– Что ж, уже кое-что, – сказала Кейко. – Ушел он чисто. Я думаю, вполне годится в посредники.

Гюнберк устало пожал плечами:

– Наверное. До чего противный тип! Клише дилетанта столетней давности, возрождающееся с каждой новой технологией. Спорить могу, что ему четырнадцать лет, и он отчаянно хочет покрасоваться. – Он глянул на Ваза. – Ничего лучшего не нашли, Альфред?

– Репутация у него вполне подлинная, Гюнберк. Он руководил почти такими же сложными проектами, как мы для него планируем.

– Исследовательскими проектами. Может быть, он хороший – как это называется? – ткач гениального. А нам нужно нечто более… оперативное.

– Ну, он точно взял все следы, которые мы ему дали. Имелись в виду акцент Альфреда и сетевые факты, размещенные вокруг исходной Кейко.

– Ach ja, – сказал Гюнберк и неожиданно улыбнулся. – Несколько даже обидно, что когда я был просто самим собой, меня обвинили в переигрывании. Итак, теперь мистер Кролик считает, что мы – латиноамериканские наркобароны.

Шевелящийся хрустальный туман, бывший образом Кейко, вроде бы улыбнулся.

– В некотором смысле это даже правдоподобнее, чем правда.

Последние лет десять звезда наследников нарковойн закатилась: доступ к кайфу и погружению стал столь широким, что то, чего так и не смогла сделать сила, сделала конкуренция. Но богатство наркобаронов по-прежнему превосходило самые смелые мечты некоторых малых стран. У тех, что скрывались в государствах-неудачниках, могло хватить безумия сделать то, на что сегодня намекали эти трое.

– Этого кролика можно держать в руках, тут я согласен, – сказал Гюнберк. – А хватит ли у него умения для того, что нам нужно? Куда менее вероятно.

– Засомневался насчет нашего маленького предприятия, Гюнберк?

Это прозвучал настоящий голос Кейко. Говорила она небрежно, но Альфред знал, что у нее тоже нехорошие предчувствия.

– Конечно, – ответил Гюнберк. Минуту помолчал. – Вот смотри: террор с помощью технических неожиданностей – это величайшая угроза выживанию рода человеческого. Великие державы – мы, Китай, Штаты – живут уже некоторое время в мире. В основном потому, что мы осознаем опасность и сдерживаем все остальные страны. А сейчас мы узнаем, что американцы…

– Мы пока еще не знаем, что это американцы, Гюнберк, – сказала Кейко. – Лаборатории Сан-Диего работают с учеными всего мира.

– Это да. И еще неделю назад я так же сомневался, как и ты. Но сейчас… ты вспомни: это испытание оружия – шедевр маскировки. Нам неимоверно повезло, что мы его заметили. Это испытание – плод терпения и профессионализма на уровне великой державы: у великих держав есть инерция и бюрократическая осторожность. Полевые испытания необходимо проводить во внешнем мире, но вести разработку оружия они станут только в своей лаборатории.

Кейко издала звук далеких серебряных колокольчиков:

– Но зачем великой державе планировать революцию в средствах доставки эпидемии? Что ей за выгода?

Гюнберк кивнул:

– Да, в такой формулировке это имеет смысл для секты, но не для сверхдержавы. Сперва мой вывод казался мне кошмаром, лишенным логики. Но мои аналитики возвращались к этому вопросу снова и снова. И пришли к заключению, что симптом медовой нуги не был просто стендовым испытанием смертельной болезни. Всего лишь одна из существенных характеристик испытания – да. Цель противника масштабнее, чем немедленный удар биологического оружия. Они близки к получению эффективной технологии ТДМВ.

Кейко молчала. Даже ее хрустальные плоскости застыли. ТДМВ. Термин из научной фантастики исхода прошлого столетия. «Ты-Должен-Мне-Верить». То есть – управление разумом. Слабые, социальные формы ТДМВ были двигателем всей человеческой истории. И более ста лет возможность неодолимого убеждения была темой академических исследований. Последние тридцать лет она стала реальной технической целью. И последние десять лет некоторая ее версия стала осуществимой в хорошо контролируемых лабораторных условиях.

Кристаллы шевельнулись. Альфред понял, что Кейко смотрит на него.

– Это возможно, Альфред?

– Боюсь, что да. Мои люди изучили доклад. Гюнберку неимоверно повезло, поскольку на самом деле испытывались одновременно два радикальных новшества. Принуждение Медовой Нуги было куда более прецизионным, чем требовалось бы для испытания удаленного запуска болезни. Преступники знали, что они кодируют, – вспомни ролик прикрытия для нуги. Мои аналитики считают, что противник может добиться высокого семантического контроля в ближайший год.

– Черт побери, – вздохнула Кейко. – Всю жизнь воюю с сектами, и думала, что великие державы в такое невероятное зло не полезут… но вот это – это показывает, что я ошиблась.

Гюнберк кивнул.

– Если мы правы насчет этих лабораторий и не сможем… разобраться с ними, это может стать концом истории. Концом всего, ради чего когда-либо велась борьба добра со злом. – Он резко встряхнулся, возвращаясь к практическим вопросам. – А все, что мы можем, – это действовать посредством дурацкого кролика.

– Я проследил его биографию, Роберт, – негромко возразил Альфред. – Думаю, он в состоянии сделать то, что нам надо – так или иначе. Он даст нам информацию изнутри или устроит там неплохой хаос – который к нам не приведет, – чтобы любое зло стало очевидным. Если оправдается худшее, у нас будет достаточно доказательств, чтобы мы и Китай – и даже непричастные силы в США – могли это искоренить.

Атаки подавления на территории великой державы – редкость, но прецеденты бывали.

Все трое ненадолго замолчали, и звуки дневного фестиваля понеслись вокруг Ваза. Столько лет он уже не был в Барселоне… Наконец Гюнберк нехотя кивнул.

– Я дам своему начальству рекомендацию продолжать. На той стороне стола призматическая Кейко замерцала и зазвенела. По образованию Мицури была социологом. Ее группы аналитиков серьезно занимались психологией и социальными институтами – в отличие от групп, работавших на Альфреда или Гюнберка. Она, возможно, могла бы найти вариант, который пропустили эти двое. Наконец она сказала:

– В американской разведке есть много приличных людей. Мне не нравится действовать за их спиной, однако ситуация экстраординарная. У меня есть полномочия действовать в рамках плана «Кролик», – она на секунду замолчала, – но с одной оговоркой. Гюнберк опасается, что наша ошибка – в использовании недостаточно компетентного агента. Альфред лучше изучил Кролика и считает, что он как раз на должном уровне. А что, если ошибаетесь вы оба?

Гюнберк глянул на нее, как громом пораженный.

– Черт! – воскликнул он.

Альфред догадался, что между ними прошел очень быстрый обмен сообщениями.

Призмы будто кивнули.

– Да. Что, если Кролик намного более компетентен, чем мы думаем? В этом маловероятном случае Кролик может перехватить нашу операцию или даже вступить в союз с нашим гипотетическим противником. Поэтому в случае продолжения операции нам необходимо иметь планы прекращения и отмены на каждом этапе деятельности Кролика. Если он станет серьезной угрозой, мы должны быть готовы обратиться к американцам. Согласны?

– Ja.

– Конечно.

* * *

Кейко и Гюнберк посидели еще несколько минут, но реальный стол в кафе на Сардиния в разгар фестиваля – неподходящее место для виртуальных туристов. Официант то и дело возвращался, интересуясь, не нужно ли чего-нибудь Альфреду. За аренду стола на троих было заплачено, но толпы реальных людей ждали свободных мест.

Поэтому его коллеги из Европы и Японии отбыли. Гюнберку еще надо было подтягивать много концов: аккуратно прикрыть исследования в ЦЗБ, тщательно выложить дезинформацию, скрывая положение вещей и от врага, и от хоббистов безопасности. А тем временем в Токио Кейко, быть может, не будет спать, раздумывая над ловушками Кролика.

Ваз пока остался, допивая вино. Забавно, как быстро сжалось пространство его стола, приняв семью туристов из Северной Африки. Альфред привык, что виртуальные артефакты меняются в мгновение ока, но умелый ресторатор умеет ничуть не хуже работать с реальным пространством, если это пахнет деньгами.

Из всех городов Европы Альфред больше всего любил Барселону. Кролик насчет этого города прав, но время ли сейчас быть обыкновенным туристом? Да, время. Считайте, что у него ежегодный отпуск.

Альфред встал, поклонился соседям по столу, оставил плату и чаевые. На улице толпа стала еще гуще, среди туристов танцевали люди на ходулях. Входа в Саграда-Фамилья не было видно, но рекламная вывеска объявляла о следующей экскурсии через девяносто минут.

Где же провести время? А! На горе Монтжуик.

Он свернул в переулок. Когда он вышел на той стороне, толпа поредела… и к нему подъехал туристский автомобильчик. Альфред сел в одиночную пассажирскую кабинку и отпустил мысли на волю. Крепость Монтжуик не была самой замечательной в Европе, но он ее давно не видел. Как и ее товарки, эта крепость была свидетельством ушедших времен, когда революции в технике разрушения разворачивались десятилетиями, и еще нельзя было совершить массовое убийство простым нажатием кнопки.

