люди и повитуху привести с Дерговища; та попыталась старика-гинеколога из медпункта выгнать. Однако старец был не робкого десятка, не хилой дюжины, повитуху вытолкал, роды к вечеру благополучно принял. Повитуха оказалась бабой обидчивой, уйдя, пустила слух, что младенец, если и выживет, то будет очень слабым, а потому, кто добра крещеным людям желает, пусть первым делом зовет на "Офенский Двор" попа! Не ровен час, умрет младенец некрещеным, позор будет не только на весь Лисий Хвост - еще, глядишь, в "Вечернем Киммерионе" пропечатают! Оставленный не у дел медбрат мигом слетал в ближнюю церковь Стефана Пермского, где служил иеромонах отец Аполлос, истинный строгих правил киммериец, в чьих длинных-предлинных пальцах малыш казался еще меньше, чем был на самом деле.

Гостья, молодая мать, сильно ослабла, спрашивать у нее об имени, которое она хотела бы дать сыну, не стоило, да и не имел привычки суровый иеромонах ни с кем советоваться. Он глянул в святцы, как положено, на три дня вперед, и выбрал из множества празднуемых в тот день святых Павла: имя, ныне во всей стране особо чтимое по высокополитическим причинам. Новокрещеный Павел, вовсе не такой слабенький, как бубнила молва, был возвращен матери и пришедшим с ней в Киммерию гостям. Крестными отцом и матерью, по старому обычаю, в Киммерии могли быть лишь киммерийцы, - стали ими для малыша подвернувшиеся под длиннопалую руку отца Аполлоса стражник Яшмовой Норы Кириакий Лонтрыга и повариха "Офенского Двора" Василиса Ябедова.

Василиса, женщина благолепная - в два киммерийских обхвата! - вплыла к оклемавшейся роженице и предъявила ей сморщенную мордочку новорожденного.

- А ну скажи, - почти пропела повариха, - скажи: Паша! Пашенька! Павел! Павлуша! Павлинька!

Роженица заорала не своим голосом; в прихожей кто-то сразу пустил слух, что, мол, второй идет, двойня будет, рано отца-иеромонаха отпустили, не вернуть ли? Роженица сомлела, повариха тоже испугалась, но уронила новорожденного лишь на собственный необъятный живот, скоренько отступила в другой покой, где напустилась на нее женщина-татарка; старец-лекарь, шепча одними губами общепонятные русские слова, занялся приведением в чувство молодой мамаши.

- Ты почему его Павлом назвала? - прямо спросила татарка. Повариха ничуть не смутилась.

- Батюшка нарек! По святцам нарек! Воля батюшки - святая воля! В святцах на двенадцатое, батюшка сказывал, целых двадцать семь имен есть! Аникий, Евлалий, Ефрем, Корнилий, Никодим... Зато, кабы молодая-то девочку принесла, на двенадцатое ни одного женского имени нет, и на тринадцатое тоже... А батюшка у нас - святой человек, вот, молод пока, а в года войдет главным батюшкой во всем городе будет! Так что ты не очень-то, косоглазая!.. - Косоглазая плевать хотела на выпады киммерийских расистов, она неуверенно обвела глазами столпившуюся публику из числа бездельничающей обслуги, обреченно присела на лавку.

- А я ведь знала... - прошептала она.

- Ну, а если знала, - припечатала Василиса, тогда чего базаришь?

- Да она-то Алешей хотела назвать...

- Батюшке видней, и кончим на том. Как, первородка она? Молоко будет, или на кормилицу заявку писать?

- Будет, будет молоко, не надо кормилицу... - пробормотала татарка и удалилась в комнату роженицы. Из-под двери пополз тяжкий запах нашатыря и еще чего-то едкого.

"Вечерний Киммерион" в тот же день сообщил о появлении на свет первого за многие сотни лет киммерийца некоренного происхождения, - точней, о появлении на свет младенца, считающегося киммерийцем по священному праву "крови и почвы", - а закон этот, учрежденный еще основателями города, освятили своим благословением (языческим, впрочем - время тогда было такое) такие прославленные люди, как Конан, прозванный Варваром. Часы на его могиле в миг появления на свет юного Павла-киммерийца давно перешли за полдень.

О великий и довольно могучий русский язык, как же несовершенен ты, когда приходится повествовать о делах Киммерии! Сколь недостает в нем "сомнительно-последовательного наклонения", чтобы поведать о том, как через несколько дней тот же "Вечерний Киммерион" опубликовал подборку читательских писем: событий в Киммерионе никогда не бывает особо много, понятно, что появление на свет некиммерийского киммерийца обратило на себя внимание. По какому адресу посылать подарки новорожденному? Не выберет ли себе новорожденный профессию офени? Правда ли, что батюшка нарек его нецерковным именем Щап? Любит ли шейки рифейских раков? Как оценивает шансы бегунов Танзании на будущих олимпийских играх? Что думает о последнем предсказании Киммерийской сивиллы, опубликованном в приложении к газете от первого сентября? Примет ли участие...

