Тут вихрем пролетает по залу мелодия скрипок, и дронт начинает танцевать. Теперь уже его неуклюжее тело исполнено грациозности. К нему присоединяются еще две птицы, которые появляются в этот момент в зале, и все три дронта выстраиваются, поворачиваясь, в круг.
Вступает клавесин. Четвертая птица, белый дронт с острова Реюньон, снимается со своего места под столом и тоже присоединяется к танцующим. Эта птица грациознее остальных: когда те лишь поворачиваются из стороны в сторону и наклоняются, белый дронт делает полные обороты.
Музыка становится громче. Человек, играющий первую скрипку, замечает птиц и подает знак королю. Но и он, и другие за столом уже обратили внимание на танец птиц. Молча, зачарованно наблюдают они это зрелище, даже слуги замерли, позабыв про горшки, котелки и блюда в руках.
А дронты продолжают танцевать, покачивая и кивая своими уродливыми головами. Белая птица наклоняется, делает полшага, затем следует пируэт на одной ноге и снова кружение.
Король без слов берет королеву за руку, они выходят из-за стола, словно дети перед спектаклем, и присоединяются к танцу, вальсируя (это, конечно, анахронизм) среди дронтов, а их родственники, гости и стражники смотрят и кивают в такт музыке.
Затем видение пропадает, оставляя лишь смутное воспоминание о мерцающем камине и танцующих птицах…
На заправочной станции, откуда я звонил, творилось бог знает что. Дверной колокольчик звякал и брякал непрерывно, и я едва расслышал ответ, когда все же дозвонился.
Ответил мне тип по фамилии Селведж, с которым я долго не мог найти общего языка. Сначала он принял меня за агента по продаже недвижимости, затем за адвоката. Еще через некоторое время он решил, что я просто мошенник. Только с большим трудом удалось узнать от него: мисс Анни Мэй Гаджер (подруга детства Джолин Джимсон) стала теперь (и уже давно) уважаемой мисс Анни Мэй Радвин, а этот тип Селведж ошивался у нее в качестве то ли секретаря, то ли приживалы.
Но вот в трубке что-то щелкнуло.
— Молодой человек, вы утверждаете, что разговаривали с некой Джолин? — задал вопрос. Это был голос пожилой женщины, южный и очень чистый. — Вы имеете в виду Джолин Смит?
— Да! Мисс Радвин, ведь вы — мисс Анни Мэй Радвин и раньше носили фамилию Гаджер? Я разговаривал с Джолин Смит — теперь она стала Джолин Джимсон, — которая прежде жила в Водяной долине в штате Миссисипи…
— Молодой человек, — снова обратился ко мне женский голос, — вы уверены, что вас направила сюда не моя противная сестра Альма?
— Кто? Нет, мадам. Я встретил женщину по имени Джолин…
— Я хотела бы поговорить с вами, молодой человек, — наконец-то услышал я. Потом голос добавил небрежно: — Селведж, объясните молодому человеку, как ему доехать.
Дом мисс Радвин оказался большим красивым особняком. За сорок лет — от хижины на склоне холма в штате Миссисипи до вот такого… Есть разные способы достичь успеха, и я невольно задумался над тем, как именно Анни Мэй Гаджер добилась этого. Удача? Вероломство? Вмешательство свыше? Напряженный труд? Судебные тяжбы?
Селведж провел меня в залитую солнцем комнату. Вся мебель в доме была изготовлена где-то между началом века и пятидесятыми годами — у таких вещей словно нет возраста. Они никогда не выглядят очень хорошо, никогда не выглядят слишком плохо, и каждый стул обязательно удобен.
Ко мне вышла очаровательная леди в зеленом брючном костюме. Ей было за шестьдесят. Пшеничного цвета волосы, причем я решил, это их естественный цвет. Голубые глаза, как у моей учительницы в первом классе. Ей удалось сохранить стройность и гибкость, и вообще выглядела она так, будто слово «полнота» в ее словарном запасе отсутствовало.
