Впрочем, у меня не было лучшей подруги.

У меня была только Шерил. Почти сестра.

И Игорь. Почти муж.

И Джонатан. Почти любовник.

У меня все было «почти»…

У меня все было в прошедшем времени.

Я попыталась спрягать глаголы по временам:

Есть ли у меня Игорь?

И будет ли Шерил?

И вовсе без времени: кто он мне, Джонатан? Мой друг, тайно влюбленный в меня?

Или мой убийца?

* * *

Лучше не спрягать.

* * *

— Я сначала подумала, что это ты оставил конфеты.

Я решила вести себя, как ни в чем не бывало, хотя напряжение не покидало меня.

Джонатан сидел рядом со мной на диванчике в курительной комнате.

— Это было логично, — ответил он суховато.

— Да, логично. К тому же я обратила внимание, что ты очень хорошо разбираешься в прослушивающих устройствах…

Я надеялась спровоцировать Джонатана на объяснения. Но он молчал.

Это весьма странное ощущение — подозревать человека, который сидит рядом с тобой, в покушении на убийство, причем на твое собственное убийство. Странное до невозможности, до ирреальности, до тягостного сна, из которого никак не вынырнуть. Но страшно — не было. Уж не знаю, почему. Явно не от моей повышенной храбрости. Скорее, от усталости…

— Откуда у тебя такие знания? — решительно надавила я.

Джонатан посмотрел на меня внимательно и как-то оценивающе.

— Я полагаю, — заговорил он медленно, — что действительно, необходимо объясниться… То, что я тебе скажу сейчас, должно остаться тайной. Ты можешь обещать мне это?

— Да, — я постаралась придать своему голосу вескость.

Я действительно — могила, особенно когда я знаю, что сказанное мне — тайна. Не зная, могу и болтнуть, не подумав; но если знаю — никогда. Тем не менее, глядя на мои светлые кудряшки и на мои синие глаза, на мою симпатичную девическую мордашку, мужчины думают обычно: куколка и дурочка. Впрочем, женщины тоже так думают. Мне-то все равно, их дело, что они думают обо мне, но вот потом, когда им неожиданно приходится столкнуться с моим «умом и сообразительностью», они начинают подозревать, что я притворялась, строила из себя дурочку, что я лицемерка и стерва… Но это тоже их проблемы. Разве я просила, чтобы меня держали за куклу Барби?

— Мой… — заговорил Джонатан, понизив голос. — Один из моих родственников — офицер английской спецслужбы. Я не имею права сказать тебе, какой именно…

— MI5? — спросила я невинно. От кого-то я уже слышала это название.

— Тише ты! — прикрикнул на меня Джонатан и улыбнулся. — А ты, случаем, не из КГБ?

— Я еще не решила. Может быть, чтобы сравнять наши позиции…

— Но я не состою на этой службе.

— А если бы состоял — сказал бы?

— Нет. — Джонатан снова улыбнулся. — Но я говорю тебе правду. Это мой близкий родственник… Соответственно, у меня была не одна возможность получить разнообразные знания, не доступные обычным людям. К тому же, он хотел, чтобы я пошел по его стопам и обучал меня…

— А ты?

— Я ведь уже сказал, что нет.

— Тебе не нравится подобная деятельность?

— Она совершенно необходима и неизбежна в любом государстве. Но я не чувствую в себе к ней склонности. Скажем, она меня интересует как область знаний, но не как сфера моего участия.

Пожалуй, я могла бы ему поверить… Но моя настороженность не прошла до конца.

— Однако, голова твоя варит совсем неплохо — должно быть, ты унаследовал от своего родственника способность быстро соображать и реагировать… Как ты тогда на ходу придумал всю эту комбинацию перед закрытыми дверьми Шерил! Не каждый нашелся бы.

— Мне лестно услышать столь высокую оценку моих скромных возможностей. Ты меня все-таки подозреваешь в намерении тебя отравить?