Автомобиль выехал из восьмиугольных городских кварталов бассейна Барселоны и устремился вверх, зацепившись за держак фуникулера, быстро ползущего по склону горы Монтжуик. Для этой автоматики не нужно было системы переключающихся дорог. Позади на много миль тянулся город. А впереди с гребня холма открывалось Средиземное море – синее, в дымке, мирное.

Альфред вышел, и автомобильчик развернулся на кругу, направляясь к тросовой дороге, которая поведет его следующего клиента в полет через гавань.

Альфред стоял именно на том месте, которое заказал себе в меню туриста, именно там, где пушки двадцатого столетия торчали из бойниц. Хотя эти орудия никогда не использовались, они были вполне настоящими. За отдельную плату можно было потрогать стволы и войти в бастион. А после заката здесь разыгрывали инсценировку битвы.

Ваз подошел к каменному барьеру и посмотрел вниз. Если заблокировать все фантазии для туристов, можно было бы увидеть грузовой порт почти в двухстах метрах внизу на расстоянии километра. Это было скопление контейнеров, грохочущих по рельсам во все стороны, – хаос. Если вызвать правительственные полномочия, можно было бы увидеть потоки грузов, даже сертификаты безопасности, гарантирующие – в результате проверки утвержденными физическими и криптографическими методами, – что ни один из этих десятиметровых ящиков не содержит атомную, бактериологическую или радиационную бомбу. Система была очень эффективная – та же, что действует для тяжелых грузов повсюду в цивилизованном мире. Она явилась результатом десятков лет страха, изменения отношения к неприкосновенности частной жизни и к свободе, к техническому прогрессу. Современные системы безопасности почти всегда эффективны. Уже пять лет как не погиб ни один большой город. С каждым годом рос цивилизованный мир, и возможности беззакония и нищеты ужимались. Многие полагали, что мир становится безопаснее.

Кейко, Гюнберк и – конечно же – Альфред знали, что этот оптимизм в основе своей неверен.

Альфред посмотрел на гавань, на башни за гаванью Их здесь не было в последний раз, когда он приезжал в Барселону. Цивилизованный мир был куда богаче, чем мечталось ему в юности. В восьмидесятых – девяностых годах правители современных государств сообразили, что успех определяется не наличием больших армий, не благоприятными налогами, не природными ресурсами и даже не передовой индустрией. В современном мире ключ к успеху – иметь наибольшую возможную популяцию образованных людей и предоставлять этим сотням миллионам творческих личностей разумную свободу.

Но эта утопия – бег с Черной Королевой, где надо мчаться изо всех сил, чтобы оставаться на месте. Гонка с вымиранием.

В двадцатом веке лишь у нескольких стран хватило бы силы уничтожить мир. Род человеческий выжил в основном благодаря чистой удаче. На исходе века уже виделось время, когда уничтожить цивилизацию смогли бы десятка полтора стран, но к тому времени великие державы малость набрались здравого смысла. Ни одно национальное государство не было настолько безумным, чтобы грохнуть весь мир, а с немногими варварскими «разбирались», и если надо, то методами, от которых потом земля в темноте светилась.

К десятым годам технология массового убийства стала доступной региональным и расовым экстремистским группам. Но случилась череда счастливых чудес – некоторые организовал сам Альфред, – и недовольным народам были доставлены строго по адресу легитимные бедствия.

Сейчас технология Большого Террора стала столь дешевой, что ею могли овладеть секты и небольшие уголовные банды. И здесь величайшим экспертом была Кейко Мицури. Ее работа была скрыта покрывалом легенд, внедрялась дезинформация, но Кейко спасла миллионы жизней.

А бег с Черной Королевой продолжался. При всей своей безобидности восхитительная творческая способность человечества продолжала порождать непредвиденные последствия. Примерно с десяток направлений исследований могли в конце концов дать разрушающее мир оружие в руки любому, кто встал сегодня не с той ноги.

Альфред вернулся к ближайшей пушке, взмахом руки заплатил за право потрогать, потом прислонился к теплому металлу, созерцая синюю средиземноморскую дымку и представляя себе времена попроще.

Бедный Гюнберк. Истину он понял с точностью до наоборот. Эффективная технология ТДМВ не была бы концом всему. В хороших руках эта технология будет единственным, что может разрешить парадокс современности, направить творческий потенциал человечества так, чтобы при этом не погиб мир. На самом деле это единственная надежда человечества выжить в двадцать первом веке. И в Сан-Диего я уже так близок к успеху!

