— Да как-то и не тянуло особо.

— Надо же! А мне говорили, что в избранных кругах питерского студенчества сей пагубный порок в большом почете.

— Возможно. В этих избранных кругах я не вращаюсь.

— А зря. Перспективно мыслить надо, дружбу культивировать. Это сегодня они томные оболтусы, а завтра сядут в начальственные кресла…

— Спасибо, не интересуюсь.

— Но карьеру без связей не…

— А кто тебе сказал, что я хочу делать карьеру?

— Тогда чего же ты хочешь?

— Не знаю. Жить.

— Просто жить?

— Не просто, а на всю катушку. Брать от жизни все, чего пожелаю, а не то, что сочтет нужным дать начальство.

— Как? Обнося богатенькие хатки? Помогая делягам половинить закрома Родины?

— Никита криво усмехнулся. — Этак, знаешь ли, тебя скоренько научат скромности в желаниях.

— То есть?

— То есть загремишь так, что никакие дяди Коки не отмажут.

— Что это ты, братец, вдруг так забеспокоился? Боишься, как бы сестра тебе анкетку не попортила? А ты не боись — в мои планы такие варианты не входят.

Только вот желательно, чтобы ты свои умозаключения о моей деятельности держал при себе.

— Не дурак, тебе одной и говорю.

— А раз не дурак, то и ладно. — Таня плеснула себе и Никите не успевшего потеплеть вермута. — Чтоб все у нас хорошо было… Слушай, у тебя там по случаю моего приезда ничего пожевать не заготовлено?

Оказалось, что заготовлено. Нашлась и жареная курица в духовке, и грибной салат, и баночка икры — и еще штоф «Фрателли Герчи». Под это-то хозяйство Таня и изложила братцу свое предложение, ради которого собиралась сегодня же специально выехать к нему в Москву. Но вот не понадобилось.

А предложение это было следствием очередного Таниного экспромта, сыгранного непосредственно в круизе. Еще на паспортном контроле в одесском пассажирском порту Таня заметила одно знакомое лицо. Этот кряжистый чернокудрый мужичок с гордым именем Архимед несколько раз приезжал на ранчо вместе с Шеровым и относился к числу людей, наиболее приближенных к Вадиму Ахметовичу. Своего рода телохранитель, но и не только — Шеров нередко уединялся с ним в кабинете и обсуждал, судя по всему, вопросы довольно важные. Она тогда направилась было к Архимеду через весь зал, но тот как бы между делом отсигналил ей: мы пока незнакомы.

Не успел скрыться за бортом родной берег, как к Тане начал клеиться довольно странный субъект — круглый, розовый, лысый дядечка лет сорока в темных очках и шикарном белом костюме. Дядечка благоухал коньячком, но кобелировал относительно интеллигентно, и Таня не стала посылать его куда подальше, а от нечего делать приняла его приглашение выпить по коктейлю в баре «Александра Пушкина». За коктейлем они разговорились. Таня узнала, что зовут этого мурзика Максимилианом, что его покойный папа был выдающимся архитектором, лауреатом множества премий, а сам Максимилиан работает в одном серьезном учреждении, из тех, чьи названия не произносят вслух. Последним словам, произнесенным театральным шепотом и с многозначительной оглядкой, Таня позволила себе не поверить — с работниками подобных учреждений она сталкивалась по работе в «Интуристе» и неплохо изучила их повадки. Максимилиан просто набивал себе цену.

За вторым коктейлем последовал третий, а потом Максимилиан заказал целую бутылку экспортной водки и шампанского для отказавшейся от водки Тани. Закончились эти посиделки тем, что Максимилиана еще за час до ужина пришлось отволочь в каюту, и в этот вечер он был уже не боец.