Я растерялась от прямого вопроса. Неужели это так заметно? Я-то думала, что я актриса неплохая…

— Я сегодня с утра был в полиции, они сверяли отпечатки на коробочке с шоколадом. Моих там нет.

— А если бы это был ты, ты бы их оставил? — спросила я, глядя ему в глаза.

Джонатан хмыкнул.

— Верно, не оставил бы.

— «Бы»?

— Оля, наверное, на твоем месте я тоже бы отнесся настороженно… Но я не пытался тебя отравить.

Я смотрела на него, желая изо всех сил поверить этим словам. Поймав выражение моих глаз, он добавил еще тише:

— У меня нет никаких причин, чтобы это сделать… У меня есть причины совсем на обратное… На другое…

Он запнулся, смутился, тонкий румянец залил щеки, и Джонатан поморщился, явно недовольный своими неуклюжими словами.

Мне стало стыдно за мое недоверие. Да, Джонатан соображает хорошо и осведомлен на зависть в шпионских делах, но чтобы он играл роль, прикидываясь влюбленным… Не может этого быть!

— Извини, — сказала я. — Просто ты человек необычный, я тебя знаю мало, и…

— А сердце, — перебил он меня, — тебе ничего не подсказывает?

Я удивленно посмотрела на него. Вот уж не ожидала, что такие «сердечные» категории водятся в его арсенале. Джонатан ожидал ответа, внимательно глядя на меня своими прозрачными серыми глазами, словно я должна была сказать что-то очень важное.

— А ты считаешь… — начала я неуверенно, — что его надо слушать?

— Обязательно. Только надо уметь слушать. И не иметь иллюзий, чтобы не принимать желаемое за голос сердца. Тогда сердце — лучший советчик.

Я была удивлена этим рассуждением и, кажется, не совсем понимала тогда, что он имеет ввиду. Однако я изо всех сил постаралась прислушаться к сердцу. Но оно мне в тот момент не подсказывало ничего, и я ничего не чувствовала, кроме смущения и растерянности.

— Возможно, что я как раз принимаю свои желания за действительность, Джонатан, во всяком случае ни мое сердце, ни моя интуиция не в состоянии сладить с желанием, чтобы ты был со мною рядом сейчас… — отважилась я, решив, что правда лучше всего. В хитростях мне все равно не преуспеть. — Мне нужна твоя поддержка, одной мне не справиться со всем этим…

Джонатан явно обрадовался моим словам. А мне полегчало, и сомнения отпустили меня при виде его радости, которую он, к тому же, попытался скрыть.

— Это преамбула к какой-то просьбе? — спросил он сдержанно, но глаза его лучились.

— Твоя необыкновенная проницательность лишь подтверждает справедливость моей лестной оценки. Как ты догадался?

— У тебя на лице написано нетерпение.

— А-а… Это не просьба даже. Просто я хочу тебе рассказать кое-что, чего ты не знаешь, и…

— Услышать мой анализ?

— Именно.

— Поскольку, в противоположность твоей обычной манере себя вести, ты обставляешь наш предстоящий разговор такими церемониями, я делаю вывод, что нам стоит уйти отсюда.

— Почему?

— Мы здесь не одни. — Действительно, в курительной комнате было еще несколько человек. — А то, что ты хочешь мне рассказать, явно не для посторонних ушей. Не шептаться же нам! Ты сейчас можешь уйти?

Я посмотрела на часы. Через полчаса начинался обед и я была голодна. Заметив мой жест, Джонатан добавил:

— Я тебя приглашаю ко мне домой. Учитывая твои наклейки, вряд ли ты захочешь пойти в ресторан. И обещаю тебе обед.

* * *

Небольшая квартирка из двух комнат была обставлена очень просто, без малейших претензий, хотя само по себе наличие двухкомнатной квартиры, да еще и в районе Площади Вогезов, говорило о наличии финансов — за мою короткую жизнь в Париже я стала понемножку разбираться в таких вещах. Кроме самой необходимой мебели, в гостиной были книжные полки — не так уж часто встречающаяся здесь деталь интерьера. Читающий люд этой страны охотно пользуется услугами библиотек, экономя место в своих квартирах, — не так, как у нас в России, где, еще не опомнившись от книжного дефицита, каждый норовит притащить книги домой. Единственной роскошью в его гостиной была дорогая стереоустановка с коллекцией компакт-дисков.

На низком столике в вазе стояли коралловые розы. Неужели он предвидел, что я к нему приду?

С комода смотрели три фотографии: на первой, по всей видимости, были запечатлены родители Джонатана; на второй Джонатан, хорошенький мальчуган лет восьми, сидел на верхом лошади; на третьей Джонатан, лет шестнадцати, с загипсованной рукой и ногой, стоял возле какой-то шикарной машины с открытым верхом, капот которой был смят в лепешку.

— А-а, фотографии смотришь? — сказал, входя с кухни, Джонатан. — Детские воспоминания. Для ума и для сердца.

— Это твои родители?

— Позвольте вам представить, мадмуазель: мои родители, моя лошадь, моя машина.

— И какие из этих фотографий для ума?

— Последняя, конечно. Чтобы не забывать, что почем в этой жизни.

— Почем машина или почем здоровье? — уточнила я.

— Почем глупость. И вытекающие из нее последствия.

— В виде разбитой машины или сломанной ноги? — рискнула я снова уточнить.

— О, Оля, ты пропустила несколько звеньев в этой цепочке!

На этот раз я решила не пытаться угадать, а помолчать да послушать.

— Первым делом из глупости вытекает самонадеянность. Из самонадеянности — желание слышать только себя и неумение слушать голос вещей. Из этого неумения…

— Голос вещей? А ты не мог бы объяснить?

— Ну, смотри. — Джонатан показал на фотографию с лошадью. — У меня никогда не было никаких, даже малейших проблем с лошадью. Я никогда с нее не падал, я не сломал даже ногтя за все время, которое я занимался верховой ездой. Потому что я с самого начала знал: это животное. У него есть свой характер, и оно может этот характер показать. Я изначально из этого исходил и с лошадьми своими всегда считался. То есть — я слушал их голос. Я чувствовал их желания, состояние, настроение и учитывал их… Когда появилась машина, я отнесся к ней, как своей рабыне, которая может исполнять любые мои прихоти.. У которой нет права своего голоса, понимаешь? В определенном смысле она была одновременно и моим идолом, которому я служил.

— Погоди, идол и рабыня — это как-то вместе не вяжется…

— Вяжется, Оля, еще как! Раб, если только ему представится возможность, всегда поступает со своим господином так — или еще более жестоко — как господин поступал с ним. А идол — это всегда то, чем неимоверно хочется обладать, себе подчинить, поработить, иметь у себя в распоряжении. Посмотри на толпу, срывающую одежду со своих кумиров — хоть кусочек, но достанется в обладание… Про маньяков фильмы видела? Они выбирают девушек, которым поклоняются, и убивают их, чтобы они достались в полное, безграничное обладание… Идол не имеет права голоса. Никто не считается с тем, хочется ли идолу быть задушенным своими поклонниками — в прямом и переносном смысле. Так я и со своей машиной: я сделал из нее идола, я ее пытался себе подчинить — я не слушал ее голос и не считался с ней. И она не выдержала. Она вышла из подчинения и я потерял управление…

И он снова исчез на кухне.

— Тебе помочь? — крикнула я ему вслед.

— Ни в коем случае, — донесся ответ. — Можешь пока послушать музыку и посмотреть книги.

Шекспир на английском, Гете на немецком, Марсель Пруст на французском, Данте на итальянском…

— Ты по-немецки читаешь?

— Да.

На кухне что-то шипело и вкусный запах начал заполнять квартиру.

— И по-итальянски?

— Да. И надеюсь изучить русский с твоей помощью. Ты будешь мне давать уроки?

Он мне нравился все больше и больше, этот полиглот.

— Я умру от голода, пока ты приготовишь! — снова крикнула я. — И ты останешься без русского!