— Доброе утро, мистер Линдберл. — Хозяйка особняка поздоровалась со мной за руку. — Хотите кофе? Судя по вашему виду, кофе вам совсем не повредит.
— Да, благодарю вас.
После того как я проглотил полчашки кофе одним глотком, хозяйка произнесла:
— То, из-за чего вы хотели меня увидеть, должно быть, очень важное дело…
— Прошу прощения за ранний визит, — сказал я. — Я — аспирант Техасского университета и специализируюсь по биологии. Еще точнее, я орнитолог. И сейчас работаю над диссертацией. Два дня назад я встретился с мисс Джолин Джимсон…
— Как она? Я не видела ее — о, боже! — должно быть, лет пятьдесят. Как бежит время!
— Похоже, она в порядке. Но я разговаривал с ней только полчаса или около того… э-э-э, о тех птицах, что ваша семья держала на ферме, когда вы все жили в Водяной долине.
Мисс Радвин пристально взглянула на меня, потом улыбнулась:
— Вы имеете в виду «гадких цыплят»?
Я тоже заулыбался и даже чуть не рассмеялся от радости, потому что возлюбил эту пожилую леди.
Отменив все другие дела, Анни Мэй Гаджер рассказывала почти четыре часа, отвечала на мои вопросы, посвятила меня в историю своего семейства.
Ее дедушка Гаджер служил некогда надсмотрщиком на плантации полковника Крисби неподалеку от Мак-Кома в штате Миссисипи. Сам полковник Крисби был наследником семьи мореплавателей, занимавшихся торговлей ливанским кедром и египетским хлопком. А также чаем, специями и вообще всем тем, что сулило прибыли и попадалось под руку.
Когда дед полковника Крисби достиг совершеннолетия в 1802 году, он распрощался со штатом Южная Каролина и двинулся на запад, в леса. Вскоре у него родился сын, будущий отец полковника Крисби, который позже распорядился перевезти из Южной Каролины на новое место все, чем владел отец: рабов, фургоны, лошадей, скот, цесарок, павлинов и дронтов. Последних все принимали за каких-то невероятно уродливых домашних птиц, которых один из дядюшек-мореходов купил у французского купца еще в 1721 году. (Я полагаю, что это были белые дронты с острова Реюньон, если только их не вывезли немного раньше. Дронты с острова Маврикий к тому времени уже вымерли.)
А когда у отца полковника Крисби родился полковник Крисби, он продал факторию и перенес плантацию еще западнее, в Мак-Ком.
Здесь-то в этой семье и появился Гаджер-дедушка, который занимался плантацией в то время, пока полковник Крисби воевал за независимость Юга. Однако полковник вернулся в Мак-Ком раньше других, поскольку ему не посчастливилось: он грудью остановил залп картечи во время разведки боем при осаде Виксберга. Угасал он постепенно и, немного свихнувшись, освободил своих рабов за неделю до смерти. А поскольку рабов не стало, надсмотрщик семье тоже был не нужен.
Так семья Гаджеров оказалась в окрестностях Водяной долины (в те времена ее так еще не называли), погоняя перед собой стаю дронтов, которых полковник Крисби отписал своему бывшему надсмотрщику за верную службу.
Альма и Анни Мэй — второй и пятый ребенок в семье папаши Гаджера — родились с разницей в три года и, похоже, возненавидели друг друга с того самого момента, когда Альма впервые заглянула в колыбельку Анни Мэй. Ссорились они постоянно, и то обстоятельство, что Альма, старшая дочь, была любимицей обоих родителей, отнюдь не помогало улучшению их отношений. Для Анни Мэй жизнь превратилась в типичный для нежеланного ребенка в белой бедняцкой семье ад, и она еще в раннем возрасте дала себе слово убежать из дома и в тринадцать лет это обещание выполнила. Единственной подругой Анни Мэй в то время была Джолин Джимсон.
Все это я узнал сегодня утром.
