- Вылазь!

Никто, конечно, не вылез.

- А ну, еще так! - сказал громила и грохнул фонограф о каменный пол.

Машина разлетелась на куски. Пугайрыбка присел на корточки и с диким любопытством стал перебирать обломки. У отца дрожали губы, но он молчал. Да и что он мог сделать! Послать за полицией? Но, чтоб совладать с Пугайрыбкой, нужно было позвать, по крайней мере, четырех городовых. Босяки тоже молчали и ошарашенно пялили глаза.

Вдруг со скамьи в углу поднялся человек, широкоплечий, высокий, и не спеша подошел к Пугайрыбке.

Громила, посвистывая, продолжал разглядывать обломки. Человек нагнулся, взял его за воротник и приподнял.

- Ты что? - повернул к нему голову Пугайрыбка.

Не отвечая, человек повел его к выходу.

Какой-то оборванец, очнувшись, распахнул дверь.

Человек нагнул Пугайрыбку и коленом двинул в зад.

- Нн-гав! - вырвалось у громилы из груди, и он ткнулся носом в снег.

Все ожидали, что Пугайрыбка, никогда не знавший отпора, вернется и схватится со смельчаком. Но он не вернулся. И вообще больше в чайную никогда не заглядывал. А тот, кто так его проучил, спокойно прошел в свой угол. Отец сейчас же подбежал к нему и залебезил:

- Вот это поступок благородный! Ну и дал ты ему! Как же тебя зовут, чудо-богатырь?

- Меня? Петром. А что? - нехотя сказал человек.

- Петром?! - Отец даже руками взмахнул. - Ну прямо Петр Великий! Так, может, и по отчеству ты Алексеевич?

Человек усмехнулся:

- Алексеевич и есть.

- Скажи пожалуйста! - еще больше удивился отец. - Ну прямо с мраморного пьедестала! Царь!

У Петра один глаз был подбит, щека поцарапана, но все-таки он мне показался необыкновенно красивым.

- Послушай, милый человек, а не пойдешь ли ты к нам в половые? - спросил отец со сладкой улыбкой.

- Во! Аккурат царское занятие! - серьезно ответил Петр. Он подумал, что-то, верно, прикинул в уме и сказал: - Что ж, можно еще и в половые. Давай, хозяин, пятак: пойду в баню.

Так Петр стал у нас половым.

Отец очень боялся, что его за разбитый Пугайрыбкой фонограф выгонят. Он почистил бензином сюртук и отправился к Протопопову.

Протопопов сначала ругался, но, когда узнал, как один бродяга выбросил из чайной знаменитого громилу, расхохотался.

- В зад? Коленом?! Пугайрыбку?!

На другой день попечитель сам явился в чайную, чтобы посмотреть на Петра.

- Да ты кто ж по профессии? - спрашивал капитан. - Борец? Грузчик?

- Половой, - ответил, сощурясь, Петр.

- В гвардии служил?

- Я один сын у родителей.

- Ну, а дверь эту можешь вышибить кулаком?

- Чего ж не вышибить! Постройка казенная.

Протопопов уехал, и вскоре все в городе узнали о чудеполовом. Дамы-патронессы, которые зимой почти совсем забыли о чайной, теперь снова зачастили к нам.

На Петре брюки в латках и дырявые опорки, но он никому не кланялся и разговаривал с дамами-патронессами нехотя.

- Голубчик, Петр, - говорила одна, - как же можно ходить в таких непрезентабельных брюках! Я пришлю тебе черные в светлую полоску. Обязательно пришлю!

- Это ужас что за обувь! - говорила другая и закатывала глаза. - Я пришлю тебе шевровые туфли. Обязательно пришлю!

И действительно, слали и брюки, и туфли, и шерстяные чулки.

Но всех, как сказал отец, "переплюнула" купчиха Медведева.

Однажды к чайной подъехали сани, из них выскочила розовощекая девушка с чем-то завернутым в простыню под мышкой.

- Вот, Петр Алексеевич, вам наша барыня прислали. Они приказали сказать, чтоб вы не жалели и носили на доброе здоровьечко.

Девушка хихикнула и умчалась.

Петр развернул простыню: там были черные брюки, сюртук и блестящие накрахмаленные манишки. Петр долго таращил глаза, потом засмеялся и сказал:

- Вот возьму и надену! Черт с ними со всеми!

Когда он во все это вырядился, босяки сперва от изумления онемели. Потом со всех сторон послышались выкрики:

- Директор!.. Городской голова!.. Присяжный поверенный!..

Приехал Протопопов. Он сказал только:

- Министр! - И сейчас же уехал, так что отец не успел даже потанцевать вокруг него.

Теперь у нас опять стало пахнуть духами, хоть их и забивала махорка. От одной барыни пахло жасмином, от другой сиренью, от третьей фиалками. Но когда приехала мадам Прохорова, то все барыни заахали:

- Ах, Адда Маркусовна, да ведь это же "Лориган" Коти! Да-да, настоящий "Лориган" Коти!

Мадам Прохорова вынула из сумочки флакончик и стеклянной пробочкой помазала всем барыням под носом. Дамы стали в кружок и зашептались. Одна шепчет:

- Вы заметили, в этом Петре есть что-то особенное. Держу пари, в его жилах течет голубая кровь!

А другая ей отвечает:

- Это все равно, голубая или не голубая. Главное, он страшно мужественный. В каждом его движении - сила!

Когда барыни разъехались, я спросил Петра, правда ли, что кровь у него голубая. Он ответил:

- Нет, обыкновенная.