Наутро мэрия взбеленилась. Ребенку недели нет, у матери молоко только-только пришло, ее бы на Дерговище в отдельной палате держать и анализы делать, а "Вечорка" морочит голову олимпийскими щапами! Редактору дали строгий выговор с последним предупреждением, после чего следующая оплошность сулила ему дальнюю дорогу в любой из двух северных Миусов, где только и дел культурному человеку, что делать ставки на нелегальных рачьих боях и бегах. В свою очередь, Аполлос подал жалобу в епископальный совет: газета заявила что он, иеромонах, в таинстве крещения использовал нецерковное имя. Словом, "Вечорка" получила дюжину повесток; обеспечилась скандалами на полгода вперед, тираж ее поднялся на три процента за счет розничной продажи, но зато малыш, а заодно и члены его семьи, сразу получили прописку в Киммерионе, на Караморовой стороне. Там, глядя фасадом на расположенную за протокой Землю Святого Витта, стоял крепкий одноэтажный особняк древнего старца-камнереза, давно вдового и вышедшего на пенсию Романа Подселенцева. Дети его выросли и жили отдельно, с Романом оставалась лишь внучка-сирота, засидевшаяся в девках Гликерия Касьяновна, обихаживала деда, но в шестнадцати комнатах не управлялась.

Указом архонта половина комнат в доме с выходами на Скрытопереломный переулок и на набережную отходили в съем семье "нового киммерийца", а квартплату, хоть и небольшую, мэрия взялась платить сама - семгой, лососиной, сигом, если понадобится - то и точильным камнем на подправку стен. Вместо пушных товаров завезли на Романову половину двора восемь саженей березовых дров. Отопление в Киммерионе почти везде было центральное за счет мощного горячего ключа на Банном острове (где бань, кстати, никогда не было), - но Роман любил коротать долгие остатки своих дней у камина. Свободных денег на дрова дети Роману не выделяли, внуки не дарили, а пенсий от архонтсовета и гильдии камнерезов хватало только на пропитание. Старый камнерез почел новых жильцов даром Божьим, потому что в "Вечернем Киммерионе" целую страницу занимали объявления "Сдаю", а под рубрикой "Сниму" не печаталось почти ничего. Меньше всего старец догадывался, что жильцами он обязан звучанию фамилии, выловленной секретарем архонта в телефонном справочнике: он был старейший в городе Подселенцев.

Киммерийский язык отягощен множеством глагольных форм не просто так: дело в том, что само время идет в Киммерии не плавно. Войдет, к примеру, офеня из Внешней Руси (она же в данном месте - Герцогство Коми) в Яшмовую, или, по-киммерийски, Лисью Нору, а там возьмет курс на выход, на Лисий Хвост. А по дороге залюбуется красотами самосветящегося грота "Миллион Белых Коз", подремлет на высоких сталагмитовых табуретках в "Колоде Колод", помедлит, пересекая "Заветную Углекислую" - глядишь, и набежит ко дню другой день, там и третий, и получится, что шел он пещерой тридцать часов, а вышел - протекло тридцать дней. Офени к этому привыкли, а вот семья "нового киммерийца" Павла Павловича того не предвидела, вошла в пещеру весной, вышла - осенью, получалось, что носила мамаша своего малыша под сердцем вместо девяти месяцев - двенадцать; кто, скажите на милость, признал бы в Москве такого сына наследником? Но то в Москве, а Киммерион умел объяснить подобные вещи просто и по-киммерийски. Донька, Нинка и почтенный старец Федор Кузьмич вселились в дом к камнерезу на правах опекунов новорожденного, Тонька - на правах уважаемой матушки, о том были выданы документы на двух языках, с печатями и подписями, с левого нижнего угла надгрызенные бобровыми зубами, так подписывались заседавшие в архонтсовете бобры и предполагалось, что этим надгрызанием выражают они одобрение. Дом старика Романа ожил, а младенец оказался еще и мастером орать - на всю Саксонскую. Даже с противоположного берега, с Земли Святого Витта, сказывали, в тихую погоду слыхать. И все только умилялись.

Через несколько месяцев где-то во Внешней Руси имели место большие празднования: то ли генеральный секретарь наконец-то усоп и был под зубчатым забором обронен в сиротскую могилу, не то, что более правдоподобно, отпраздновали на Москве первую годовщину коронации ныне здравствующего и процветающего монарха, про которого в народе даже анекдотов не слагали, ибо любили; сожалели только, что царь все не женится никак, и нет у державы наследника. На этот счет жильцы Подселенцева думали по-своему, но их мнение ни до чьего сведения не доводилось.

