- Господа коллеги! - сказал я в микрофон и звякнул хрусталем о бутылку. С приходом к власти всенародно избранного нового президента ворота русской тюрьмы снова широко распахнулись для нашей словесности - заходите, дорогие коллеги, гостями будете!..

Нет, не Большой театр, куда ему - там всего лишь детский сад, кружок по фото...

Удивительное дело, никогда у меня такого не было: по рельсам, по рельсам семафоры зеленые! Сами собой легко преодолевались все трудности и возникавшие осложнения - мне шел и шел фарт!

Наконец наступил день отъезда. Верней, его ночь. Или, чтоб совсем точно, полночь. Я стоял на перроне Ленинградского вокзала. Мои коллеги прибывали группами: московские, питерские, евро-азиаты, американцы и эти. Все были в приподнятом настроении и более того - в последний день крепко расслабились. Конгресс прошел достойно, мы отстояли свою правду, хотя были, были доброжелатели, азартно ждавшие именно нашего позора. В шестидесятые годы это называлось "жаждой Иуды": человек, не решившийся совершить поступок, требовавший, скажем, мужества, а последствия, как мы помним, бывали крутыми, ждал, что решившийся на этот поступок непременно скиснет, отступит, расколется - и тогда все станет на свои места - внутренний комфорт вернется, а сломавшегося можно и пожалеть...

Итак, полночь, Ленинградский вокзал... Нет, здесь требуется еще одна подробность, пояснение, а то весь сложный механизм интриги будет не совсем понятным. В действие вступает дама с оленьими глазами, хозяйка особнячка на Малой Дмитровке. Странное было у нее имя - Тина.

Дело в том, и на самом деле я сразу об этом подумал, что вымечтанный мной "СВ" был, конечно, ловушкой. Ну как мы туда войдем, в этот роскошный вагон, где для нас - героев конгресса, забронированы пять купе? Самые-самые из наших иностранных гостей и я с... Ее же несомненно будут провожать! Вот в чем была проблема, и на первый взгляд она казалась непреодолимой.

Впрочем, я тут же предложил ей вариант: я покупаю третий билет, но в купе ты затеряешься среди множества пассажиров, а когда поезд тронется, перейдешь в "СВ". Очень просто. А если двери будут закрыты? - спросила она. Какие двери? Ну, между вагонами? Они не могут быть закрыты, сказал я, там ресторан и люди ходят туда-сюда, не говоря о том, что мало ли что может произойти, двери всегда должны быть открыты, хотя бы для безопасности. А ты давно ездил в поезде? - спросила она. Последний раз пятнадцать лет назад. Вот видишь, сказала она, а я и того больше, когда-то в детстве, сейчас могут быть совсем другие порядки. В том поезде, в котором я ехал пятнадцать лет назад, сказал я, двери были закрыты не только между вагонами, но и на двери "купе" два замка один висячий, а другой английский, и их открывали два солдата, обязательно в присутствии начальника конвоя. Но то был не "СВ", а "столыпин", и не "стрела", а... Ты все-таки узнай и проверь, сказала она. Каким образом? Пойдешь на вокзал и спросишь проводников, а то мало ли что, что ж, я целую ночь... Хорошо, пообещал я, хотя это была полная глупость, не говоря о том, что вместо третьего билета можно было бы купить десять бутылок "лимонной". Это я сразу подсчитал.

Вот тут мне и вспомнилась дама с оленьими глазами - Тина.

Мы разговаривали втроем. Ты давно была в Питере? - спросил я Тину. Ой, давно, сказала она, и это моя мечта. О чем базар, сказал я, мы заказываем тебе третий билет - в купе, ты берешь на себя семьдесят иностранцев, по-ихнему ты можешь, но сначала мы садимся с тобой в "СВ" - понимаешь? А на твое место... Поезд тронется, и вы поменяетесь. За полчаса с иностранцами ничего не стрясется - справишься?.. - спросил я мою барышню. Во-первых, я не могу по-ихнему, сказала она, а во-вторых, что я буду делать, если между вагонами двери закрыты? Я узнавал, соврал я, двери всегда открыты, в крайнем случае, в Бологом поезд наверняка остановится и вы перейдете. А это где - Бологое? спросила она. На полдороге. То есть полночи вы будете там вдвоем, а я среди семидесяти иностранцев? - глаза у нее стали не такими, как обычно, совсем другие были глаза. Разберемся, сказал я, но это хороший вариант, лучше пока нету.

