— А Потапова ты знаешь?

— Знаю! — оживился Федор. — Когда его по телевизору показывают, мама всегда меня зовет и говорит, что она с ним в одном классе училась. И еще она говорит, что если я буду хорошо учиться, то смогу стать таким же знаменитым, как Потапов.

— Идиотка, — пробормотала Алина.

Никоненко на нее оглянулся.

— А где он был, Потапов, когда мама упала, ты не видел?

— Видел. Он сзади шел. Прямо за мамой.

— Он один шел или с кем-то?

— Не знаю. Он просто шел. А когда мама упала, он самый первый к ней подбежал.

— Подбежал?

— Ну, не подбежал, потому что он очень близко был, он как-то — раз, и оказался рядом с ней. Ему кричали — уходи, уходи, — а он не уходил, он рядом с мамой на корточках сидел. Или даже на коленях.

Очевидно, кричал проворонивший все на свете охранник.

— Слушай, Федор, а спиной к тебе и лицом к маме кто стоял, ты не заметил? Все ведь тебе навстречу шли, да? А к школе вместе с тобой кто-нибудь шел?

— Шел, — согласился Федор, — какая-то девушка шла.

— Какая девушка?

— Ну… такая. Красивая. Не такая красивая, как Алина, но все-таки красивая.

Никоненко усмехнулся.

— Какая красивая? Высокая? Или не очень?

— Нет, не высокая, — решительно заявил Федор, — гораздо ниже Алины. Как мама. И шуба у нее была такая… Голубая и белая.

— Шуба? — переспросил Никоненко. Что еще за шуба, когда на улице почти плюс десять?

— Там и вправду кто-то был в норковой шубке, — вдруг сказала Алина, — в такой коротенькой голубой шубке. Точно. Как это ты, Федор, запомнил?

— Был еще дяденька в светлей куртке, он боком стоял. И еще один в коричневом плаще. Только куда они потом делись, я не знаю. Я только на маму смотрел.

Никоненко не хотелось записывать. Он был уверен, что собьет Федора с мыслей, если станет записывать, но все-таки он достал ручку и маленький блокнотик и записал: “Норковая шубка, светлая куртка, коричневый плащ”. Федор покосился на раскрытый блокнот.

— А что потом?

— А потом все закричали, подбежала Алина, и я ничего не видел, потому что она меня спиной повернула, Я даже не понял, что мама… что с мамой… что…

Мордочка у него странно набухла, губы повело в сторону, и он вдруг во весь голос завыл, именно завыл, а не заплакал.

Алина кинулась к нему и стала бестолково вытирать ему лицо скомканным носовым платком, и уговаривать, и шептать на ухо, и прижимать к себе, а он все выл и выл.

— Стресс, — сказал Никоненко равнодушно. Немножко слишком равнодушно, но ему очень жаль было Федора, который только сейчас осознал, как страшно ему было.

— Вы садист! — в лицо ему выпалила Алина. — Вас надо изолировать от людей, ясно вам?! Если вам еще раз взбредет в голову поговорить с нами, обращайтесь к моему адвокату!

— Опомнитесь, — насмешливо сказал Никоненко, — к какому еще адвокату?

Анискин опять куда-то подевался. Куда-то он все время пропадал в присутствии этой мымры. Игра в деревенского детектива никак не складывалась. Или они просто так устали вместе с Анискиным?

— Дайте мне ваш адрес, — приказал он мымре, вовсе не уверенный, что она его послушается, — если вы мне понадобитесь, я заеду. Или еще кто-нибудь.

Он записал адрес и сказал Федору, который все еще судорожно всхлипывал:

— Держись, парень! Ты молодец. Только в следующий раз, когда мы с тобой будем разговаривать, постарайся не плакать.

— Никакого следующего раза не будет, — отчеканила Алина, взяла Федорову ладошку и поволокла его к двери.

— Ну-ну, — неопределенно пробормотал Никоненко.

Глядя в ее возмущенную спину, он дошагал до конца коридора, прикидывая, не поговорить ли ему еще раз с врачом, когда из-за обшарпанного угла прямо на них вышел Потапов Дмитрий Юрьевич.

— Ну что? — спросил он, не повышая голоса. — Как дела?

* * *

— Капитан Никоненко Игорь Владимирович, уголовный розыск.

— Потапов Дмитрий Юрьевич, Министерство по делам печати и информации.

— Мне бы поговорить с вами, Дмитрий Юрьевич.

Потапов на секунду заколебался, и Никоненко понял, что он колеблется.

“Не хочет он со мной разговаривать. Он играет благородную и важную роль “отца родного”. Он не погнушался приехать узнать о здоровье бывшей одноклассницы, которую подстрелили вместо него, а я ему мешаю. Я напоминаю ему о том, что его самого чуть не убили, что его охрана ни черта не охраняет, что ему — “самому Потапову” — придется теперь давать показания, что-то такое вспоминать, рассказывать…”

И еще Никоненко решил почему-то, что Потапов прикидывает, не позвонить ли ему сию минуту Томину Борису Васильевичу, министру внутренних дел.

Ты бы, Борис Василич, укротил своих бойцов, честное слово!.. Когда на улице стреляют — их нет никого, а как показания снимать, так они тут как тут! Топорная работа, Борис Василич, распустил ты их…

Однако Потапов звонить Борису Василичу не стал.

Благородный, понял Никоненко.

— Вы… подождете меня? — спросил он довольно холодно. — Вообще-то я приехал узнать, как Маня Суркова себя чувствует, я…

— Нам сказали, что она справится, — вдруг подал голос Федор, которого в некотором отдалении держала за руку мымра Алина Латынина. От любопытства мымра по-черепашьи вытягивала вперед худую шею. — У нее положительная… эта самая… как ее… Алин, ну что у нее положительное-то?