— Отец ненавидел этих птиц, — сказала мне Анни Мэй Радвин, урожденная Гаджер. — Он всегда говорил, что когда-нибудь избавится от них, но так и не решился на это.
А ведь сколько было с ними хлопот! Нам всегда приходилось запирать их на ночь и ходить искать яйца. Они иногда откладывали их где-нибудь на улице, а потом забывали, где именно. Случались годы, когда у нас совсем не рождались новые птенцы. И потом, они были так уродливы! Я имею в виду, что раз в год они выглядели просто ужасно, словно вот-вот помрут. У них выпадали все перья, как будто они заболевали чесоткой или чем-то другим. К тому же у них отваливалась передняя часть клюва или, еще хуже, болталась, не отпадая, неделю, а то и две. Птицы эти выглядели тогда как большие голые голуби. После этого они теряли в весе, фунтов до двадцати-тридцати, и оставались такими до тех пор, пока у них не отрастали новые перья. Нам все время приходилось убивать лис, которые забирались в «индюшачий дом» — так мы называли курятник, куда загоняли этих птиц на ночь. Я думаю, что они не смогли бы его найти, даже стоя в десяти футах в стороне.
Мисс Радвин остановилась и взглянула на меня.
— Вот о чем я думаю… Отец сохранял этих птиц как своего рода символ. Пока они оставались в семье, отец считал себя не хуже других. Эти птицы помогали ему сохранять достоинство даже тогда, когда ничего другого у него не оставалось.
Я поинтересовался, что стало с дронтами. Мисс Радвин не знала этого. Однако она сказала, что знает того человека, кто может сказать о судьбе птиц.
Поэтому теперь мне снова придется звонить по телефону.
— Добрый день, доктор Кортни. Доктор Кортни? Это — Пол. Я — из Мемфиса, Теннесси… Слишком долго объяснять. Нет, конечно, нет… Нет еще. Но у меня есть доказательства… Что?.. Ладно, а что вы думаете про вертелы, цевки, оболочки клювов и сами клювы?.. Как откуда? Из их курятника. Где бы вы стали держать своих дронтов?.. Извините. Я не спал два дня. Мне нужна помощь… Да, да. Деньги. Много денег… Наличными. Триста долларов, пожалуй. На почтовое отделение «Уэстерн Юнион» в Мемфисе, штат Теннесси… На то, которое ближе к аэропорту. И мне нужно, чтобы факультет заказал для меня место до Маврикия… Нет, нет. Какой журавль в небе? Дронты! Я знаю, что на Маврикии нет дронтов. Знаю… Я могу объяснить… Понимаю, что это означает больше двух тысяч, но… Послушайте, доктор Кортни, вы хотите, чтобы ваше фото появилось в «Сайентифик Америкэн» или нет?
Сейчас я сижу в кафе аэропорта в Порт-Луи на Маврикии. Прошло еще три дня, то есть уже пять дней с того знаменательного утра, когда не завелась моя машина. Боже, благослови ее создателей! И проспал, сидя в разных самолетах, на разных местах, все двадцать четыре часа дороги от аэропорта Кеннеди через Париж и Каир до Мадагаскара, и сразу почувствовал себя человеком.
…Я только что вернулся из дома «противной сестры Альмы», расположенного в фешенебельном районе Порт-Луи, где раньше жили французские и британские чиновники.
Фотография Кортни, конечно, появится в «Сайентифик Америкэн». Моя тоже. Несколько недель еще будут выходить газетные статьи, меня будут показывать в различных телевизионных программах. И я уверен, Анни Мэй Гаджер Радвин в одном конце света и Альма Чандлер Гаджер Мольер — в другом обязательно примут в них участие, чтобы получить свою долю славы.
На столе передо мной лежит пакет документов, газетных вырезок и фотографий. Получается, я пересек половину земного шара только ради них. Я смотрю на пакет, потом перевожу взгляд на окно, откуда открывается вид на громаду горы Монт-Питер-Бот, возвышающуюся над городом и его знаменитым ипподромом.