Я отправился в Пен, к Клаве. На сей раз она встретила меня благожелательно и тут же бросила телефонную трубку.

Ну, что у тебя - рассказывай? - и глаза загорелись. Рутина, говорю, как и бывает в моей медовой ситуации, то одно, то другое. Но я пришел по делу: мне нужен третий билет. Ты с ума сошел? - спросила Клава. Может быть, сказал я, но иначе невозможно, все рухнет. Я пока не могу тебе всего объяснить - поверь и все. Давай договоримся: я беру на себя ответственность за самых-самых, которые в "СВ", их я обустрою, на другие вагоны, где семьдесят второстепенных, меня просто не хватит, тем более у меня ситуация, ты в курсе. За них будет отвечать Тина - для нее и третий билет в купе. А это еще кто такая? - спросила Клава. Наша благодетельница, сказал я, это она устроила выставку и презентацию, перешибла Большой. А она справится с ними? - спросила Клава. Для нее это вообще семечки, сказал я, во-первых, она может по-ихнему, а во-вторых, она профи - понимаешь? Когда-то служила затейницей. Все будет в лучшем виде. Ручаюсь. Ну ты даешь... - задумчиво сказала Клава и загрустила.

3

Поезд мягко тронулся, я даже не сообразил, что мы уже едем.

- Что с тобой? - спросила она.

Я открыл глаза. Она сидела напротив, на диване, поджав под себя ноги, курила.

- Неужто получилось? - спросил я. - А что теперь?

Она засмеялась.

- Ура!.. - прошептал я.

- Мы же вдвоем, - смеялась она, - зачем шепчешь? Ни-ко-го...

- Не верю, слишком просто, - я говорил вполголоса. - Так не бывает...

Дверь двинулась, вошел проводник. Молодой и полуинтеллигентный.

- Ваш завтрак, - он положил на стол два пакета.

- А ужин? - спросил я.

- Спать пора, - он посмотрел мне в глаза, моргнул и вышел.

Дверь щелкнула.

Я глядел в ее зеркальную поверхность: под фонарями мелькали, метались, появлялись и исчезали знакомые, малознакомые и совсем чужие лица, мои коллеги прибывали и прибывали, заполняя перрон, у табло громоздилась гора заграничных чемоданов... Потом я увидел Клаву: зажав в высоко поднятой руке коллективный билет, она отбивалась от Тины, пытавшейся у нее этот билет забрать... Внезапно прямо передо мной возникла моя барышня, я шагнул было к ней, но увидел рядом ковбоя с сумкой, он осматривался с брезгливым любопытством, поставил сумку и буркнул: "Я, вроде, лишний на этом празднике жизни...". Что-то еще сказал, я не расслышал. Потом он повернулся и исчез в темноте.

Я смотрел ему вслед с уважением и безо всякого сочувствия.

"Тина, - сказал я, пробившись сквозь толпу, - диспозиция меняется: ты ведешь всех в купе, а мы..." "Учти, - крикнула мне Клава, - ты отвечаешь за всех, понял - за всех! А кроме "СВ" еще три купированных, ты всех должен..."

Дальше я не слышал, мне было совершенно не интересно, что и кому я должен...

Она разворачивала пакеты.

- Ой, гляди...

На столе появилась колбаса, сыр, булочки, печенье...

- Я тоже типа, как бы, не фраер, - сказал я.