Более всех по-своему думала об этом, как и о чем угодно другом отдельно и вместе взятом, пришлая женщина с татарскими чертами лица, которую звали то Ниной, то Нинухой, то вовсе Нинелью; стоило старой деве Гликерии завести беседу про неженатость царя, Нинель-Нинуха сразу из общей гостиной выходила. Такая гостиная была в доме Подселенцева одна, в ней стоял громадный японский телевизор с видеомагнитофоном, купленный детьми и внуками в складчину по случаю Романова восьмидесятишестилетия. Эту дату - семь дюжин, или, по-киммерийски, декад, считали в Киммерии очень большим событием: когда делали на нее подарки, то не жалели денег на дорогие офенские товары. Товары эти бывали очень даже кусачими, ни один офеня больше двух, ну, трех подобных телевизоров за одну ходку из Внешней Руси принести не взялся бы. А ведь приходилось такие товары тащить на своем горбу от Кимр на Урал, - телевизоры эти. Брать товар на полпути офени брезговали.

Кимры, да еще далекий и таинственный Арясин Тверской губернии служили для офеней кладезями товаров. Там имелись кружевные и штиблетные промыслы, там лабазы местных барыг ломились от бесподобной электроники. Жаль только, что из-за помех, вызываемых магнитной активностью Великого Змея, в Киммерионе даже с параболической антенной ловилось едва-едва тридцать-сорок телеканалов. Поскольку все каналы сообщали о юбилее коронации и, как сговорившись, молчали о похоронах генсека, понятно, что в нашем повествовании раздвоившаяся история Внешней Руси ни о какой советской власти не помнила вовсе. Новейшие историки (не одни лишь киммерийские, тех и было-то неясно сколько при домике-музее царя Петра Алексеевича), притом не только холуи Новых Русичей, утверждали, что никакой советской власти не было вовсе никогда, как не было ни Древней Греции, ни Римской Империи, как не было Будды, Христа, Наполеона, не было махдизма, марксизма, масонства и вообще никогда ничего не было и сейчас тоже нет.

А вот японский телевизор был. Иногда Гликерия ловила по нему передачу на новогреческом языке, но его ни дед Роман, ни Гликерия, ни жильцы-подселенцы не понимали. Только Федор Кузьмич обмолвился, что его младший брат на этом языке любил говорить "калас, калас", - наверное, это слово означало "хорошо". На древнегреческом передач не было вовсе, не было их и на древнеегипетском, и даже на киммерийском не было. Приходилось все смотреть на русском, - точней, не смотреть, а слушать, и не на русском, а на языке Новых Русичей, который в Киммерии понимали не все, - а кто и понимал, то не все.

И потянулись киммерийские дни, для разнообразия перемежаемые киммерийскими ночами.

4

Осенью число краж увеличивается.

В.Ф.Трахтенберг. Блатная музыка

От Саксонской набережной до Кроличьего острова было почти две версты, но над спокойной водой, особенно тихими и все еще не холодными ночами, удар колокола Архонтов Шмель долетал весьма гулко. Домовладелец Роман, заслышав "бам-м!", считал, что настало время почивать. Для Тоньки это был сигнал к очередному кормлению маленького Паши. Для Нинели и Дони - сигнал помочь Тоне. Гликерия этого сигнала, скорей всего, не слышала, она не отрывала глаз от экрана, где шел очередной сериал о жизни Св.Варвары. А что думал Федор Кузьмич, обитавший в угловой комнате с видом на улицу Открытопереломный Канал, никому не известно. Комнату он выбрал себе самую дальнюю от покоев хозяина; кроме "доброго утра" они друг другу, кажется, ничего не говорили. Хотя владела ими общая страсть, оба были азартными любителями пасьянсов, только разных, хозяин до бесконечности раскладывал в тридцать две карты "царство женщин", Федор Кузьмич, напротив, любил метать совсем несложный "эгоист", иногда для душевного разнообразия раскладывая "ссылку".

Семеро в доме: пятеро жильцов, двое хозяев; удар Шмеля в полночь сутки прочь; новогоднее выступление императора с обращением ко всем православным и ко всем инородцам - год долой, двадцать девятое февраля - вот и високосная квадрига умчалась с бумажки в сто тысяч на золотую монету в пять империалов, вот и весна на носу, вот-вот пойдет лед на Рифее, северная страна Киммерия, но тепло в ней подземное, вот и выдаются оттепели уже в марте, ну, а для стариков март - время тяжкое, вот и слег нынешним мартом домовладелец Роман Подселенцев с приступом вегетососудистой дистонии. Районная неотложка с Караморовой стороны, впрочем, ничего серьезного у старика не нашла, дала прогноз, что к Пасхе оклемается. Уход за больным был хороший. И надо ж! Именно в такой мартовский день в парадную дверь дома, со стороны Саксонской набережной, грубо постучали чем-то тяжелым.

Постоянных гостей в доме на Саксонской было немного, и те все знали, что вход со стороны Скрытопереломного переулка, через кухню, в дневное время только на крючок прикрыт. Самым постоянным гостем в доме Подселенцева стала крестная матушка Павлика, повариха "Офенского дома" Василиса Ябедова, с помощью батюшки Аполлоса разглядевшая в святцах, что имя "Павел" празднуется в году аж сорок раз. По такому случаю она намекнула постояльцам-офеням, что крестник у нее особенный, - не какой-нибудь "Астерий" четырехразовый, а Павел с сорока днями ангела; в феврале - только один раз, зато в марте целых шесть! Ну, офени повариху любили, подарки для крестника всегда находились, а вместе с Василисой норовил придти и ее кум, крестный отец мальчика, Кириакий Лонтрыга. У него подарки тоже бывали, но все в доме знали, что интересуют Кириакия всего более разноцветные настойки на разных ягодах, учинять которые Гликерия Касьяновна была превеликая мастерица. Но хоть и шесть раз Павел в марте именинник, да еще три раза в апреле - не крестные же отец с матерью грохочут в дверь со стороны набережной!.. Хотя смотря какой важности дело.

