Этот вопрос был задан так, что Никоненко понял: на этот раз аудиенция уж точно окончена. Спасибо за внимание. Все свободны. Они говорили минут сорок, и Потапов Дмитрий Юрьевич, охотно и подробно отвечавший на все вопросы, не сказал ничего.

Высший пилотаж.

Но мы тоже не все время валенки валяем.

— Извините, пожалуйста, — попросил капитан и заискивающе заглянул министру в глаза, — у вас есть ручка? Вы не могли бы записать телефоны вашей приемной? Я бы узнал у вашего помощника, кто звонил вам из школы…

Потапов вынул из внутреннего кармана ручку, и Никоненко подсунул ему блокнот.

— Огромное вам спасибо, — пробормотал он, спрятал блокнот и, пошарив рукой по обивке, сделал движение, будто собирается вылезти из машины, но не вылез, а повернулся к Потапову.

— Последний вопрос, — сказал он, — вы не обратили внимания, у кого в руках была сумка с луком?

— Нет, — ответил изумленный министр, — не обратил.

— Большое спасибо, — поблагодарил его Никоненко, выбрался из “Мерседеса” и тихонько прихлопнул тяжелую дверь.

— Что такие пришибленные? — спросил полковник недовольно. — Или всем по домам охота?

— Охота, товарищ полковник, — признался Слава Дятлов. — Ночь же не спали.

— Следующую тоже спать не будем, — проинформировал их полковник, — дело взято под особый контроль. Генерал сегодня в министерстве полдня пробыл. Вечером я должен доложить. Есть что докладывать-то?

— Пистолет нашли, — скучным голосом сообщил Морозов то, что и так было всем известно, — отпечатков никаких, понятное дело. В картотеке не зарегистрирован. Вроде бы раньше нигде не стрелял.

— За углом школы, справа от фасада, обнаружена целая куча окурков. Там кто-то долго курил. Из опрошенных свидетелей никто не подтверждает, что там кто-то стоял. То есть непонятно, когда именно там стояли — может, за два часа до выстрела, а может, и раньше… Дождь шел, окурки все размокли, сказать ничего нельзя. — Дятлов вытащил из-под стола какие-то мятые бумажки и уставился в них: — Сигареты “Прима”, по следам зубов на фильтре можно утверждать, что курил один человек. Непонятно, что он там делал так долго.

— Место выбирал? — сам у себя спросил полковник. — Вряд ли. Больно уж на глазах…

— К месту происшествия в момент выстрела ближе всех оказался, естественно, сам Потапов, потом Дмитрий Лазаренко, потом Владимир Сидорин и Евгений Первушин. И еще дама… как ее?

— Дина, — подсказал Никоненко, — Дина Больц. Про нее Потапов рассказывал чуть не со слезой.

— Как это тебе удалось его первым допросить? — как бы похвалил капитана полковник. — Из деревни, а шустрый!.. Молодец!

— Мне просто повезло. Случайно. — Упоминание о деревне капитану не понравилось, но к начальственной похвале следовало относиться с энтузиазмом и всячески этот энтузиазм демонстрировать. — Он приехал в больницу узнать, как дела у потерпевшей, и тут я на него насел.

— Добился чего-нибудь?

— Я лучше по порядку, — скромно сказал Никоненко, — можно?

— Валяй по порядку, — согласился полковник весело.

— У меня три маленьких вопроса и один большой, — капитан под столом вытер о джинсы неожиданно вспотевшие ладони. Мужики смотрели на него, и ждали, и ему вдруг стало страшно, что сейчас он наговорит кучу глупостей. — Вопрос первый, маленький. Почему не раздали записки из ящика с почтой? Активистка Тамара Селезнева затеяла игру в почту, все писали друг другу записки, ставили инициалы и бросали в яшик.

— В смысле “люби меня, как я тебя”? — уточнил Морозов.

— Ну да. Подписей никаких, конечно. Потапов видел этот ящик и почему-то очень смутился, когда я его о нем спросил.

— Может, он какую-нибудь неприличную записку написал? “Приходи вечером на сеновал”?

— Черт его знает, — сказал Никоненко, — все может быть. Но, так или иначе, их не раздали. Там есть три весьма занятных. Разрешите зачитать с выражением?

— Зачитывай! — согласился полковник. — Можешь даже без выражения. Мы не обидимся.