— Динамика, — подсказала Алина.

Потапов повернулся к ним, и Никоненко показалось, что так он всегда дает понять, что аудиенция окончена.

Хрен с вами, решил Никоненко, неожиданно приходя в бешенство. “Я никому не нужный, маленький капитан из уголовного розыска, а вы все большие шишки. Вы можете вызывать своих адвокатов, звонить Борису Василичу и демонстрировать мне свое презрение. Я стерплю. Потому что это моя работа”.

Кажется, еще несколько часов назад он был уверен, что вывести его из себя невозможно.

— …спасибо, что приехали, Дмитрий Юрьевич, — говорила Алина негромко. Даже голос у нее изменился, стал грудным и глубоким. Этот новый голос как бы говорил Потапову: “Мы с тобой одной крови”. — К ней пока не пускают, хотя капитан и собирался ее допрашивать. Она без сознания.

Охранник топтался рядом, и Никоненко заставил себя вернуться от высоких материй к тому, зачем он сюда приехал.

Ему непременно нужно узнать, тот самый это охранник или уже другой. И еще — разговаривал ли он уже с ребятами из ФСБ.

Из ординаторской вышел давешний врач и замер в дверях, увидев Алину и Потапова.

Ну что? Скушал, дорогой доктор Айболит? Или все еще мечтаешь отвести ее в сосисочную на той стороне Садового кольца, а потом в свою совмещенную хрущевку?

— …мы уже уезжаем, Дмитрий Юрьевич, мы за ночь устали очень. Вот моя визитная карточка, там есть все телефоны, если что, можете звонить в любое время.

— Может, вас отвезти? Я сейчас отправлю водителя.

— Нет-нет, спасибо, я на машине.

— Одну минуту, я еще поговорю с врачом, — неожиданно сказал Потапов капитану Никоненко, — подождете?

— Подожду, — пробормотал капитан, — конечно.

Ему очень хотелось послушать, как министр станет разговаривать с врачом, который так старательно и удачно заштопал его одноклассницу, но присутствие охранника к подслушиванию не располагало.

Впрочем, с охранником первым делом надо было бы поговорить…

— С шефом был не я, — сказал тот, не глядя на Никоненко, как будто и не ему, — ты это хотел узнать? Был Сашка Монахов.

— А с Сашкой как поговорить?

Охранник скосил на капитана глаза и сказал невесело:

— Чтобы с ним поговорить, нужно очередь занять. Он теперь месяца три разговаривать будет без остановки. Объяснения объяснять.

— В первый раз у вас такая история?

— Ну конечно, в первый! Да он не собирался туда ехать, шеф-то! Никто и не готовился! И Сашка не бог-отец и не бог-сын! Что он там мог, в темноте и без подготовки?! А теперь одними объяснительными замордуют!..

— А шеф что? — тихо спросил Никоненко. — Трусит?

— Да кто его знает, — все так же не глядя на него, ответил охранник, — струсишь, когда в тебя ни с того ни с сего стрельнут!

— А может, он знает, с чего, шеф-то ваш?

— Наш шеф, — сказал охранник внушительно, — только и говорил, что охрана ему ни за каким чертом! Он вообще терпеть не может с охраной ездить. Он считает, что охранять нужно только кинозвезд и бизнесменов.

Демократичный наш, подумал Никоненко про Потапова. Демократичный и доступный для простых людей, как дедушка Ленин. Вон как с врачом разговаривает! Того гляди, по щечке потреплет!..

Потапов врача трепать не стал, но руку ему пожал.

— Пойдемте в машину, — предложил он Никоненко издалека, — в машине уютней разговаривать, чем здесь.

— Куда вас отвезти? — спросил Потапов, когда они сели в “Мерседес”.

— Никуда, — сказал Никоненко, стараясь быть любезным, — семь скоро, а мне к восьми на работу.

Потапов покосился на него.

— И домой вы даже на час не заедете?

— Мне до дома как раз час ехать, — пояснил Никоненко.

— Понятно, — сказал министр. — Что вы хотите спросить?

Никоненко достал блокнот и написал цифру 1.

— Кто и когда сказал вам о встрече выпускников?

— Я не знаю, кто именно, но кто-то позвонил из школы, и помощник мне передал, что планируется встреча. Я не знал, ехать мне или нет, и решил поехать только вчера, когда ушел с работы.

— Почему?

— Сам не знаю. Я работаю обычно часов до девяти, а сегодня… вчера то есть… ушел около семи. У меня почему-то кончились дела, — Потапов улыбнулся. — И я решил поехать. Все-таки пятнадцать лет прошло…

— А у кого можно уточнить, кто именно звонил из школы?

— У помощника. Его зовут Анатолий Николаевич, и он каждый день на месте.

— Вы приехали точно к семи?

— Я не смотрел на часы, но приехал, когда еще ничего не началось. На крыльце целая толпа стояла, никто еще не заходил внутрь. В вестибюле была Тамара с папкой. Моя одноклассница Тамара. Знаете, я когда ее увидел, пожалел, что приперся. Вы с ней уже разговаривали, с Тамарой Бориной?

— Она не Борина, а Селезнева, — поправил Никоненко, — разговаривал.

— Потом началась какая-то суета, потом меня отволокли в президиум, — он так и сказал “отволокли”, — я сидел, как дурак, в президиуме и все жалел, что приехал, потом мне на глаза Маруся попалась, она сидела где-то в середине и очень вертелась.

— Вертелась? — переспросил Никоненко удивленно.

— Ну, знаете, как будто высматривала кого-то — вертелась. Вовку Сидорина увидел, это наш бывший комсорг. Он, по-моему, Дину караулил. У нас в классе была такая Дина Больц. В нее все были влюблены.

— Вы с ней разговаривали?