Гликерия, а с ней спокойствия ради Нинель и Доня, пошли снимать с парадной двери щеколду, - вообще-то этим входом не пользовались, но Доня в боковое окно приметила, что ломятся с набережной в дом городские стражники. Неужто Кириакий?.. Решили все же открыть - не ровен час, плюнут стражи киммерийской свободы на киммерийскую приватность и неприкосновенность жилища, высадят двери, потом ремонтируй.

Дверь, впрочем, успела треснуть: стучали в нее большим каменным бревном. Когда посбивали с крыльца недотаявший лед, увидели жильцы подселенцевского дома гостей во всей красе: шестерых дюжих стражников из центрального городского отделения с Елисеева Поля, в парадной форме, кираса, ментик, клешня рифейского рака в петлице слева и все прочее, только что церемониальные алебарды с собою не прихватили, - а у ног их, прямо на каменных плитах крыльца, лежал молодой парень, мальчишка еще, с разбитым носом и диким страхом в глазах.

- Выкуп головы! - хором сказали стражники.

Бабы переглянулись. Никакой головы они не заказывали, на продажу никаких голов в доме не было. Однако взгляд Гликерии упал на каменный таран, которым стражники только что стучали в дверь. Видеть она в последнее время стала лучше, природная близорукость немного компенсировалась возрастной дальнозоркостью; присмотрелась Гликерия к дубине, качнулась и схватилась за косяк. Работу своего деда-камнереза она признала сразу.

- Романа Миныча Подселенцева работа? - осведомился старший страж, кособородый и косоглазый мужик, на котором форма сидела как на корове придворный мундир.

- Романа Миныча, давняя, для Святого Витта погоста... признала Гликерия, - А что? Роман Миныч с двупозапрошлого лета из дому не выходит, почто резное с погоста уволокли?..

- Это ему теперь отвечать, за что и почто! - грозно бухнул косой стражник, - Постановлением архонтсовета Киммериона выдаем головою сего колокрада, сквернителя и прочая - истинному владельцу имущества.

- Какой дедушка владелец? Это он в подарок городу на могилу Конана Варвара, помяни его Святая Варвара в своих молитвах, так что не собственник дедушка, он только чешуйки резал... Он, Господи прости, уж декаду как ваяло в руки не берет, старый стал. Какой он владелец?

- Декаду? - деловито ответил косой, доставая блокнот. - Вот и вора вам на декаду сдаем в услужение. - Так что распишитесь. Вот, вот: "Сим расписываюсь в получении головы гробокрада Варфоломея, злостно скравшего кол и семь жертвенных мочал с погоста на Земле Святого Витта. Быв сей Варфоломей, постоянно прописанный на Витковских выселках, дом гипофета Хладимира Иммера, пойман при Офенском Доме на Лисьем Хвосте, за попыткою сбыть честным офеням тот кол и те мочала по дем... дем...дем-пи-говово...дем-пин-говой и святотатной цене, но сдан теми честными офенями стражам Яшмовой Норы, а те препроводили его в ближайшее вязилище, где тот Варфоломей, быв соленою ивою бит по ляжкам, сознался, что ради личного обогащения упер кол с могилы Конана Варвара и вплавь переправил на Лисий Хвост, и Минойского кодекса согласно ответствен по статье сто тридцать пятой как гробокрад, по сто сорок пятой - как спекулянт отечественными ценными художественностями в особо крупных масштабах, ибо не один кол скрал, но и люфу, к могиле туристами возложенную, - а потому подлежит суду архонтсовета. Архонтсовет же постановил, что как в бесплатной рабочей силе у города потребности нет, то выдать Варфоломея-вора головою на декаду в услужение работами самыми что ни на есть черными странноприимцу Роману Минычу Подселенцеву, камнерезу, тот краденый кол изваявшему. Буде ни сам Подселенцев, ни его родня, ни его постояльцы того Варфоломея-вора в услужение не примут, бить вора супротив Римедиума на Земле Святого Эльма дюжинами дюжин кнутов..."

- Нет-нет-нет! - запричитала сердобольная Гликерия, знавшая, что такое "эльмов кнут", что его и дюжины ударов человеку не вынести, калекой на полудюжине станешь и сам в Римедиум захочешь, - Нет-нет-нет! Самый раз нам в дому черноработник, у нас дрова неколотые, коза недоенная...

- Как недоенная? - всколыхнулась Нинель. - Сама ты недоенная! Я с утра, по-твоему, чем Тоньку поила? - Нинель осеклась, сообразив, что, кажется, потащила из избы лишний сор, и присоединилась к Гликерии, - Охти, охти! Коза нынче доенная, а позавчера, и вчера, и завтра наоборот! И дрова неколотые! И вьюшку некому открывать-закрывать, а с тяжелым ухватом у горячей печи и вовсе не управисси!

- Ну ладно, "охти управисси" теперь, получи головою вора, да смотри, чтоб он у тебя на Витковские Выселки деру не дал! - косому стражу, видать, надоело слушать бабью болтовню и теперь не терпелось сбыть арестованного. Что палач на Святом Эльме без работы нынче останется, то даже хорошо: косой стражник часто играл с ним в домино и, несмотря на умелое косоглазие, всегда проигрывал. Не иначе как палачу помогал какой-то демон, покровитель заик (а палач стал заикой после того, как по приговору суда стал пороть стеллерова быка Лаврентия, а тот, хотя и собирался подчиниться воле суда, рефлекторно дал палачу сдачи). Знаменит палач был не только зверскими повадками, но и тепличным хозяйством: в свете огней Святого Эльма он по десять-двенадцать раз снимал у себя на огороде урожай настурций и тюльпанов и торговал ими у всех трех городских кладбищ, плюнув на издевательства соседей по цветочному ряду: "Опять Магистрианыч кнутовища не прополол, вот и перебивается с незабудки на ландыш". Словом, оставить заику без работы косому было приятно - а вот не играй в домино слишком хорошо. Рукоприкладство косоглазый считал собственной работой.

- А установка памятника в таком разе назад - за ваш счет! - рявкнул косой, впихнул в парадный подъезд подселенцевского дома и кол, и битого Варфоломея, дождался, чтобы двери затворились, отдал своей команде приказ на киммерийском, используя "совершенно ультимативный императив", и удалился прочь на юг по Саксонской, к лодочной переправе, - прикарманив, между прочим, украденные преступником мочала: он их сейчас намеревался использовать в славных банях на Земле Святого Витта. Весна, а по весне краж мало, а люфа как раз дорогая, не накуписси! Гликерия в приемке головы преступника расписалась - все, дело закрыто. Айда, говоря по-киммерийски, по баням.

Гликерия наскоро объяснила жиличкам, что парень этот в хозяйстве лишним не будет, она его немного, ну совсем чуть-чуть, знала: приходился Варфоломей младшим братом гипофету Веденею. Гипофет - должность наследная, передается по прямой мужской линии, так что, не ровен час, валяется сейчас у их ног в крови и соплях возможный будущий толкователь пророчеств Киммерийской сивиллы. Лет ему - Гликерия заглянула в полученную бумагу - пятнадцать годов. Украл - Гликерия еще раз глянула в бумагу - надгробие с могилы Конана Варвара Основателя, а еще - семь люф.

- Ну, и где люфы? - грозно спросила Нинель. Увы, ни одной люфы вместе с Варфоломеем и колом стражники не оставили.

- Ук...гали... - пролепетал разбитыми губами Варфоломей. - Я ук'г...ал а они пг'и...сво...хи'и.

- Ну вот что, - собралась с мыслями Нинель, - как ты теперь в этом доме прислуга до первой жалобы - читал указ? - и не хочешь в Римедиум, то прими участь как есть. Дело твое молодое. Задница твоя заживет, харя тоже. А ну подай, Доня, квасу горячего, да позови Федора Кузьмича - тут, кажись, шов-другой наложить надо, рассадили парню щеку от макушки до пасти, клок из брови выдрали, не знаю чего еще переломали.

Шестипудового мальчонку с трудом перенесли в гостиную, где быстро собравшийся с кипячеными инструментами Федор Кузьмич оборудовал операционную; щадя стародевичество Гликерии, велел ей сидеть к столу спиной, а телевизор включить на полную мощность: больной, глядишь, орать начнет, и в таком положении вряд ли это будут молитвы телемученице, святой Варваре, такие будут слова, каких незамужней Гликерии слушать не положено.

Гликерия подчинилась, но воплей от парня не дождались, терпеливый оказался ворюга. Сжав зубы, вытерпел он и прилаживание лубка на обе сломанные руки, и бинт на все три сломанных ребра, и почти без наркоза наложенные ему два десятка швов - и все остальное, не самое приятное. Видавший многие виды Федор Кузьмич что-то бормотал сквозь зубы, ассистировавшая Доня только охала.

- Вот что, бабы, - сказал Федор Кузьмич, сворачивая с рук резину, может и будет парень дрова колоть, козу доить, но это еще не скоро. А пока что имеем, бабоньки, пациента с множественными переломами, рваными ранами и повреждениями. На дыбу не поднимали, спасибо Минойскому кодексу, - значит, могилу он не раскапывал. Сидеть при нем несколько дней придется круглосуточно. Я спать пошел, я больше года таких операций не делал. Все.

Нинель убрала звук у телевизора, подошла к заштопанному парню и ласково потыкала в единственную неразбитую щеку.

- Так тебе, падла вороватая, и надо... Но так-то зачем? Так ведь и вовсе порешить можно. Ох, даже побить в России не умеют.