Пятнадцать лет назад перед этапом мне выдали на Пресне три буханки черного - из расчета полбуханки на день - и вонючий целлофан с хамсой. Но на гражданке, как я помнил, стоило поезду двинуться, все начинали стучать в лбы вареными яйцами, разворачивали жареных куриц... Десяток яиц я сварил, а курицу заменил банкой красной икры. Помидоры и огурцы из ее сумки завалили наш столик. Было очень красиво. Я вытащил бутылку.

- А как же Тина? - спросила моя барышня.

- Я дал ей полчаса на всё про всё, - сказал я, - она их раскидает и...

Мы смотрели друг на друга.

- Полчаса, полчаса, - промурлыкала она, - это мало или много?

- Мало, если впереди четыре ночи и три дня, и много, если...

- У тебя плохо с арифметикой, - сказала она, - это в любом случае мало.

Рюмок не было, мы выпили по стакану и закусили огурчиком. Яйца есть я не мог, а икру было жалко: стол накрыт - мы ждали гостя!

О чем мы говорили?.. Нет, опять не вспомнить. Но закусывали только огурцами.

- Второй час, - сказала она. - Может, двери все-таки закрыты, ты же соврал, что узнавал у проводников?.. Или она не знает номер нашего вагона. Или...

- Она очень деликатная, - сказал я, - но если ты хочешь, я ее притащу...

В какой-то момент я подумал, что в суматохе мы сели не в тот поезд: я проходил вагон за вагоном, в пустых коридорах гулял ветерок, двери плотно задвинуты - где же толпа, только что буйствовавшая на перроне?

В пустом ресторане, наклонившись друг к другу лбами, сидели два мужика. Когда я проходил мимо, один поднял голову и спросил:

- Вы случайно время не знаете?

- Знаю, - сказал я, - полвторого.

- Вот видишь, - сказал он, упершись лбом в своего собеседника, - за час мы уговорили одну бутылку. Осталось семь часов. Сколько мы их уговорим?..

Ответа я не расслышал, открывая дверь в тамбур, легко умножил оставшиеся часы на бутылки. Следующий вагон был так же пуст, я прошел еще один такой же, но тут дверь из тамбура заклинило - открыть ее мне не удавалось: "Все-таки заперли..." - успел подумать я, нажал посильнее, кто-то взвизгнул, и я вломился...

Здесь стояла толпа - как два часа назад на перроне, громоздились заграничные чемоданы, слышалась разноязычная речь... "Спокойно, спокойно!.. услышал я Тину. - Прошу всех замолчать и слушать меня, только меня..." Дальше она залепила что-то по-английски...

Я протиснулся в вагон, Тина меня увидела.

- Все дело в коллективном билете, - быстро говорила она, глаза сверкали, и я понял, что, назначив ее руководителем делегации, сделал правильный выбор, если бы у каждого был свой билет, все было бы нормально, а тут все набились в один вагон, у одного корейца уже увели чемодан, они вшестером - корейцы забрались в одно купе, я не могу их растащить... Я говорила Клаве, она меня не слушала...

- Я имел ее маму... - услышал я.

На поставленном торчком чемодане сидел знаменитый бородатый питерский писатель, он был совершенно пьян и, видимо, пытался осмыслить ситуацию.

- Я имел ее бабушку... - продолжал он безо всякого выражения.

- У него сексуальные фантазии, - шепнула Тина, - он не может слышать имя Клавы...

Через толпу протиснулся начальник поезда - в форме он походил на генерала.

- Граждане, господа... - вразумляюще говорил он, - у нас еще два пустых вагона, прошу не волноваться, мы всех вас сейчас...

- Уходи, - шепнула Тина, - еще полчаса, и я их раскидаю...

- Водка стынет, закуска...

- Полчаса, - шептала Тина, - и я у вас...

Когда я проходил рестораном, мужики продолжали тему:

- Через год, - услышал я, - пойдет скоростной - два часа - и ты в Питере. Сколько мы успеем усидеть за два часа?

- Какой ты быстрый... - сказал второй.