О чем бы я Петра ни спрашивал, он всегда мне отвечал. И за это я его любил. Конечно, не только за это, а еще за то, что он не танцевал перед Протопоповым и барынями и никого на свете не боялся.

И все мы Петра полюбили. На базаре жить было страшно: ночью кругом ни души, кричи не кричи - никто тебя не услышит. А с тех пор как у нас поселился Петр, мы больше никого не боялись, даже самого Пугайрыбку, и спали спокойно.

ДЭЗИ

Однажды мадам Прохорова приехала с девочкой моих лет.

На девочке была беленькая меховая шубка и такая же шапочка. Отец как увидел девочку, так сейчас же сказал:

- Ангел! Настоящий ангел!

Девочка была похожа на мадам Прохорову, только без усиков. А красивей мадам Прохоровой, я думаю, никого на свете не было.

Не знаю почему, но, когда девочка посмотрела на меня, мне стало так неловко, что я убежал в нашу комнату. В комнате я долго высидеть не мог и опять пробрался в зал. На девочке шубки уже не было, а было коротенькое зеленое платьице с золотыми пуговичками.

Я спрятался за шкаф и оттуда смотрел на нее. В это время пришел посетитель и заказал пару чаю. Я не стал ждать, когда Петр возьмет у него чек и пойдет за чаем, а сам побежал на кухню. Там я вместо чайника с кипятком взял целых два и понес их в правой руке через весь зал на глазах у девочки. Даже посетитель удивился и сказал:

- Ух ты! Такой маленький, а смотри, два чайника припер!

Девочка дергала мадам Прохорову за платье и спрашивала:

- Мама, он лилипут? Мама, он лилипут?

- Да нет же, - отвечала мадам Прохорова, - он мальчик.

Девочка смело подбежала ко мне и спросила:

- А почему у тебя пуговички не серебряные? Разве ты не гимназист?

Мадам Прохорова сказала:

- Ну вот, Дэзи, ты поговори с мальчиком, а я пойду почитаю людям "Жоржетту". Петр, проводи же меня.

Я тогда не подумал, зачем ее провожать, если "тот" зал был у нее перед глазами. Не подумал потому, что девочка все задавала и задавала мне разные вопросы. Спросит и, не дожидаясь ответа, уже спрашивает о другом.

- А почему ты такой худой? Тебе не дают хлеба, да? Мама тоже не ест хлеба, чтобы сохранить талию. А где тебе елку поставят? А шпага у тебя есть? У Шурика шпага еще деревянная, но он сказал, что все равно будет из-за меня драться на шпагах с самим капитаном Протопоповым. А почему у вас так много столов? А шоколад "Пок" ты любишь? А какие у тебя коньки? Снегурочки? У меня снегурочки и еще... как их? Вот забыла...

Когда мадам Прохорова назвала свою девочку таким странным именем, я вспомнил, как одна барыня гуляла по тротуару с маленькой кудлатой собачкой и все ей кричала: "Дэзи, сюда! Дэзи, вернись!" Поэтому, как только девочка на минутку умолкла, я спросил:

- А почему у тебя собачье имя?

У девочки были и без того большие глаза, а тут она их так раскрыла, что, кроме глаз, я уже больше ничего не видел.

- Мама, - сказала она жалобно, - он ругается!..

Я хотел ей сказать, что и не думал ругаться, но в это время меня кто-то ущипнул сзади. Оглянулся, а это Витька.

- Девочка, - сказал он, - ты не обижайся: он у нас немножко дурачок, потому что заморыш.

- Я и сама догадалась, - сейчас же ответила ему девочка. - Он у меня все спрашивает и спрашивает и не дает мне слова сказать.

От такой несправедливости я вспыхнул и убежал в "тот" зал. А Витька остался с девочкой.

В "том" зале за длинным столом сидела мадам Прохорова и читала вслух толстую книгу. Босяки смотрели на патронессу осоловелыми глазами. Вдруг мадам Прохорова сняла руку с книги и почесала себе колено. Потом она почесала бок, потом спину, а потом вскочила и сказала:

- Кажется, я здесь паразитов набралась. Нет уж, читайте сами. - И быстро ушла, стуча каблучками.

Даже в "том" зале было слышно, как она говорила отцу:

- Это ужасно! Кусаются, как собаки. Посыпайте, Степан Сидорович, ваших посетителей антипаразитином. Купите пуд и сыпьте каждому за воротник по горсти.

Босяки при ней курить стеснялись, а теперь ожили и принялись вырывать из "Жоржетты" листки и крутить цигарки.

Когда я вернулся в "этот" зал, ни мадам Прохоровой, ни ее хорошенькой девочки там уже не было. Витька что-то жевал, Увидя меня, он полез в карман, развернул серебряную бумажку и отломил от коричневой плиточки маленький кусочек.

- На, - сказал он.

- Что это? - спросил я.

- Шоколад. Это меня Дэзи угостила.

- Ну и ешь сам! - крикнул я и убежал на кухню.

"КАШТАНКА"

Целый день я ходил понурый. Мне казалось, что все меня презирают, что я и на самом деле уродец и самый несчастный на свете человек.

Петр заметил, что со мной творится неладное, и спросил:

- Чего, Митя, закручинился? Или обидел кто?

- Так, - ответил я, пряча глаза. - Просто так.

- Просто, брат, ничего не бывает.

- Лучше б я умер маленьким! - вырвалось у меня.

Он не стал больше меня расспрашивать, но на другой день опять подошел и сказал: