— Да брось ты, — сказал он добродушно, — не страдай. На самом деле ты сама во всем виновата. Помнишь, как я…

Но тут она не далась.

Ей некуда бежать — со всех сторон жала стальная клетка, а она была зверем, которого прижимали к сетке, и кололи ножами, и до крови били в ребра и зубы, и еще сапогом в беззащитный живот, но почему-то все никак не убивали до конца — оставляли забаву «на завтра», чтобы опять прийти и опять колоть, и так без конца.

Но на этот раз она не далась.

— Пока, — попрощалась она стремительно. В желудке было холодно и тяжело, как будто она наглоталась речных камней. — Передавай привет нашей молодухе. Скажи, что я ей сочувствую. У нее впереди много интересных и занимательных открытий.

— Ты просто сука, — сказал муж равнодушно, и телефон замолчал.

Инна вытерла ладони о юбку и посмотрела — на ткани остались следы пятерни.

— Инна Васильевна!..

— Да.

— Вы уже уходите? Генеральный просил непременно проводить вас к нему! Он не знал, что вы у нас сегодня в эфире, и просил прощения, что не встретил, и…

— У меня самолет, — соврала она, — через час. Я… и так опаздываю. Привет Паше.

Пашей — Павлом Алексеевичем — звали генерального, и при мысли о том, что она должна с ним встретиться, не приведи господь — ужинать, разговаривать, слушать, камни в желудке пришли в движение и полезли друг на друга.

Мой муж в моей квартире сейчас собирает вещи, чтобы уйти от меня навсегда, а вы разговариваете со мной, словно я нормальный человек, такой же, как вы все!

Его никогда больше не будет в ее жизни, а она — идиотка! — считала, что с ней ничего такого ни за что не случится! Она была почему-то уверена, что оба они слишком умны, чтобы вот так, ни с того ни с сего, удариться в «новую счастливую семейную жизнь» — все с тем же Мандельштамом, джазом и «Божоле», с которых когда-то началась их «счастливая жизнь»!

Водитель все знал. Он возил ее последние семь лет: сначала — когда она стала замом председателя скромной телерадиокомпании, потом — когда перешла в пресс-секретари, и теперь — когда руководила «средствами массовой информации» огромного Сибирского края.

Он все знал. И все сделал по-своему.

Инна точно помнила, что ничего не говорила ему, когда садилась в машину, и он ей ничего не говорил. И потом ничего не говорила, когда, сгорбившись, покачивалась на заднем сиденье, неотступно и тяжко думая о куртке, которую муж, наверное, уже забрал и сунул в рюкзак, а ей так нравилась эта куртка, и Виктор в ней тоже нравился. И еще думала о том, что завтра ей возвращаться в Белоярск, а до этого запланирована встреча с новым начальником из администрации президента, и неплохо бы до нее посмотреть бумаги, которые она готовила. А потом нужно попытаться надавить на губернатора, который отродясь с прессой «не водился» и вообще отчасти не понимал, кому она нужна, эта пресса, — и об этом она тоже думала, и о десятке других важных и нужных дел, но все заслоняла куртка, которую он забрал, и это значит — все, конец, больше ничего не будет.

Она очнулась, когда поняла, что машина больше не едет. Почему-то вдруг накатила такая усталость, как будто она ворочала жернова на мельнице.

— Мы где? — Инна посмотрела в окно и не узнала. — Где мы, Осип Савельич?

Водитель с таким диковинно-литературным именем глядел на нее из зеркала заднего вида. Вид у него был угрюмый. Не только именем, но и видом он походил на кулака и белобандита из романа-эпопеи «Вечный зов».

— Ты бы, Инна Васильна, не убивалась так уж, — мрачно сказал он. — Молодая, красивая, богатая, карьеру вон какую сделала! Из-за какой-то… тьфу!.. мокрицы так себя изводить!..

Водитель был проверенный боевой товарищ, лучший друг, член семьи, он имел право говорить все, что угодно, но пользовался этим правом очень редко — даром что походил на кулака, а понимал ситуацию, как любой придворный!

Инна молчала.

Он имел право говорить. Она имела право не слышать.

— Куда ты меня завез?

— Да никуда я тебя не завез! В пансионат завез! Я как услыхал, что сегодня твой… Хулио Иглесиас нагрянет, я сразу сестре позвонил, она директорствует тут. Нечего тебе сегодня домой ехать, здесь переночуешь, она уж отдельную дачку для тебя приготовила! Анька завтра с утра все там уберет, тогда поедешь, а сегодня — погоди, побудь на дачке!..

— Ну ты даешь, Осип Савельич, — тихо сказала Инна, — или тебе с сестрой надо увидеться?

— Вот еще, — оскорбился водитель, — я с ней и так в любой момент могу увидеться!

— И убирать там ничего не нужно, — продолжала она, — не за покойником ведь!

— Да лучше б он сдох!..

— Осип Савельич!

— Да ладно!..

— Осип Савельич, замолчи.

— Да молчу, молчу! Его бы, барана, к воротам привязать и гонять хворостиной, пока…

— Осип Савельич!

— В Москву обратно не повезу! Хочешь, сама за руль садись и езжай, а я не повезу! Что ты там станешь делать? Опять всю ночь пустырник трескать?!

— Ну тебя, Осип Савельич, — устало сказала Инна, — от твоей заботы с ума можно сойти.

И выбралась из машины.

Небольшой подъезд был освещен теплым светом — куски его лежали на желтых листьях, густо засыпавших газон, и пахло осенью, травой, чуть-чуть дымом и близкой рекой, как в детстве.

Из яркого тепла навстречу уже бежала женщина, очевидно, та самая сестра-директриса, нисколько не похожая на своего брата, легкая, маленькая, коротко стриженная. Добежав, она сразу захлопотала, заулыбалась, повела Инну куда-то за угол, по белой плиточной дорожке, к высокому, как теремок, строеньицу, темневшему на фоне леса.

Строеньице оказалось дачкой «на одного» с гостиной, светелкой и деревянным балконом. И сауна в теремке имеется, похвасталась директриса, и ванна-джакузи, и плоский телевизор на круглых металлических стойках, и занавески в кружевцах и атласных лентах — все как следует.

— Ужин сюда подам, и сауну уже включили, погреетесь. Фрукты вон, в вазоне. — Инна оглянулась — и вправду «вазон». — Отдохнете, а утречком поедете. Вам у нас понравится, Инна Васильевна! Я Осипу уж сто раз говорила — привози, привози к нам, а он только сегодня сподобился! Халатик в гардеробе. Вещи погладить?

Инна засмеялась:

— Нет. Спасибо. Все равно утром придется домой заезжать.

Женщина тоже улыбнулась озабоченной улыбкой хорошей хозяйки.

— На ужин что подать — мясо, рыбу? Осетрина, семга, лосось, треска, форель? Говядина, свинина, шашлык, цыплята?..

Есть Инне совсем не хотелось. Ей уже полгода не хотелось есть — с тех пор как Виктор сообщил, что она «растоптала», а он «принял решение».

— Рыбу, — сказала она, потому что понимала, что женщина не отстанет.

— Рыбку на закуску? А на горячее цыпленка, у нас повар-грузин, так готовит, так готовит, что к нам специально едут, чтобы у него покушать! Цыпленка, да, Инна Васильевна?

Она вздохнула:

— Да. Спасибо.

— Ну, вы располагайтесь. Телефончик, если что потребуется, вон, на столике, а я побегу… потороплю ужин. Располагайтесь, отдыхайте, Инна Васильна, голубушка вы наша!..

Очевидно, не в меру болтливый Осип ввел в курс дела всю свою семью.

Ну и ладно. Все равно уже ничего не изменишь.

Прямо на середину ковра, устилавшего пол в спальне, она стряхнула голубой костюм, часы, колготки и украшения и в одном белье пошла в ванную, открыла все краны, разделась и долго рассматривала себя в зеркале.

Белая кожа, сильные ноги, грудь в полном порядке. Она рассматривала себя, как будто чье-то изображение, выискивала изъяны и недостатки, но их было мало, даже на ее собственный взгляд, мало, — чего ему не хватало?!.

Обозлившись, что опять думает о том же, она надела халат, потрогала воду, мерно и сильно бившую в громадную ванну, затянула пояс и вышла в гостиную. По всем каналам почти одновременно начинались новости, и ей нужно было посмотреть хоть какие-нибудь, неважно какие. Комментарии она никогда не слушала — они злили ее или смешили, в зависимости от того, кто комментировал, — ей нужен только перечень событий.

Инна плюхнулась в диван, как в омут, подтянула ноги, зашарила по низкому столику, на котором лежал пульт, свалила на пол газеты, перегнулась через кожаные берега диванного омута, чтобы их собрать, и прямо перед носом, на цветастом персидском ковре вдруг увидела начищенные до блеска мужские ботинки.

Инна ничего не поняла и некоторое время просто смотрела на них, а когда они зашевелились и двинулись, перепугалась так, что рука, на которую она опиралась, подломилась, и она клюнула носом ковер. Подол взметнулся, ноги описали дугу, и диван-омут выплеснул ее прямо на пол, почти что на неизвестные ботинки.

Она неловко перекатилась на корточки, вскочила и ринулась за толстую подушечную спинку.

— Вы кто?!

— А вы кто?

— Как вы сюда попали?!

— А вы как?

От страха у нее взмокли спина и ладони.

Теремок стоит далеко, почти у самой кромки леса, и как позвать на помощь, чтобы услышала охрана, она не знала — ничего охрана не услышит, даже если она заорет во все горло, а пистолета или ракетницы у нее нет!

— Вы… не тряситесь, — хладнокровно посоветовал мужик, — я не бандит и не киллер.

— А вы… кто?

— Отдыхающий.

— А… почему вы отдыхаете… в моем коттедже?

— Нет. Это вы почему-то отдыхаете в моем. Или вы кто? Горничная?

Это было сказано таким тоном, что она моментально поняла — он ни на секунду не принял ее за горничную, просто дает возможность восстановить самообладание.

— Я не горничная.

— Почему-то я так и подумал, — пробормотал он.

Инна запахнула халат и выбралась из-за дивана.

Ладони по-прежнему были мокрыми. Как тогда, в студии, она вытерла их о юбку.

— Я хочу позвонить, — быстро сказала она, — чтобы кто-нибудь пришел и разобрался в ситуации.

— Звоните, — разрешил он.

На полированной поверхности стола стоял желтый допотопный телефон с гербом — во всех высоких кабинетах были такие — и списочек номеров, кто по какому: вахтер, монтер, администратор, директор.

Косясь на мужика и с трудом попадая пальцем в круглые пластмассовые дырки, она вызвала администратора, — мужик рассматривал стены, словно на них были фрески Микеланджело.

— Сейчас придет, — сообщила Инна осторожно. — Как вы сюда попали?

— Мне сказали — коттедж, — он пожал плечами, — дали ключи. Обещали, что чемодан сейчас принесут. Я пришел, дверь открыта. Я только решил телевизор посмотреть, а тут… вы.

— А вы… кто?

— Ястребов Александр Петрович, — представился он так, будто сожалел, что он Ястребов, а не Соловьев. — А вас я знаю. Вы Инна Селиверстова. Большая шишка в Белоярске. Верно?

— Верно, — согласилась она.

Если он пришел ее убивать, почему не убивает?.. Почему рассматривает стены?.. Почему ждет, когда прибежит администратор, ведь она на самом деле его вызвала?!

На нем были темный костюм и светлая рубаха с распущенным галстуком — ослабленный узел открывал расстегнутую верхнюю пуговицу.

Он был не слишком высокий, плотный и темноволосый.

Ничего особенного. На нее он взглянул раза два и опять уставился на стены — как будто стены в этой комнате были самым интересным!

Администратор примчался, и все разъяснилось.

Уважаемый Александр Петрович ошибся. Его коттедж находился прямо за коттеджем Инны Васильевны. У нас их два. Видно, плохо объяснили. Простите, простите, Александр Петрович, и вы, Инна Васильевна!..

Следом за администратором примчалась и директриса, и все объяснения начались по новой, и извинения были принесены и приняты, и от суматохи и бестолковости у Инны вдруг заболело где-то внутри головы, и она, словно разом выключенная из общей суматохи, пошла к дивану, села и пристроила голову на спинку.

Александр Петрович Ястребов внимательно посмотрел на нее и как-то в два счета выпроводил директрису и администратора, а сам не ушел.

— Вы… больны?

— Я вчера развелась с мужем, — неизвестно зачем тускло ответила она, — мы прожили вместе десять лет.

— А зачем вы с ним… развелись? Большая любовь нагрянула?

Она улыбнулась резиновой улыбкой и разлепила веки.

— Не я с ним. Он со мной. К нему любовь нагрянула.

— Как же вы проморгали?

— Что?