- Как раз умеют, - ответила Гликерия, - это здесь, в Киммерии, не умеют. Здесь редко бьют. У нас преступлений мало. И зачем он дедушкин-то кол украл? Кол - семь пуд, а парнишка сам столько, поди, не весит.

Пациент попробовал что-то сказать, но Нинель властно закрыла ему ладонью заштопанный рот.

- Взя-ли!

На простынях новопобитый Варфоломей перенесен был в пыльноватую спальню и уложен на кровать, на которой две с половиной киммерийских декады лет отдал Богу душу отец Гликерии, Касиян Романыч, хвативший с похмелья стакан нашатырного спирта. Кроме кровати, в комнате стояли высокие напольные часы с маятником, а еще было много пыли, которую аккуратная Доня за полчаса истребила метлой и влажной тряпкой.

Есть Варфоломей не мог, дышал тоже с трудом. Шаркающей походкой посетил недобровольного гостя и обворованный - не Конан-Варвар, конечно, а сам камнерез Роман. Увидев многочисленные синяки и швы на лице парня, старец позеленел и спешно вышел. Гликерия объяснила, что дед у нее закоренелый противленец непротивлению; насилия, пусть полученного по Минойскому кодексу, никак одобрять не станет. "Но козу он доить уже скоро сможет", - добавила Гликерия; из дел, которые хочешь не хочешь нужно делать в доме, именно дойка козы, кривой на один глаз, хромой на левую заднюю ногу Охромеишны, почему-то была всем решительно не по сердцу. Да и вправду Охромеишна характером была не подарок, кусать любила представителей человеческого рода за ухо, явственно блея при этом: "Мммщууу!"

Ночью у парня был дикий жар. Федор Кузьмич смерил ему температуру, градусник сразу встряхнул, никому ничего не сказавши. Однако шесть пудов не по-мальчишески мускулистого тела Варфоломея сдаваться не желали, к утру парень весь лежал в холодном поту, бредил и норовил сорвать повязки. Обе руки его, сломанные выше запястий, Федор Кузьмич зафиксировал в отщепленные от кухонной скамьи лубки, из антисептиков в доме Романа имелся только круто заваренный шалфей. Федор Кузьмич уселся за обеденный стол, достал пачку рецептурных бланков допотопного вида, но с печатями "Доктор Феодоръ Кузьмичъ Чулвинъ" - и бисерным почерком заполнил десяток. В аптеку велел собираться Гликерии, идти-то было три дома по Скрытопереломному и Каменной-Точильной на угол Аптечной и Фонарной, но, чтоб лишних вопросов не задавали, он посылал туда коренную уроженку Киммериона. Та отсутствовала полчаса, пришла с полными руками и без единого рецепта, чем старик был недоволен, но на ворчание времени не имелось, у парня снова начинался жар, раны требовали вторичной обработки. "Сквозь строй они его прогнали, что ли?.. Ироды..."

Варфоломей во время вторичной обработки орал так, что если б от его воплей Конан-Варвар проснулся и встал из оскверненной могилы, никто бы не удивился. Кожи на спине у парня в общем-то не было, не говоря о коже, расположенной по туловищу ниже - от той осталось одно воспоминание. Но Федор Кузьмич, приговаривая - "А челюсть не поломали? Ну и радуйся... А яйца не оттоптали? Скажи спасибо... А ноги целы?.. Помолись святым заступникам..." знай себе поливал Варфоломеевы раны какой-то невероятно зловонной жидкостью, - от такого запаха даже Охромеишна во дворе недовольно заблеяла.

Назначенный подсобной прислугой парень превратился в доме в центр внимания. Однажды дежурным при нем добровольно просидел маявшийся бессонницей старец Роман. "Знал бы, что тебе такое сотворят, я б заявил, что кол-то тебе в подарок отдал..." - Тогда б меня, дедушка, за люфу били..." "За люфу-у-у?.." Под утро старец, от ярости мотая головой, пошел писать жалобу архонту и приказал внучке сразу же ее отнести по адресу. Через несколько часов в доме раздался телефонный звонок, секретарша, кирия Валентина, предупредила, что с мастером Романом будет говорить лично архонт Иаков Логофор. Резчик прошаркал к телефону и, не дав архонту произнести даже вступительной фразы, обложил его тридцатиэтажным загибом на старокиммерийском, использовав и "только что прошедшее, весьма совершенное и окончательное" наклонение глагола, и "родительское-задушевное", и "дубильно-вяжущее", благо есть в базарном наречии и такое, когда же киммерийских слов старцу не хватило, он перешел на богатейший запас русских выражений, используя такие, что даже Тонька прыснула в кулак и своему маленькому сыну закрыла ушки: научится, конечно, но лучше попозже. Потом старик слушал архонта, потом дополнил свое мнение, потом снова, потом опять. "Вот хотя бы!" - рявкнул Роман напоследок и швырнул трубку.

Не прошло и двух часов, как к подъезду со стороны Саксонской прибыли три "черных ворона" киммерийской сборки, из каждого дюжие молодцы Архонтовой Гвардии выбросили по паре давешних блюстителей порядка, однако уже без кирас, без ментиков, а клешни киммерийских раков были оторваны с отворотов вместе с мясом.

- Осуждены трибуналом, выдаются головой сроком на декаду лично в распоряжение его высокородия Романа Подселенцева! - гаркнул опрятный капитан с тремя рачьими клешнями на отворотах. Роман, тяжко опираясь на костяную трость, стоял на крыльце с непокрытой головой, свой чин обер-бергауптмана, дававший право на "высокородие", он и сам почти уже забыл. Арестованных, словно тюки, свалили к его ногам.

- Жить в подполе будут, - хрипло сказал камнерез. - Первый год - и в ручных кандалах, и в ножных. Потом оставим ножные, ручные снимем по поведению. А Яшке передайте, что в следующий раз я его самого в подпол на цепь посажу! Пороты, кстати?

- Никак нет, ваше высокородие... не успели! Если позволите, мы сейчас, прямо здесь... Или во дворике? - Не надо здесь. Во дворик их - и там по сто соленых, чтоб кожа сошла. Будут орать - добавить. Справятся твои?

- Служу Киммерии! - весело кликнул капитан, приказав нести бывших стражей на экзекуцию: за злоупотребление служебным положением Минойский кодекс карал нещадно, до смертной казни вплоть.

- Упреются! Шестерым сто соленых - не комар гикнул! - подал с крыльца по соседству сосед-лодочник, у которого сегодня, видимо, был выходной. Капитан только что зубами на него не щелкнул - не любил лишних свидетелей. Но Саксонская набережная - что деревня: все знают всех.

- А ты, Коровин, помалкивай! Опять на тебя бобры жалобу нагрызли веслом колышешь без плавности! Опять, небось, старухе Кармоди прицеливаешься по хвосту заехать! Ты гляди, а то живо тебя с лицензии... - капитан еще поразорялся немного, потом пошел присматривать за экзекуцией. А сосед остался молчать на своем крыльце. Его прошлое было запятнано, бобры его невзлюбили сильно, но и он бобрам отвечал тем же.

- Я и помалкиваю, - произнес сосед тогда, когда капитан уже наверняка не мог слышать ответа, - я помолчу-помолчу, да и перестану. Как решу перестать, так и перестану. - Сосед с удовольствием слушал вопли, разносившиеся с подселенцевского двора до самой Земли Святого Витта. Не каждый день увидишь, как полудюжину недавних блюстителей порядка впихивают в ворота, при этом быстро сдирая с них штаны для грядущей порки. Не каждый день! А дни у лодочника проходили однообразно, и об этом еще предстоит поведать в должное время.

Вой злоупотребителей растянулся надолго: шесть сотен соленых в один час не влупишь. Женщины с малышом на коляске-каталке, покуда все это кончится, удалились в сторону Кроличьего острова. Еще одна женщина, ставшая в доме Подселенцева кем-то вроде экономки (не покушаясь ни в коей мере на старшинство хозяйской внучки), подсчитывала на пальцах:

- Варфоломей в проходную... В подполе шестеро, это ясно... Да я, да хозяин, да Федор Кузьмич... Доня да Тоня, Павлик с ними... Касьяновна особливо... Семеро выданных, подселенных еще пятеро, да хозяев двое четырнадцать, а комнат шестнадцать всего - где поместимся? Хотя нет, эти шестеро в подполе и в кандалах, так что им особливые покои выделять пока не надо... Хозяин об одному углу, как всегда, Федор Кузьмич об другому... я с Доней, да Тоня с Павликом, еще две в прихожей, ну, Варфоломейку в катух при кухне... Нет, есть еще пока место, если новых выданных головой не скоро завезут... Только следить, чтобы поротых в подвале как надо приковали, прочно да уютно, отопление там центральное... Телефон? Не дозволит хозяин телефон убивцам ставить, надо ж такое над парнишкой учинить... Ну, кормить их, ясное дело, нужно: собольи тушки на рынке давеча видала, империал шесть пудов, местные брезгают, а убивцев самое то что надо соболятиной кормить помалу с клюквою, с куздряникою, с бокряникою моченою... На курбан-байрам... Тьфу, на Ису-пророка им елку, поди, прикажут, а я б им не елку, я б им шкуру с задов спустила, да что это я, шкуру-то им с задов уж почитай седьмую спустили - пора их целебностями пользовать... Федор Кузьмич!

Покуда Тоня с Доней полторы версты до Кроличьего, да столько же обратно, не торопясь, прогуляли, все злоупотребители были благополучно выпороты, в подпол отнесены бесчувственно, целебными отварами обработаны но так, чтобы - как попросил хозяин дома - зажить-то зажило, да никаких им обезболиваний, Варфоломейке они кости тоже не под наркозом ломали. Наутро капитан из районного отделения, что на улице Сорока Одного Комиссара, угол Кислотравленного, пришел с инспекцией, долго шуршал и матерился в погребе, где вповалку лежали на дерюгах шестеро коррумпированных, потом устало вылез по стремянке и присел на кухне с хозяйкой-Гликерьей, с домоправительницей-Нинкой да с лекарем Федором Кузьмичом по стопочке выпить, потому как глава дома соснуть прилег.