Может быть, мне следовало сделать что-нибудь символическое. Сдать билет, взобраться на гору и взглянуть оттуда сверху вниз на человека и его свершения. Прихватить с собой бутылку мартини. Сесть под ярким полутропическим солнцем (здесь сейчас начало сухой зимы) и медленно выпить мартини, произнося тосты во славу Каюка, бога Вымирания. Это — за бескрылую гагарку! Это — за каролинского попугая! Это — за странствующего голубя! И за тетерок! А самое главное — за каждого из дронтов Маврикия, за белого дронта Реюньона, за пустынника Реюньона и за пустынника Родригеса! За вас, за великих дронтовых, которыми вы были в прошлом!
Как символично, что история дронтов закончилась на том же самом острове, где она и началась. Жизнь имитирует дешевое искусство. Словно ксерокс с ксерокса плохого романа. Я и не ожидал найти здесь живых дронтов (в единственном месте на земле, где бы их наверняка заметили), но до сих пор не могу поверить в то, что Альма Чандлер Гаджер Мольер прожила тут двадцать пять лет и ничего не знала про дронтов, что она ни разу не зашла в музей Порт-Луи, где хранятся скелеты этих птиц и огромное чучело.
После того как Анни Мэй убежала из дома, семейству Гаджеров привалила удача. Случилось это в 1929 году. Тогда Гаджер окунулся в политику, оказывая поддержку человеку, который знал другого человека, который работал на Теодора Билбо, у которого везде были связи и который познакомил Гаджера с Хью Лонгом незадолго до того, как этот джентльмен в очередной раз проиграл выборы на пост губернатора Луизианы… Мало-помалу он поднимался по бюрократической (и политической) лестнице штата и умер уже очень богатым человеком. К тому времени Альма Чандлер Гаджер вышла в свет, познакомилась с Жаном Карлом Мольером, единственным наследником семейства, владевшего богатыми плантациями риса, индиго и сахарного тростника, и вышла за него замуж. Жили они счастливо и переехали сначала на острова Вест-Индии, а затем на Маврикий, где находились принадлежащие семейству богатые плантации сахарного тростника. Жан Карл умер в 1959 году, а Альма осталась его единственной наследницей.
Я открываю лежащий передо мной конверт…
Мисс Альма Мольер вежливо выслушала мой рассказ (из университета позвонили директору музея в Порт-Луи, который был знаком с мисс Мольер, и договорились, что меня представят) и, в свою очередь, поведала мне все, что могла вспомнить. Потом она послала слугу к одному из подсобных строений на территории поместья (каждое из которых не уступало по размерам двухквартирному дому), и через некоторое время он и еще двое слуг вернулись с грудой коробок, где хранились альбомы с вырезками из газет и семейные фотографии.
— Я не просматривала их с тех пор, как мы уехали с Сент-Томаса, — сказала она. — Давайте посмотрим вместе. У нас совсем мало снимков. До переезда в Луизиану мы жили невероятно бедно и не знали практически никого, у кого была бы фотокамера. О, посмотрите! Вот фотография Анни Мэй. Я думала, что выкинула все после того, как умерла мама.
Вот эта фотография. Должно быть, ее сделали году в 1927-м. На Анни Мэй какое-то бесформенное одеяние, которое только условно можно назвать платьем. Она стоит, опираясь на мотыгу, и улыбается кривозубой улыбкой. На вид ей лет десять или одиннадцать. Глаза ее скрывает тень от рваной соломенной шляпы. Она стоит босиком на свежевспаханной земле. В нескольких футах позади Анни Мэй огромный дронт-самец выклевывает что-то из земли. На снимке хорошо видны его шутовские крылья и загнутые вверх перья хвоста. Одна нога тоже попала в кадр: очевидно, птица только что выцарапала что-то из свежего кома земли, наверное, червяка. Судя по темной окраске, это серый дронт с острова Маврикий.
Альма сказала, что к тому времени у них оставалось только шесть или семь «гадких цыплят»: два белых, остальные — серо-коричневые.