Таня сама не сумела бы сказать, что побудило ее продолжить это малоинтересное знакомство, но когда на второй день зеленый и дрожащий всем телом Максимилиан выполз к обеду и начал бубнить что-то невразумительное насчет морской болезни, она ответила неотразимой улыбкой, предложила ему место за ее столиком и угостила джином с грейпфрутовым соком. К вечеру он опять накачался в лежку. На следующее утро, загорая в шезлонге около бассейна, Таня услышала, как Максимилиан противно канючит выпивку у красавца бармена, коротавшего нерабочие часы под ласковым черноморским солнышком. Бармен лениво и презрительно отбрехивался, а потом пожал загорелыми плечами и молча нырнул в бассейн. Таня выждала, когда Максимилиан, помаявшись вволю и так и не заметив ее, сокрушенно вздохнул и отправился несолоно хлебавши вниз. Таня, не особо спеша, догнала его, увлекла в свою каюту и налила стаканчик из своих запасов. Благодарность Максимилиана не знала границ, однако вскорости он запросил еще. Таня ласково и твердо отказала, смягчив отказ напоминанием, что бар открывается через каких-то полчаса. По Варне они путешествовали под руку и заглянули не в один кабачок…

Только через неделю Таня поняла, почему ее: безошибочная интуиция подвигла ее возжахаться с этим деятелем. После дневной экскурсии по Неаполю их отвезли полюбоваться на шикарное, переливающееся неоном казино, подарили по красивой фишке и провели по игорному залу. Туристы блуждали между столами с изумленно открытыми ртами. Кое-кто набрался смелости и сделал ставку на рулетке. Впрочем, выиграла только одна толстая тетя, ненароком поставившая на «нечет». Максимилиан же замер у стола с «трант-э-карант» и, напряженно шевеля губами, следил за картами, веером вылетающими из ловких рук крупье. Лицо его сказало Тане все, что нужно было знать.

На теплоходе она не дала Максимилиану наклюкаться в баре, а, прихватив его вместе с бутылкой, отправилась на палубу. В умело направляемой Таней неспешной беседе под звездами он поведал ей о своей роковой страсти, стоившей ему семьи, карьеры (с папиной протекции он начал трудовой путь заместителем директора Дома архитектора, ныне же является многолетним безработным, не подпадающим под статью о тунеядстве только благодаря корочкам творческого союза), друзей, здоровья. От богатого наследства осталась только двухэтажная родительская дача в «боярской слободе», что в сорока километpax от Москвы на Можайском направлении — все остальное давно проиграно в карты или пропито c горя, обусловленного проигрышами. За карточные долги ушла и шикарная папина квартира на Воробьевых горах, а в круиз Максимилиан отправился ни самый остаточек денег, полученных за обмен этой квартиры на блочную одиночку в Кузьминках.

Этот жалостный рассказ настолько растрогал самого рассказчика, что он закончил его рыданиями на Танином плече. Нашептывая ему что-то ласковое, Таня отвела его в каюту и уложила баиньки, а сама вернулась на палубу, чтобы подумать на свежем воздухе… Около полуночи она постучала в каюту Архимеда.

Туристам из СССР повезло: первые капли по-южному основательного летнего дождика застали их уже у трапа теплохода, так что прогулка по Ла-Валетте, главному средиземноморскому оплоту тамплиеров, не омрачилась ничем. Усталые туристы с большим аппетитом пообедали, а потом кто разбрелся по каютам подремать под музыку дождя, кто перешел в салон — почитать, поболтать, покатать шары на бильярде. Максимилиан радостно занялся лечением абстинентного синдрома — утром Таня не позволила ему ни капли. Таня сидела напротив, потягивая через соломинку лимонад. Когда Максимилиан вернулся с четвертой порцией, он увидел в ее руках карты: Таня раскладывала пасьянс. Стакан в его руках задрожал, и он поспешно поставил коктейль на столик.

— Это у тебя что? — задал он поразительно умный вопрос.

— Картишки. Пасьянс раскладываю от не фиг делать… На палубу не выйдешь, читать неохота, кино только в шесть… Может, в дурачка перекинемся? Я, правда, в дурака не очень люблю.

— А во что любишь? — сдавленным голосом спросил он.

— Где хоть немного головой работать надо. Преферанс, на худой конец кинг. В бридж давно научиться мечтаю. Поучишь?

— Я… я не играю в бридж.

— Какой же ты картежник после этого? В глазах Максимилиана проступило страдание.

«Только бы не расплакался, как вчера», — подумала Таня.

— Ну… я… у нас больше в азартные играют. Банчок там, три листика, девятка…

— Это без меня, — сказала Таня и начала складывать карты.

— Погоди, погоди, в преферанс-то я играю…

— Что ж, тогда неси бумагу. Ручка у меня есть.

— Как, «гусарика»? — разочарованно спросил Максимилиан. — Давай пригласим кого-нибудь.

— Клич что ли кинуть? — с усмешкой спросила Таня. — Начнем вдвоем, а там желающие найдутся… Ну что, «ленинградку»? По сколько? Только я на крутые деньги не играю, но и бесплатно не хочу: оба зарываться будем и игра некрасивая пойдет.

— По гривенничку за вист? — с надеждой спросил он.

— По пятачку, но с темными.

— Сдавай…

Первым к ним подошел Саша, знакомый стюард.

— Вообще-то в салоне в азартные игры не полагается, — сказал он, убирая со столика пустые бокалы.

— Так то азартные, а у нас коммерческая, — сказала Таня, показывая на пульку, нарисованную на листочке. — Тогда уж скорее бильярд надо бы убрать.

Лучше присаживайся, третьим будешь.

— Я на работе, — с явным сожалением сказал он. — Но вы играйте, пока моя смена.

За картами Максимилиан совершенно преобразился — глаза заблестели, движения сделались проворными и точными. Колоду он тасовал и внахлест, и ленточкой, и веером, лишь немного уступая в ловкости крупье из неапольского казино. Таня довольно быстро выпала в минус и внутренне приуныла — катает парнишка умело, как бы ее затея боком не вышла.

— А, Танечка, Максимилиан, никак пульку пишете?

Это спросил Архимед, неспешно подошедший к ним с чашкой кофе в руке. С ними он, как и было условлено ночью, «познакомился» во время выхода на мальтийский берег.

— Продуваюсь в пух, — шутливо посетовала Таня.

— А что, может и мне стариной тряхнуть, пока погода нелетная. Приглашаете?

Максимилиан энергично кивнул, почуяв настоящего партнера. Таня пожала плечами.

— Ну, если деньги карман жгут. Это настоящий монстр, предупреждаю.

— Однова живем. — Архимед махнул рукой и сел на свободное место.

Максимилиан перевернул листочек и начал чертить пульку на троих. Таня остановила его.

— Ты посчитай. Раз уж проигралась, надо платить. Я настаиваю.

Максимилиан послушно посчитал. Танин проигрыш составил пять рублей восемьдесят копеек. Она достала кошелек, подошла к бару и вернулась с тремя «флипами» — легкими пенными коктейлями.

— Я правильно распорядилась проигрышем? — обратилась она к Максимилиану.

— А? Да-да, идеально… — рассеянно произнес он, тасуя карты, и обратился к Архимеду:

— Мы до вас по пятачку играли. Вы как?

— Однако! — Архимед почесал в затылке. — Ну ладно, сдавайте.

К ужину они с Архимедом проиграли на пару тридцать три рубля. По ходу игры они сидели и в большем минусе, порядка полусотни, но Максимилиан постепенно ослабил внимание, сделался благодушным и рассеянным и все чаще отлучался к стойке за очередной порцией допинга. После ужина Таня решительно заявила Максимилиану:

— Баста! С тобой играть — без штанов останешься…

— Что было бы весьма увлекательно, — игриво вставил Максимилиан, после выигрыша пребывавший в мажорном настроении. — А может быть, все-таки как-нибудь, а? Ну пожалуйста, уж больно поиграть хочется.

— «Гусарика» с Архимедом распиши. Он вроде не против.

— Не против, — подтвердил Архимед. — Не люблю проигрывать. Жажду реванша.

— Скучно вдвоем-то, — заметил Максимилиан. — Надо третьего искать… О, вон как раз тот парень идет, который больше других возле нашего стола отирался…

Молодой человек, можно вас?