— Значит, так. Инициалы адресата “Д. Л.”. “Берегись. Ты приносишь только зло. В один прекрасный день тебя кто-нибудь остановит. Пощады не будет. Зло должно быть наказано. Берегись”.

— Вот это “люби меня, как я тебя”, — протянул Дятлов, — хороша любовь.

— Номер два, — провозгласил Никоненко. — Инициалы адресата, обратите внимание, те же: “Д. Л.”. “Ты стала даже лучше, чем была. Возраст тебе идет. И как всегда, не замечаешь ничего, что происходит вокруг тебя. Посмотри повнимательнее. Это важно”. Какие-нибудь комментарии будут?

— Какие, к шутам, комментарии, — рассердился полковник, — давай третью!

— Третья. Инициалы “Д. Ю.”.

— “Ю”? — переспросил Морозов.

— “Д. Ю.”, — подтвердил Никоненко. — Я так понимаю, это нашему министру адресовано. Он как раз Дмитрий Юрьевич. Текст такой. “Сегодня тебе придет конец. Больше ждать нельзя. Ты должен знать, что это конец. Ты не увидишь свою смерть, но ты должен знать, что она придет, и дрожать от страха. Тебе не спастись”.

— Какой-то бразильский сериал просто, — сказал Морозов, — а, товарищ полковник?

Полковник посмотрел на подчиненных задумчиво.

— Я так понимаю, что ни один “Д. Л.”, ни второй, ни “Д. Ю.” записок не получили.

— Не получили. Не понятно, почему их не раздали. Не понятно, зачем было организовывать всю эту канитель с почтой, если записки так и не раздали. Тамара Селезнева сказала мне, что она про них просто забыла. Закрутилась с большим начальством и забыла, но я так и не понял, правда это или нет.

— А “Д. Л.” — это кто? И вообще, это один человек или два с одинаковыми инициалами?

— “Д. Л.” — это Дмитрий Лазаренко, Дарья Лебедева, которую я нашел в списке приглашенных, и Дина Больц.

— Почему Дина Больц “Д. Л.”? — удивился Дятлов.

— Потому что она сто лет назад вышла замуж и фамилия у нее — Лескова. Дина Лескова. Все свидетели называют ее девичьей фамилией. Наверное, просто по привычке. И еще, товарищ полковник. Я знаю, кто написал записку номер два. Про то, что “возраст тебе идет”.

— Кто?

— Потапов Дмитрий Юрьевич, — объявил Никоненко со скромным торжеством в голосе, — и адресована она именно Дине, потому что Лебедева училась в параллельном классе и Потапов с ней не дружил.

— Почему Потапов? — спросил полковник и налил себе из кофеварки вчерашнего холодного кофе.

Ему не нравилось, что новенький капитан все время пытается вовлечь в расследование этого самого министра, как будто его можно хоть во что-нибудь вовлечь. Следовало строить все здание не вокруг министра, а в некотором отдалении от него, даже если это было неправильно, и полковник удивлялся, что капитан этого не понимает.

Что бы там Потапов ни написал, они все равно не смогут это никак использовать.

— Потапов записал мне свои телефоны. Сегодня утром, когда мы сидели в его машине. Вот. Телефоны приемной и фамилия. Посмотрите. А теперь посмотрите записку. У него очень приметная ручка — тоненький черный фломастер. Это помимо почерка. Сравнили?

Дятлов и Морозов, сталкиваясь головами, изучали записки.

— Сравнили, — сказал полковник раздраженно, — ну и что? Он написал записку бывшей однокласснице, только и всего.

— Первый маленький вопрос — почему их не раздали? Второй маленький вопрос — кто, когда и что именно сжег в пепельнице на черной лестнице? На лестнице курила Тамара Селезнева, и я не сразу смог с ней поговорить, потому что она ушла курить, так мне сказала директриса. Когда я попросил Тамару показать мне это место, там совершенно отчетливо пахло жженой бумагой, а в банке сверху был насыпан пепел. Что там сожгли и почему так срочно? Третий маленький вопрос — кто и зачем подсматривал за мной из женского туалета.

Дятлов фыркнул.

— А может, никто и не подсматривал. Может, туда кто по делу зашел.