- Истинные бугаи! - одобрительно говорил капитан, натирая солью краешек стопки, - его по мясaм, по мясaм, по фунту с половинки, извините, с каждой сняли, а он в упрямстве сугубствует! Говорит, чтоб тебе, Варух, в Едикуль сесть! Это меня - в Едикуль? К змееедам?.. Да я за такое от себя добавлю! Я ему еще пять горячих, объясняю, что я не сам в капитаны себя произвел, а я по Дарвину в них произошел - за выживание, значит, боролся, вот и выжил, а он, бугай, только воровать умеет, да и то плохо, а капитан я в полном соответствии, - захотел бы в архимагиры произойти, и в них бы произошел!.. Зябко ты, Гликерья, настойку щучишь! Небось, клюкву из-под мамонтова зуба кладешь?

- Бокрянику... - зарделась Гликерья, - у Свилеватой Тропки знатная, а мне для жильцов с рынка все фунт-другой в подарок да передадут. Бокряника ягода злая, докуда ее морозом не будланет, никак в перегонное класть нельзя. Ну, я уж соблюдаю...

- Знатно соблюдаешь! - крякнул капитан, масляно глянул на Гликерью (которой был моложе самое малое лет на пятнадцать), и надолго вышел вон из нашего повествования.

- Все учтено могучим ураганом, - подытожил Федор Кузьмич, печально, хотя без сочувствия поглядывая на люк, ведущий в подпол с шестью выданными головой рабами. - Архимагир - это, надо думать, по-здешнему - шеф-повар. Кажется, здешние шеф-повара любят готовить отбивные.

- Дедушка осудил! - строго отрезала Гликерья.

- А я не возражаю. Только лечить этих... дубоедов, что ли? - лечить их все едино мне... - Федор Кузьмич вздохнул и пошел собирать мази. Тоня и младшая компаньонка привезли с прогулки юного Павлика. Гликерия Касьяновна включила телевизор.

- Хорошо, хоть не по пятому разряду осудили, - буркнул Федор Кузьмич, берясь за скобу люка. Гликерия заинтересовалась, про Святую Варвару нынче было еще не скоро.

- А по пятому вовсе бы шкуру сняли. Пятый разряд государственных преступлений - составление тайных обществ. После такого приговора, хозяюшка, моя помощь не требуется. - Лекарь со вздохом открыл люк, зажег свечу и удалился в подпол, из которого доносились воющие и хнычущие звуки вперемешку с российскими и киммерийскими матюгами в "убедительном, отнюдь не сослагательном" наклонении со всеми бесконечными оттенками императивов, какие только в силах измыслить мозги бывших стражей закона, только что получивших в общей сумме шесть сотен соленых плетей и на ближайшие двенадцать лет обреченных славными статьями Минойского кодекса быть домашними рабами далеко не самого доброго в Киммерионе камнереза.

Год на дворе стоял разнообразный, - точней, на разных дворах стояли разные годы. А поскольку с набережной стороны со времен государя Петра Великого дом Романа Подселенцева был оборонен доской "Свободен от постоя" то и год в этом доме тоже не стоял никакой. Был не год, а время. Время Святой Варвары - для Гликерии. Время сына Павлика - для Тони. Время Нинели для Дони. Время юности - для Варфоломея. Время старости - для Романа. Время скорби - для шестерых выпоротых. Время ожидания будущего - для Павлика.

А для Федора Кузьмича времени не было. Его время давно утекло в северный океан вместе с водами сибирской реки Чулвин, по которой он взял себе фамилию. Но одного Федор Кузьмич отрицать бы не стал: хотя время нынче и отсутствует, но делает оно это как-то очень необычно. Не так, как всегда и раньше. А так, как теперь и потом. Иносказательно, недостоверно и весьма сомнительно. Киммерийское время, никак иначе.

5

Я думаю так, владыко, что мы все на один пир едем.

Николай Лесков. Соборяне

Если выйти с крыльца дома Романа Подселенцева на Саксонскую набережную, и пойти на юг, вверх по течению Рифея, то можно время от времени касаться пальцами парапета, сложенного из точильного камня, можно трогать мягкие веточки вечнозеленой киммерийской туи, которой набережная обсажена. Мостов тут нет, одни лишь переправы устроены для тех, кто хочет на Земле Святого Витта помыться да поклониться важным могилам. Слева останутся переулки Скрытопереломный, Четыре Ступеньки и Давешний, а в конце набережной откроется квартал зелени, огороженный прекрасной кованой решеткой: Роща Марьи. Посреди рощи - пруд, облицованный все тем же точильным камнем, - в том пруду, говорят, лет тому назад сотни с две какая-то Марья, очень бедная, от возвышенных чувств утопилась. Насчет этой Марьи в Киммерионе собран, издан и рекомендован для изучения в пятом классе гимназии целый сборник легенд.