Тщедушный круглолицый паренек в джинсовом костюме «Ли» обернул на него лицо былинного пастушка, озадаченно моргнул и подошел к их столику.

— Вы мне?

— Да, вам. Я заметил давеча, что вы преферансом интересуетесь, — начальственно рокотнул Максимилиан.

Паренек моргнул еще раз, покраснел и с трудом выговорил:

— Ага…

— Не откажетесь ли быть третьим? А то наша дама что-то притомилась.

— Ну, можно вообще-то…

— Только предупреждаю, господа картежники, что в салоне через десять минут начнется «Блеф» с Челентано, — вмешалась Таня. — Так что ищите себе другое пристанище, а я пошла место занимать.

— Может, и правда лучше кино посмотрим? — обратился к Максимилиану Архимед.

— Ну, Архимед, вы же обещали. Только мы с молодым человеком… Кстати, как вас?

— Гоша.

— Максимилиан Аркадьевич… Только мы с Гошей поиграть настроились…

— Ладно, — вздохнул Архимед. — У меня каюта одноместная. Там удобно будет.

Мужчины отправились на картеж, а Таня, с удовольствием посмотрев замечательную итальянскую комедию, сходила на танцы, прогулялась по палубе, прошлась пару раз по коридору мимо каюты Архимеда. За дверью было тихо.

На завтраке не было ни Максимилиана, ни Архимеда, ни Гоши.

В двенадцатом часу Архимед показался на верхней палубе, где Таня принимала солнечные ванны, и устало плюхнулся в соседний шезлонг. Его смуглое лицо было пергаментно желтым, под глазами чернели круги.

— Как оно? — осведомилась Таня.

— На полторы сотни опустил меня, сучара. А Гошу на все три.

— Это ж надо умудриться столько в преф сдуть. Вы что, по рублю за вист играли?

— Под утро на «очко» перешли. Везунчик он, твой Максимилиан.

— Кому везет в карты… — Не договорив, Таня наклонила голову и поцеловала Архимеда в висок.

— Ох, стиляга-динамистка… — Архимед вздохнул. — Пошли что ли по «хайнекену» вмажем с горя. Я угощаю.

Последние десять дней круиза азартная троица резалась в карты едва ли не каждую ночь. Архимед с Гошей рвались отыграться, но все больше проигрывали, хотя и не так крупно, как в первый раз. Максимилиан ходил бледным, но весьма довольным собой и почти трезвым.

— Ну вот, — похвастался он Тане уже после Стокгольма. — Круиз, считай, уже окупил. То ли еще будет, ой-ей-ей! — Он понизил голос. — В Хельсинки я устрою им тихую Варфоломеевскую ночь, а дома мы с тобой гульнем от души, эх, и гульнем же!

— Ты, Максимилиан, особенно-то не зарывайся. Он махнул рукой и самодовольно хохотнул.

— Да ну, чего там! Это ж лохи, караси, кость совсем не рюхают. Тыщи на три обую, чует мое сердце.

В Хельсинки, где «Пушкин» стоял последнюю ночь круиза, чтобы утром взять курс на Ленинград, Гоша с Архимедом обули Максимилиана на двадцать шесть тысяч.

Момент был загодя выбран Таней: она посчитала, что раньше этого делать не стоит — слабак Максимилиан мог в расстроенных чувствах сигануть за борт или рвануть на берегу в ближайший участок и попросить политического убежища. А так он до самого Ленинграда находился под неусыпным контролем Архимеда, который поддерживал его смертельно раненную душу в нужном тонусе, перемежая водочку с убедительными рассказами о том, что такое «счетчик» и как среди солидных людей принято поступать со злостными должниками. В последний час дошедший до полной кондиции Максимилиан был передан под опеку Тани, которая всячески утешала его и дала слово, что поможет ему расплатиться с долгом в течение тех четырех дней, которые дали Максимилиану победители.

— Дай Бог, если сумею тысяч двадцать пять набрать. Это же такие сумасшедшие деньги. Ума не приложу, как отдавать буду… У меня на книжке всего три четыреста, остальное придется в темпе одалживать у друзей, родственников. Под покупку дачи.