— Но почему-то никто не вышел, — Никоненко подумал немного, — и дверь на черную лестницу открывается легко. И на площадке следы. Там полно следов, как будто кто-то долго топтался, а внизу, в коридорчике, из которого вход на лестницу, света нет.

— Ну и что?

— Там ничего нельзя ни рассмотреть, ни прочитать. Представьте себе, что кто-то хочет достать из ящика записку. Сначала ее надо найти, то есть перебрать все бумажки. Потом прочитать. Потом неизвестно зачем спалить. Нужен свет, хотя бы для того, чтобы найти и прочитать. Значит, нужно было укромное, но светлое место.

— В любом классе свет зажги, и будет тебе укромное и светлое место, — сказал полковник.

— До классов идти далеко. Через коридор на первом этаже или через актовой зал на втором. До черной лестницы гораздо ближе.

— Значит, три вопроса, — подытожил полковник, — почему не раздали записки, что именно и когда жгли и кто подсматривал. Хорошо. А почему ты не сказал ничего про записку, в которой Потапову угрожали? Кто ее написал? Или это не вопрос?

— Это как раз последний вопрос, — сказал капитан Никоненко. Ему опять стало страшно, но он был уверен, что не ошибается. — Это последний и самый большой вопрос. В кого на самом деле стреляли?

— Как — в кого стреляли?! — рявкнул полковник. — Что значит — в кого стреляли?! Ты что, не знаешь, в кого стреляли?!

— Я считаю, что стреляли в того, в кого попали, Олег Петрович. В Марию Суркову. Я уверен, что это никакое не покушение на федерального министра. Все очень топорно для заказного убийства. Стреляли в темноте, в толпе, на глазах у охраны… Кроме того — об этом все говорят! — до последней минуты никто не знал, приедет Потапов или не приедет. Он и сам не знал. Ему нечем было вечер занять, потому что он раньше обычного переделал всю работу. Это он мне так сказал. И Селезнева несколько раз утверждала, что вчера в его секретариате ей сказали, что Потапова на мероприятии не будет. И охрана не была предупреждена. Никто не знал, что Потапов приедет. Логичней покушаться там, где все известно заранее. Разве нет?

Полковник молчал. И Морозов с Дятловым молчали тоже.

— Ты, капитан, по-моему, бредишь, — наконец сказал полковник задумчиво.

— Нет. Нет, товарищ полковник. И записка, адресованная министру, — это просто финт для отвода глаз. Стрелок написал ее, когда увидел Потапова и понял, что у него имеется отличная дымовая завеса. И поддал еще дыму — получите записку с угрозами, только ее и не хватало для стройности всей теории.

— Хороша дымовая завеса, — сказал Морозов, — министр! Да нас за этого министра заставят землю есть. Мы блоху найдем на псарне, а не то что стрелка!..

— Мы станем искать совсем в другом направлении, Сережа. В том, которое стрелку не опасно. Кроме того, вся тусовка угощалась в спортзале, и записки должны были раздавать там, а Потапова в отдельный кабинет проводили, а там никто, никаких записок не раздавал. Следовательно, тот, кто писал, только на нас и рассчитывал. Потапов ее читать вовсе не должен был. Стреляли в Суркову.

— Зачем? Кто она такая, эта Суркова? — Полковник залпом допил кофе и сморщился. — Сходи, Дятлов, за водой. Такие умозаключения всухую слушать никаких сил нет. Хоть чаю попьем.

— Мария Суркова, тридцать три года, мать-одиночка, секретарь генерального директора телеканала ТВ-7. Окончила Московский авиационный институт. Сыну девять лет, зовут Федор Сурков. Замужем никогда не была, об отце ребенка сведений никаких нет, по крайней мере у нее в паспорте.

— А ты уж и паспорт посмотрел, — пробурчал полковник то ли с осуждением, то ли с восхищением.

Никоненко взглянул на него и ничего не ответил. Хлопнула дверь — вернулся Дятлов с чайником.

— Кружки свои несите, — велел полковник, — соседи вчера день рождения справляли, у меня все чашки поперли. Три стакана только осталось. Но из стаканов сегодня ничего не пьем. Вам понятно, господа офицеры?

Господа офицеры вразнобой покивали — им было понятно.

— Что мне генералу докладывать? Что дело вовсе не в Потапове, а в какой-то там Сурковой? Ему, конечно, может, от этого и полегчает, но, боюсь, не поверит он нам…

— Надо найти человека, который записку Потапову написал, — задумчиво сказал Морозов. — Вряд ли он ее из дома принес, раз до самого вечера не было известно, приедет Потапов или нет. Надо экспертизу провести, и дело с концом.

— В зале было человек сто, — возразил Дятлов. — Мы у всех станем образцы почерка брать?

— Если надо, возьмем у всех!

— Мужики, — вмешался полковник, — точно установить, кто именно там был, невозможно. Никаких приглашений не проверяли. Ну, пришел человек с улицы, сел в углу, а потом ушел. Кто на него станет внимание обращать? Ты вот что, Никоненко… ты поговори с этой самой Сурковой, матерью-одиночкой. Может, оно и в самом деле так, как ты говоришь… Как она? В себя когда придет?

— Врач толком ничего не сказал. Ранение тяжелое, крови много потеряла. В сознание-то она придет, но когда говорить сможет — непонятно.

— И про министра тоже не забывайте! — неожиданно прикрикнул полковник. — Может, прав капитан, может, и не прав! Нам сейчас во всех направлениях рыть надо. Пока “федералы” нас не опередили. Сейчас все по домам и спать. Водку не пить, эротические фильмы до утра не смотреть. Завтра утром всем собраться в моем кабинете. Есть вопросы?

Вопросов ни у кого не было.

* * *

— Подожди, — попросил Потапов водителя Пашу, — давай в больницу заедем.

“Мерседес” несолидно перескочил из правого ряда в левый, выровнялся и набрал скорость. Шел дождь, и машин было мало.

Навещать Марусю не было никакого смысла. Вряд ли она уже пришла в себя. А если и пришла, что он ей скажет?

Я очень рад, что ты попалась какому-то ублюдку вместо меня? Я очень рад, что он не убил тебя? Вот я тебе лютиков привез, потому что очень благодарен?..

Ерунда какая-то.

Охрана теперь сопровождала его повсюду, и не было никакой надежды на то, что в ближайшее время ему удастся сплавить их в “Макдоналдс” или еще куда-нибудь. Странно, но он не боялся.

Митя Потапов, первый трус, почему-то не боялся убийцы, который один раз уже попробовал до него добраться. Он был совершенно уверен, что это ерунда. Ошибка. В него никто не стрелял.

И все-таки стрелял.

Почему? Зачем?

Тогда настырному милицейскому капитану он сказал чистую правду — ни у кого не было повода его убивать. Он не контролирует нефтяные и никелевые потоки, не приватизирует заводы, не качает газ. Он занимается своим делом, и занимается неплохо, потому что “наверху” все довольны. Он принимает огонь на себя, в случае необходимости изображает то идиота, то недотепу, то бюрократа — смотря в какой момент что требуется.

Снимает и назначает чиновников. Прикрикивает на разгулявшихся медиамагнатов, которые в гробу его видали, но тоже в зависимости от ситуации иногда делают вид, что его боятся. Лицензирует деятельность издательств. Присутствует на крупных мероприятиях, как отечественного, так и зарубежного разлива. Бесится, если не находит свою фамилию в очередном списке “сопровождающих лиц”. Делает все для того, чтобы фамилия оказалась там, где нужно.

Отстаивает интересы “своих” и прижимает “чужих”. Регулирует рекламу, вернее, не столько рекламу, сколько рекламные денежки. У него это получается виртуозно. Недавно в большом аналитическом обзоре “Коммерсанта” он прочитал про себя, что он, Потапов, — серый кардинал. “Новый Суслов”, так называлась статья.

Статья его разозлила. Упоминались, как водится, Испания, “Мерседес”, дача на Николиной Горе и даже Зоя — чудо из чудес. Ссылались на какие-то телефонные переговоры, на президентское окружение, на “семью”, на все на свете.

Зое статья польстила. Ей нравилось думать, что Потапов именно такой, как написано в статье. Она была его любовницей три последних года и понятия не имела о том, что Потапов просто оказался однажды в нужном месте в нужное время, только и всего.

Он трус. Он боится толпы, скандалов, хамства и одиночества. Он сделал карьеру просто потому, что с детства мечтал ее сделать. Ему очень хотелось сделать карьеру, чтобы родители могли им гордиться. Чтобы мама показывала на работе газету и говорила со скромной гордостью: “Митька у нас молодец”.