Рядом с фото лежат две вырезки: одна из выходившей в Брусе газеты «Баннер таймс», другая из оксфордской газеты. Обе заметки написала одна и та же женщина, освещавшая «новости Водяной долины». Обе заметки оповещают об отъезде семейства Гаджеров на поиски своей судьбы в болотистый штат на западе и с сожалением отмечают, что их здесь будет недоставать. Есть еще одна вырезка с небольшим сообщением о «Прощальном Застолье семейства Гаджеров из Водяной долины в прошлое воскресенье» (газета датирована 19 октября 1929 года).
Я спросил, сколько людей пришло тогда к ним.
— Четыреста или пятьсот человек, — ответила она. — Все, кто присутствовал, выстраивались рядами и позировали перед камерой. Только в тот раз не все поместились, и мы сделали две фотографии. Вот на этой мы сами.
Одну из этих фотографий я захватил с собой. Из-за того, что было изображено на ней на переднем плане.
На снимке просто невероятное количество еды: окорока и говядина, цыплята и куропатки, фасоль и ямс, ирландский картофель и кукуруза, баклажаны и горох, репа и масло, хлеб и печенье, патока и томатный соус…
И пять гигантских птиц, каждая раза в два больше индейки. Их ножки, похожие на бицепсы Шварцнеггера, завернуты в бумажные салфетки, как делают на день Благодарения. Птицы зажарены целиком и лежат ножками кверху на огромных, словно столики для коктейлей, блюдах.
По лицам людей на снимке видно, что они здорово проголодались.
— Мы ели несколько дней подряд, — сказала Альма.
Я уже придумал название для статьи в «Сайентифик Америкэн». Она будет называться «Дронт по-прежнему мертв».
Шанс для додо
Давным-давно жила на острове Маврикий птица по имени додо…
Нет, так начинать нельзя, ведь история додо вовсе не сказка, а быль, даже, можно сказать, суровая реальность. И в этом смысле фантастический рассказ Ховарда Уолдропа вовсе не фантастика. До 1681 года на Маврикии — он же Зваанейланд, он же Иль де Франс — действительно обитали представители отряда голубиных и назывались додо, или додоерс, или дронт, или маврикийские лебеди. Дронты исчезли между 1681 и 1693 годами, а в 1750 году жители острова уже не знали, что у них когда-то водилась такая птица. Но дронты жили не только на Маврикии, но и на соседних островах — Реюньоне и Родригесе. Их там называли отшельниками. И там они просуществовали дольше. Но тоже исчезли при прямом участии человека, а вернее, тех домашних животных, которых он с собой привез.
Можно было бы поставить точку в этой грустной, так давно оборвавшейся биографии бескрылой птицы. Но еще два слова. Так сказать, криптозоологический постскриптум.
В 1848 году в бюллетене физико-математической секции трудов Императорской академии наук в Санкт-Петербурге появилась статья профессора И. X. Хамеля, суть которой сводится к следующему. Голландцы называли дронта «валгфогель», то есть «тошнотворная птица», поскольку ее мясо на вкус было весьма неприятно. Французы перевели это название правильно, однако некий Ф. Коше, который провел две недели на Маврикии в 1638 году, написал о ней как о «додо из Назарет». Он подумал, наверное, что nausee (тошнота) происходит от «Назарет». Ведь тогда на морских картах имелось наименование «Назарет», причем недалеко от Маврикия. (Оно существует и теперь, правда, сейчас так называется отмель.) Профессор Хамель полагал, что это была обычная ошибка. Возможно, он был прав. Но когда голландский исследователь Оудеманс проверил старые карты, то обнаружил, что надпись «Назарет» располагалась не рядом с Маврикием, а недалеко от крохотного островка, который носит на современных картах название Тромлен. О нем известно немногое. И Оудеманс заявил, что додо не может быть вычеркнут из списка живых птиц, покуда не будет тщательно обследован остров Тромлен. Он прав: шанс для маврикийского лебедя нельзя считать утерянным.
Поделиться книгой: