– О женщинах? – разочарованно спросил Птах.

– Ну да. Об Авроре, к примеру. О домработнице.

– Хотите разговаривать о домработнице? Ну что ж... Не замужем, не состояла, не привлекалась. Последнее место работы – администратор московского фитнес-клуба.

– Она ненормальная, – уверенно заявил Платон. – Зачем администратору фитнес-клуба идти ко мне в домработницы?

– Вопрос понял, – по-деловому отреагировал Птах. – Выясним. Хотите, я с ней поговорю? Прямо сейчас.

– Сейчас не выйдет. Она пьяная, лежит в кухне на полу, пристегнутая к батарее наручниками.

– Фу! – укоризненно заметил Птах.

– Да, я такой! – Платон встал.

Они прошли в кухню. Авроры не было ни на полу, ни под столом, ни на диване. Поблескивая, висели на трубе у батареи застегнутые наручники.

Решив хоть как-то употребить присутствие Птаха себе на пользу, Платон решил выяснить, какие неприятности грозят его племянникам в связи с несанкционированным захоронением Богуслава.

– Да хрен с вами, Омоловы, – отмахнулся Птах, брезгливо скривив сочный рот. – Вы не обо мне беспокойтесь. О братве пусть племянники подумают. Братва не поймет – никого не пригласили на такое торжественное мероприятие.

– Я еще хотел сказать... Пропавшая личинка богомола...

– Знаю, – кивнул Птах. – Сперли вещественное доказательство.

– Это не я.

– Знаю. И с большим интересом прослежу, что из этого получится. – Птах решительно направился к выходу.

– А что из этого должно получиться? – догнал его Платон. – Хотите привлечь племянников к ответственности?

Задрав голову, Коля Птах весело посмотрел в лицо Платону:

– Зря вы тогда в моем кабинете не просмотрели материал по богомолам более внимательно. Зря. Передайте вашему садовнику, что через три-четыре месяца детки вырастут и войдут в стадию половой зрелости. При условии, конечно, правильного и обильного питания, – уточнил он, ткнув в живот Платону пальцем. – Самки, кстати, могут вырастать до семи сантиметров в длину! Самцы поменьше.

– И что? – не понял Платон. – Эти насекомые все равно долго не живут. Если я правильно запомнил, к зиме умирают. Месяца через три-четыре.

– Платон Матвеевич! – воскликнул Птах, в странном азарте блестя глазами. – Эти три месяца они плодятся! Вы у нас кто? Бухгалтер? Ну так посчитайте! В оотеке может быть до трехсот яиц. Это триста маленьких богомольчиков. А самка склеивает не одну оотеку. Выходит в среднем по тысяче потомков. От одной самки! А сколько у вас самок вывелось в оранжерее, знаете? Хоть кто-нибудь знает?

– Ерунда все это, – пробормотал пораженный Платон. Его воображение напрочь отказывалось равномерно расселить в оранжерее тысячу насекомых, по семь сантиметров каждое.

Они услышали шум в коридоре и вышли. Федор тащил из ванной мокрую Аврору, кое-как обернутую махровой простыней.

– Что опять?! – простонал Платон.

– Ничего, Тони, – племянник изображал бодрую улыбку, пока Аврора пинала его ступней в лодыжку. – Жрать охота. Решил напомнить кошелке о ее обязанностях. Представь, она валяется в твоем жакузи, кофе хлебает и курит ментол. Вот, попросил вежливо приготовить нам завтрак, а она сопротивляется.

– А действительно, почему бы нам всем не позавтракать? – потер ладошки Птах. – Вы, Федор Богуславович, отпустите дамочку, она оденется и сразу же приготовит омлет, так ведь?

Нервно подергиваясь, Аврора сердито простучала босыми пятками в кухню.

Через полчаса все собрались там за столом. Платон с изумлением разглядывал огромный омлет на сковороде. Восхищенно крякнув, Птах встал и бесцеремонно залез в холодильник.

– Чего рыскаете? – любезно поинтересовалась Аврора.

– Спасибо, уже нашел! – Птах открыл пакетик с тертым сыром и посыпал омлет.

– А я люблю с оливками, – намекнула Илиса.

Теперь Платон встал, достал банку оливок и выложил их на омлет. – Не возражаете? – он показал баночку с маринованными улитками.

Никто не возражал. И между оливками на тертом сыре удобно расположились скользкие тушки улиток.

– А я когда был маленький... – мечтательно заметил Веня, – почему-то ел омлет со сладким.