Три года назад он протолкнул этот проект в биолаборатории. Настоящего прорыва удалось добиться где-то чуть больше года назад. Испытание на футбольном матче показало пригодность системы доставки. Еще год-другой – и будет разработан семантический контроль более высокого уровня. Тогда он сможет управлять всеми, кто рядом с ним. Что куда важнее, новый вирус можно будет распространить среди всего населения и организовать несколько повсеместно просматриваемых передач. Тогда власть будет у него в руках. Впервые в истории мир окажется под присмотром взрослого.

Таков был план, которому сейчас из-за чудовищной неудачи грозит провал. Но следует учесть хорошую сторону: Гюнберк с его проблемой пришел ко мне! Альфред затратил на поиски Кролика неимоверные усилия. Этот друг был явно неопытен, и еще – был именно таким эгоцентричным дураком, каким его счел Гюнберк. Успехи Кролика с трудом достигали того уровня, чтобы он был приемлемым. Управлять Кроликом они смогут. Я смогу. Изнутри лабораторий Альфред скормит Кролику именно ту дезинформацию, которая будет нужна. И ни Кролик, ни коллеги Альфреда в Индо-Европейском Альянсе знать не будут, что их одурачили. А потом Альфред без помех продолжит работу над тем, что может оказаться лучшим – и последним – шансом мира на выживание.

Он поднялся на орудийную башенку полюбоваться деталями. Туристическая комиссия Барселоны потратила на восстановление этих предметов приличные деньги. В потешной битве сегодня вечером, вплетенные в физическую реальность, они вполне произведут впечатление. Альфред глянул на свой мумбайский график – и позволил себе задержаться в Барселоне еще на несколько часов.

02

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Роберту Гу полагалось умереть, и он это знал. Хорошо знал. Он умирал уже очень давно, даже не помнил точно сколько. В нескончаемом настоящем он видел лишь размытые блики. Но это было не важно, потому что Лена приглушила свет настолько, что и смотреть было не на что. И звуки: он уже какое-то время носил эти штуки в ушах, но они были чертовски сложны, к тому же все время терялись или портились, и избавиться от них было благом. Из оставшихся звуков он различал неясное бормотание; иногда Лена его упрекала, толкая и тыча пальцами. Боже мой, она в сортир за ним ходила. А он единственное, чего хотел – это домой. Лена ему не позволяла такую простую вещь… если это на самом деле Лена. Кто бы это ни был – все равно неприятный тип.

Я же просто хочу домой…

И все-таки до конца он не умер. Свет теперь часто бывал поярче, хотя и размытый, как всегда. Вокруг – люди и голоса, высокие, он их еще по дому помнил. И говорили так, будто ожидали, что их поймут.

Раньше было лучше, когда были одни только блики и бормотание. А теперь все болело. Случались долгие поездки к доктору, а потом все болело еще сильнее. Какой-то тип еще, который говорил, что он – его сын, и еще говорил, что сейчас он дома. Иногда его выкатывали наружу – ощутить на лице солнечный свет и послушать птиц. Нет, это никак не мог быть дом – свой дом Роберт Гу помнил. Там снег на высоких горах, его видно с заднего двора у родителей. Бишоп, штат Калифорния, США. Вот там – да, а это совсем не то.

Но хоть тут и не дом, а сестренка его здесь была. Кара Гу раньше была здесь, когда все было темно и неразборчиво, но только она всегда держалась так, что ее не было видно. А сейчас по-другому. Сперва он узнал ее высокий звенящий голос, как те колокольчики, которые мать вешала на веранде, и их колебал ветер. Наконец, как-то в патио он сидел, ощущая солнце ярче и теплее, чем было уже давно. И даже размытые контуры стали резче и обрели цвет. И голос Кары его спрашивал все время «Роберт то» да «Роберт се», и потом…

– Роберт, ты не хочешь, я тебя повожу немного вокруг?

– Чего?

Язык неповоротливый, голос хриплый. Тут до него дошло, что со всем этим бормотанием и темнотой он, наверное, уже давно ничего не говорил. И что-то еще более странное – тоже дошло.

– Кто ты такая?

На миг наступило молчание, то ли вопрос дурацкий, то ли задавался уже сто раз.

– Роберт, я Мири. Я твоя вну… Он дернул рукой, насколько смог.

– Ближе подойди. Не вижу.

Пятно шевельнулось прямо перед ним, среди солнечного света. Нет, это не намек на присутствие чего-то у него за плечом, не воспоминание. Пятно превратилось в лицо, в нескольких дюймах перед глазами: прямые черные волосы, круглое личико – оно ему улыбалось, будто он самый классный парень в мире. Действительно она, сестренка.

Роберт протянул руку – и рука у нее тоже была теплой.

– Ой, Кара, как я рад тебя видеть!

Он был не дома, но, может быть, близко к тому. И на миг успокоился.

– Я… я тоже тебя рада видеть, Роберт. Хочешь, я тебя покатаю вокруг дома?

– Да, хорошо бы.

А дальше все пошло быстро. Кара что-то сделала, и кресло вроде бы повернулось. Снова стало темно и мрачно. Они были в доме, и она суетилась, как всегда – на этот раз искала ему шляпу. Но все равно дразнилась, как когда спрашивала, не надо ли ему в туалет. Роберт ощущал, что где-то здесь – тот самый тип, что назвался его сыном, и на все это смотрит.

А потом они выехали – из входной двери, что ли? – и наружу. Кара шла рядом с креслом, пока они двигались по пустой улице, обсаженной высокими тонкими деревьями… пальмами, вот как они называются. Это не Бишоп. Но ведь она – Кара Гу, хотя очень, очень хорошо себя ведет. Маленькая Кара хорошая была девочка, но быть хорошей она умела недолго, а потом придумывала какую-нибудь совершенно дьявольскую каверзу, и он гонялся за ней по всему дому. Роберт улыбнулся про себя и подумал, сколько на этот раз продержится ангельское состояние. Может, она думает, что он болен. Он попытался повернуться в кресле – безуспешно. Да, может, он действительно болен.

– Вот смотри, мы живем на Онор-Корт. А вот там – дом Смитсонов. Они месяц назад переехали с Гуама. Боб думает, что они выращивают пять… ой, про это я говорить не должна. А здесь живет бойфренд командира базы, в доме на углу. Я спорить могу, что они еще в этом году поженятся. А это ребята из школы, с которыми я сейчас говорить не хочу.

Кресло Роберта резко повернулось и поехало в боковой переулок.

– Эй!

Роберт снова безуспешно попытался повернуться. Может, эти ребята – его друзья! Все-таки Кара сыграла над ним шутку. Он сгорбился. Пахло медом. Над головой нависали кусты. Дома превратились в зеленовато-серые пятна.

– Экскурсия! – буркнул он. – Ни хрена не могу разглядеть. Кресло резко замедлило ход.

– Правда? – Эта мерзавка разве что не фыркнула. – Ты не волнуйся, Роберт! Есть отличные приборы, которые поправят тебе глаза.

Черт бы тебя побрал!

– Пара очков отлично мне их поправит, Кара. Может, она их спрятала?

Что-то было такое в дневном свете, в сухом ветре на улицах… как бы эти улицы ни назывались. И он задумался, с чего это он сидит привязанный к инвалидному креслу.

Они прошли еще пару кварталов, и Кара все время квохтала над ним, как наседка.

– Роберт, тебе не жарко? Может быть, убрать одеяло? Роберт, тебе солнце голову напечет. Давай я тебе поправлю шапочку.

Потом на какое-то время дома кончились. Кажется, кресло выехало на край длинного склона. Кара говорила, что они смотрят на горы – но Роберт видел только размытую линию коричневого и вылинявшего охряного. Ничего похожего на горы, держащие на плечах небо над Бишопом, штат Калифорния, США.

А потом они снова оказались в помещении – в доме, откуда выехали. И кругом стало темно и мрачно, как всегда – огни в комнате глотала темнота. И веселого голоса Кары уже не слышно – она сказала, что пошла в школу. А Роберту в школу не надо, да. Этот тип его кормит – все еще твердит, что он сын Роберта. А сам такой здоровенный. Потом снова унизительная процедура в уборной – скорее допрос в полиции, чем поход к унитазу.

Наконец-то Роберт остался один, в темноте. У этих людей даже телевизора нету. Только тишина, да еще тусклый и далекий электрический свет.

Мне бы надо хотеть спать.

У него было смутное воспоминание о ночах, уходящих в годы, о легкой дреме сразу после ужина. А потом – пробуждение, когда идешь через незнакомые комнаты и ищешь свой дом. И ссоры с Леной. А сегодня… сегодня не так. Он все еще не спит. Сегодня он думает о вещах, которые только что случились. Может быть, потому, что он уже на пути домой. Кара. Значит, она не нашла дом его родителей на Кромби-стрит, и спальню, где окно выходило на старую сосну с хижиной, которую он сам построил в ветвях. Но Кара тоже была частью дома, и она здесь.