Я открыл дверь в вымечтанное нами купе. Она курила и глядела в темное окно.

- Давай еще по стакану, - сказал я, - у нас снова полчаса.

Мы выпили и закусили огурцами.

Ситуация была дикая, во всяком случае, странная. Время уходило...

- Уже четвертый час, - сказала она вдруг, - там могло что-то случиться. Вообще, с нашей стороны свинство, мы ее втравили, а она тут и вовсе ни при чем. Тоже мне - друзья. А если ее там...

- Хорошо, - сказал я, - я их сейчас всех...

Что с ними делать, я, разумеется, не знал.

Пустые вагоны, пустой ресторан, те же мужики...

- А если колесо отвалится? - сказал один, когда я подошел к их столику.

- Какое колесо? - спросил второй: кто из них кто, я уже не понимал.

- Сколько, по-твоему, колес в каждом вагоне?

- Четыре. Два и два.

- Это у телеги четыре, и у лошади - ноги'

Пробегая следующие пустые вагоны, я пытался сосчитать: на шестнадцать умножить не получалось... В третьем вагоне я удачно умножил на десять и остановился: "Но ведь это тот самый!..". Конечно, я хорошо помнил, что третий вагон после ресторана был набит битком, я еще не мог сразу открыть дверь из тамбура...

Вагон был пуст, двери плотно задвинуты, гулял ветерок...

Тина тогда стояла у первого купе, и у меня было ощущение, что она именно там угнездилась... Нет, она сказала, что туда влезли пятеро... Нет, шестеро корейцев... Господи, неожиданно и странно подумал я, а если они ее... съели? Я помнил - конечно, помнил! Я работал на Сахалине в газете пятьдесят лет назад, там было много корейцев, они ели... собак. Я хорошо помнил, как у моего приятеля сожрали пуделька. Собака, разумеется, не человек, но мало ли что и как могло измениться за полвека?.. Что-то у меня с головой, водка, беготня по вагонам - при чем тут собаки? Здесь наши коллеги, замечательные писатели, правозащитники, интеллектуалы...

Я постучал еще раз. Ответом - мертвая тишина. Я перешел ко второму купе, потом к третьему...

Выглянул проводник.

- Вам чего?

- Я писатель, - сказал я, - руковожу всей делегацией, где тут у вас...

Он плюнул, махнул рукой и скрылся в своем купе.

Положение было безвыходное - что делать? Скорей, по инерции я стукнул снова, посильней...

Внезапно дверь щелкнула, двинулась, и на пороге возникла - Тина. Она была завернута в простыню, один ее конец держала зубами, другим пыталась запахнуться. Под простыней явно ничего не было.

- Живая? - спросил я.

- Не знаю, - шепотом сказала она, - может, и живая. Но я не могу уйти, здесь французы...

- Слава Богу, - сказал я, - они европейцы и живут в культуре.

- Да?.. - удивилась Тина. - Может быть. Но они сказали, что если я уйду, они мне не откроют. Они никому не откроют, смертельно напуганы, у кого-то что-то еще уволокли.

- Пошли к нам, - сказал я, правда, не очень уверенно, - как-нибудь перекантуемся.

- У меня нет сил, - сказала Тина. - Мы только что растащили их по вагонам, я валюсь с ног, давайте до завтра? Не сердись...

Край простыни она отпустила. Я угадал.

В пустом ресторане дискуссия набирала силу.

- Ты знаешь, что такое вибрация?.. - настаивал один.

Я никак не мог сосчитать, сколько они должны были уже выпить - четыре часа!

- Какая виб...рация? При чем тут...

- А при том, что при такой сумасшедшей скорости - как самолет! - вибрация становится критической - понимаешь? И хотя бы одно колесо из этих, пусть двухсот пятидесяти... Ну не довернули гайку, ну выпил пивка или еще чего? Ты можешь представить, сколько болтов и гаек в колесах во всем составе из двадцати пяти вагонов? Попробуй сосчитать, если в каждом колесе...