Аврора резко дернулась, вставая из-за стола. С грохотом упала табуретка. Женщина, спеша, как на пожар, подняла сиденье дивана, достала литровую банку. И только когда открытая крышка звякнула, упав на стол, когда ложкой были выужены на блюдо ягоды, все поняли, что в банке был вишневый компот. Аврора не успокоилась, пока не достала все вишни, потрясла их в небольшом дуршлаге, чтобы стекли, и быстро рассыпала по омлету, который теперь больше напоминал странно украшенный торт.

– Так, Венечка? – спросила она, облизывая руку, с которой капал красный сок. – Чего уставились? – она резко сменила тон, осмотрев остолбеневших присутствующих. – Каждый добавляет, чего любит!

– Ну, если каждый... – Федор встал и полез в холодильник.

Через три минуты вся лепота на омлете была засыпана рубленой розовой ветчиной.

– Ох, граждане!.. – только и смог восторженно вымолвить Птах.

Концентрированный компот разлили по бокалам. Федор добавил в свой водки. Платон – холодной минералки, Веня и Илиса – шампанского, Птах – кубинского рома, а Аврора выпила, не разбавляя.

– С косточками было бы вкусней, – заметила она, вставая, чтобы убрать со стола.

Женщина подошла к раковине, сначала сполоснула банку, потом капнула на губку немного моющего средства и засунула ее в банку, тщательно натирая стекло изнутри.

Не в силах отвести глаз от ее руки, Платон вдруг отметил, как легко, без напряжения кисть Авроры вошла в отверстие, и от этого ему почему-то стало муторно и страшно. Наручники... Все еще висят на трубе. Естественно, с такой узкой кистью Аврора стащила браслет. Смутное воспоминание, забытое ощущение – когда-то он уже восторгался узкой рукой, легко, без напряжения проникавшей в горлышки банок, ему знаком этот изгиб у косточки, этот изогнутый мизинец!

Раздался звонкий хлопок.

– Тони! – крикнул Вениамин.

Платон с удивлением разглядывает свою ладонь, залитую компотом, слегка разбавленным кровью, и кучку стекла на столе. Он раздавил бокал и не заметил этого.

– Давай поцелую, и все пройдет!

Как во сне он видит, что Илиса тянет к себе его ладонь, Платон сопротивляется и еле сдерживается, чтобы не закричать – Аврора сполоснула банку, заметила какое-то пятнышко и опять засунула в нее руку, царапая ногтем стекло изнутри. Эти пальцы за стеклом царапают его мозг с назойливым тонким звуком, от которого сводит зубы.

Вскочив, он уходит в ванную, тяжело дышит там над раковиной, отслеживая струйку воды.

– Кто-нибудь есть еще в моем доме? – свирепо сверкая глазами, поинтересовался он, выйдя в коридор с обмотанной полотенцем рукой.

Все молчали.

– Так, да? Я уезжаю на дачу! – заявил Платон. – А вы тут живите сами.

– Подвезти, Платон Матвеевич? – подсуетился Птах.

Подъезжая к Репино, Платон с упоением вдохнул запах гниющих водорослей и хвои.

– Я вас здесь высажу, если не возражаете, – притормозил Птах. – Минут десять придется прогуляться пешком.

– Не зайдете? – удивился Платон. Рвение Птаха ехать в такую даль и не пошарить в его доме показалось бессмысленным.

– Нет, спасибо. У меня аллергия на розы. Садовник ваш, опять же, натура сложная и для меня почти непостижимая.

– Знаете Гимнаста?

Птах задумался. Платон уже собрался выйти из машины, не дождавшись ответа, когда Птах тронул его за руку.

– Гимнаст был моим человеком в доме Богуслава. В вашем с братом доме в Москве, – поправился он.

– Как это? – опешил Платон, уже осознав, что означают слова «моим человеком», но заставить себя поверить в это не мог. – То есть... – пробормотал он.

– То есть стукачом. – А когда он... когда он ушел от Богуслава и стал жить со мной?

– А когда он стал жить с вами, он перестал быть моим стукачом. Он стал стукачом братвы.

– Какой еще братвы? – не веря, покачал головой Платон.

– Можно сказать по-другому. Хорошо организованной команды под бывшим руководством бывшего спортсмена Омолова... и так далее. Регалии своего брата вы сами знаете. В перестройку он сменил друзей и соратников. Большие деньги – большие люди, так ведь?

– Нет, – твердо сказал Платон. – Не верю.

Птах посмотрел насмешливо.

– Фотографии, на которых вы занимаетесь сексом с несовершеннолетней. Их Гимнаст сделал.

– Зачем это ему?.. – опешил Платон.

– Во-первых, конкретный компромат на вас, а во-вторых, он был неравнодушен к девочке Алевтине.

– Этот урод!.. – начал было возмущенно Платон и осекся, увидев свое потное красное лицо в зеркальце. Уговаривая себя успокоиться, чтобы получить хоть какую-нибудь полезную информацию, Платон шарил глазами по соснам у воды и жадно вдыхал запах их коры, нагретой солнцем.

– Вы сказали, что после ухода от Богуслава он больше на вас не работал. Я-то зачем ему понадобился? Что с меня взять?

– Ох, Платон Матвеевич, – сладко жмурясь, как кот, удачно избавивший от сливок молочник, Птах лукаво погрозил ему пальцем. – Вам это лучше знать! Может, все-таки черканете мне в блокнотик?

– Он это делал по просьбе брата? Нет, не может быть, – сам себе ответил Платон. – Богуслав проклинал Иуду Гимнаста, имя его не мог слышать без проклятий.

– Вот вы и пораскиньте мозгами, – Птах покрутил пальцем у виска, – зачем братве нужна была информация о вас. Деловой человек всегда собирает сведения о своих подельниках. Мне пора.

Платон шел к дому в полной растерянности. На звонок у ворот долго никто не отвечал, Платон уже направился к дому сторожа, но тут вдруг Гимнаст образовался с той стороны кованой решетки, как привидение. С иссиня-бледным лицом, пошатываясь, он смотрел на Платона, тяжело дыша.

– Что ты тут? – отшатнулся Платон. – Пьешь?

– Ни боже мой, – заверил Гимнаст, отпирая калитку сбоку от ворот. – Я, как всегда, – на грядках... А с утра ос дымом окуривал. Развелось их, слава богу, немерено.

В руке Гимнаст держал испачканные землей грабли.

– Что значит – слава богу?

– Сам посмотри, – Гимнаст поманил его к сарайчику с инвентарем.

Платон шел по гравийной дорожке, жадно оглядывая деревья и клумбы. В сарае на земляном полу лежали большие осиные гнезда. Четыре штуки.

– Зачем они тебе? – удивился Платон, склонившись и брезгливо разглядывая ячейки с жирными личинками.

– Так ведь сколько корму вкусного деткам! – восхитился Гимнаст. – Они же тлю всю поели, я принес им муравейник в ведре – все яйца выели. Они очень голодные, Платоша.

Платон понял, что Гимнаст говорит о маленьких богомолах, и вздрогнул.

– Веди!

В оранжерее, куда он входил, озираясь и стараясь ни к чему не прикасаться, было душно, влажно и так душисто, что Платон на секунду забыл обо всем, закрыв глаза и жадно вдыхая аромат роз.

– Попрятались, – нежно заметил Гимнаст. – Не поверишь – они меня уже узнают! Вот, смотри. Фью-у-у, – тихонько посвистел он и кивнул на куст желтой «Баккара».

Платон заметил слабое шевеление листьев, не более.

– Двое сидят прямо перед тобой, на полке!

Платон отшатнулся от деревянной полки. Осмотрел ее, сантиметр за сантиметром, но никого не обнаружил.

– Вот же она, красавица, – протянув руку, Гимнаст снял что-то, по цвету – совершенно в тон мореному дереву полки, и протянул Платону. – Возьми. Живая душа все-таки.

Платон рассмотрел на указательном пальце Гимнаста небольшое насекомое, которое на его глазах стало менять окраску на бледно-телесную. С треугольной головой, оно шевелило небольшими, едва развитыми крылышками и смотрело бесстрастными глазами насекомого, сложив перед собой передние лапы, как в мольбе.

– Не возьму, – покачал головой Платон. – Это самка?

– Не знаю, – улыбался Гимнаст с безмятежностью слабоумного. – Вот подрастут, тогда и определим.

– Как определим?

– А вот как они начнут жрать самцов при спаривании! – радостно объяснил Гимнаст. – Идите ко мне, маленькие, идите, я вам принес вкусненькое...

Маленькие богомолы выползали с потусторонним, ни на что не похожим шорохом. Осиное гнездо через минуту целиком скрылось под их сереющими на глазах телами. Платон наклонился, разглядывая шуршащую массу, и понял, что насекомые не меняют окраску. Они сами по себе – бесцветные, почти прозрачные, с кое-где проступающей слабой зеленью.

– «Мантис религиоза», – прошептал Платон, выпрямляясь, и вспомнил, что «мантис» – это по-гречески «пророк», «предсказатель».

Заметив слабое движение у лица, Платон покосился на серебристую лиану, привезенную из Малайзии. Протянул мизинец и хотел потрогать маленького богомола на толстом стволе, застывшего на уровне глаз. Богомол на его движение чуть шевельнул передними ногами, расправляя их, как лезвия в перочинных ножах.