Отомстила, но легче не стало.

– Выходи из машины, я покажу тебе, как нужно быстро и качественно проводить обыск, – вздыхает Пенелопа.

– Ты будешь меня обыскивать? Здорово!

– Руки в стороны, ноги раздвинь. Запоминай, пригодится. За двадцать две секунды я прощупаю тебя всю.

– А нас видят в камеру! – я корчу рожи, пока Пенелопа шарит по мне руками.

– Не дергайся. Стой смирно!

– А что о нас подумает эта мадам, беременная от негра?!

– Ладно. Садись, поехали. Ты спрятала дискету в машине?

– Только представь, два трупа натурально пропали, а один натурально ожил! – такими словами встретил меня в морге Фрибалиус в половине одиннадцатого вечера. – Ты пойми, эти ситуации уже настолько обыграны желающими повеселиться писателями и сатириками, что попасть в них приравнивается к скучнейшему анекдоту, но тем не менее!..

– Я привезла тебе пирожные.

– Спасибо, сердечко мое, дай поцелую в щечку.

Громкий мокрый чмок в абсолютной тишине длинного тусклого коридора.

– Вы только посмотрите! А ведь сегодня не моя смена! – это так патологоанатом Фрибалиус восхищается, открыв в своем кабинете коробку с пирожными и на всякий случай жалея себя в предполагаемой ситуации предполагаемого отсутствия.

– Фрибалиус, сколько тебе лет?

Забив рот пирожными, он некоторое время считает в уме, потом глотает и спрашивает:

– Чтобы сделать что?

– Чтобы лишить меня девственности.

– Ну, печеночка моя, для этого нам нужно обсудить не мой возраст, а твой. Если я правильно помню, с момента нашего знакомства не прошло еще полных пяти лет, и тогда получается… получается, что ты еще несовершеннолетняя.

– Мне скоро шестнадцать.

– Отлично. Тогда позволь еще один вопрос, аорточка моя нежная, почему – я?

– Потому что я тебя люблю. Потому что ты все сделаешь нежно и правильно.

– Я тебя тоже люблю, суставчик мой тазобедренный, но не имею при этом никаких иллюзий в плане обладания. Зато имею сильные подозрения и даже, можно сказать, надежду, что ты совершенно забываешь о старом Фрибалиусе, как только покидаешь этот храм смерти.

– Ты – самый лучший. Ты всегда добрый и веселый и ничего не боишься.

– А это потому, селезеночка моя грустная, что я абсолютно одинок – ничего и никого не имею, вот и не боюсь потерять. У меня была жена, ее больше нет. У меня было призвание, престижная работа, профессорский статус и кафедра в институте. Квартира, автомобиль, дача, льготы, награды и громкое имя. Всего этого больше нет.

– Почему?

– Суета. Суета, фибромочка моя недозрелая, сжирает душу. Когда моя подпись – подпись профессора и известного хирурга, стала использоваться государством в фатальных целях, я отказался от суеты. И вот я тут! В храме смерти. Я и смерть остались, так сказать, наедине. Итак, я продал душу смерти, соответственно, я ее не боюсь, сама понимаешь, это профессиональная черта. Еще люди боятся боли, а я и боли не боюсь.

– Ясно. Ты не боишься одиночества и смерти. Выпадение волос тебя тоже вряд ли волнует, – бормочу я и провожу рукой по гладкой голове Фрибалиуса. С момента нашей первой встречи он потерял почти все свои волосы.

– Абсолютно!

– А ты не боишься оглохнуть или ослепнуть? Ничего не видеть и ничего не слышать?

– Это частичный вариант смерти, а смерти я не боюсь.

– А вдруг ты заснешь летаргическим сном и тебя зароют живым?!

– Не зароют. Я еще десять лет назад написал распоряжение, что мое тело должно быть отдано на изучение медикам, а невостребованные останки – кремированы.

Я не стала спрашивать о своем последнем детском страхе – ужасе падения в разрытую могилу, я вдруг поняла, что это ужасно смешно – свалиться на кладбище в глубокую яму и кричать оттуда, взывая о помощи и пугая посетителей.

– Почему ты смеешься, позвоночек мой звонкий? Хочешь посмотреть на девочку в ванной?

– Отчего она умерла?

– В том-то и дело, что она оказалась живой. Ее привезли на труповозке в обед, по записи – неопознанный покойничек, по предварительному диагнозу – передозировка. Я заступил вечером, услышал в холодильнике стук, думал – померещилось, открыл не сразу…

– А почему в ванной?..

– Греется. У нее за восемь часов наступило смертельное переохлаждение. Пришлось срочно заняться реанимацией, вытащить из дезинсектора в ванной все трупные части и набрать в нее горячей воды. Девочка сначала не могла говорить, а потом ничего, стала петь и даже материться.

Мы идем по коридору. Фрибалиус звенит ключами.

В темной комнате стоят перевернутые вверх дном ведра – шесть штук, на каждом – по зажженной свече.

– Что это такое? – я на всякий случай прячусь за Фрибалиуса, пытаясь разглядеть в сумраке стоящую посередине комнаты на высоких ножках ванную и человека в ней.

– Лампа полетела. Лампа тут люминесцентная, она мигала-мигала два дня и сдохла. А девочка боится темноты. Девочка!.. Как ты тут?

Тонкий голос отвечает грубым, нецензурным наречием. Я замираю. Этот голос мне знаком!

Подхожу к ванной, смотрю на обритую голову, торчащую из темной воды, и выдыхаю, оцепенев:

– Офелия!..

Фрибалиус вылавливает из воды тонкое запястье, слушает пульс, потом берет Офелию под мышки и пытается ее поставить. Не получается.

– Я подержу ее на весу, а ты возьми простыню на тумбочке и оберни нашу Офелию.

– Она жива?.. Она в порядке? – кое-как я набрасываю на худое длинное тело простыню.

– Не бойся, аденомочка моя, теперь это не имеет никакого значения, – Фрибалиус перекидывает через плечо безвольное тело в простыне и, приседая с ношей, гасит одну за другой свечи на ведрах.

– Как это?..

– Перспективы оказаться в морге неожиданно мертвой или заведомо живой взаимозаменяемы, с точки зрения логики.

– Фрибалиус, я хочу тебя предупредить. Как только Офелия очнется, она тут же станет предлагать заняться сексом.

Мой любимый патологоанатом сбрасывает тело в простыне на диван в своем кабинете. Офелия, не открывая глаз, на правильном английском просит ее «факнуть». Фрибалиус смотрит сначала на оголившуюся кое-где Офелию, потом на меня, пожимает плечами и интересуется, что он пропустил? Что это за новый и неведомый ему вирус сексуального бешенства у маленьких девочек? Где мы его подцепили?

– Пойдем, – я тяну его за руку в коридор. – У меня к тебе дело. Смотри внимательно.

На фотографии мой отчим выглядит намного моложе. Нас снял частный фотограф у загса, я держу корейца под руку и только сейчас замечаю, какие похоронные физиономии у меня и у него. И только лицо Риты светится неземным счастьем воплощенной мечты.

– Если ты вдруг обнаружишь в морге этого мужчину, забей ему осиновый кол в сердце!

– Для тебя – что угодно, хромосомочка моя одинокая, только где я возьму этот кол?

– Заготовь заранее!

Фрибалиус задумывается. Я знаю его так хорошо, что могу поспорить: ему и в голову не приходит усомниться в моей нормальности, он, точно следуя приказу, напряженно обдумывает, где раздобыть осину.

– Одолжи, пожалуйста, несколько твоих банок из коллекции.

– Несколько – это сколько? – насторожился Фрибалиус.

– Семь. Семь банок.

Мы идем в лабораторию.

Фрибалиус собирал внутренности с аномалиями и раньше, сначала как обучающие пособия, потом – по собственной инициативе как результат его гениального чутья («Ты только посмотри на цвет лица, спорим, у этого покойничка легкие будут протерты до дыр!» – и левое легкое потом торжественно помещалось в банку с раствором). Я подала идею собрать его экспонаты в коллекцию, пронумеровать, что придало обычным рутинным вскрытиям поисковый азарт, а достаточно захламленной лаборатории в морге вид кунсткамеры.

– Нет, только не глаз! – Фрибалиус закрывает собой полку, на которой в маленькой банке плавает мутно-голубой глаз неизвестного мужчины.

– Вот как раз глаз мне обязательно нужен! У вас их было два, я помню!

– Один взяли на пособие в институт.

– А печенки нет поменьше? – я задумчиво осматриваю трехлитровую банку.

– Есть раковая, но тоже в большой банке.

– Еще я возьму зародыша, где наш зародыш с открытым мозгом?

– Эмбриончики у меня за шкафом, я их убрал, а то санитарки очень расстраиваются.

– Давай кусок прямой кишки с наростом и вот это сердце.

– Это свиное сердце.

– Свиное сердце? Зачем оно тут?

– Оно было в человеке. Ему пересаживали. Доброволец был по опытам.

Я составляю банки на отдельный стол. Пересчитываю. Семь банок. Одна – трехлитровая.

– Как ты это потащишь? – интересуется Фрибалиус.

– Сейчас упакую в коробку, а утром подъедет друг. Он на машине.

В дверном проеме возникает Офелия в простыне, хочет что-то сказать, но вместо этого дергается и блюет, обильно заливая пол.

– Вода, – замечает Фрибалиус. – Похоже, она тонула в ванне, пока мы с тобой беседовали в кабинете.

Сутяга подъехал к центральному моргу, как и обещал, в половине седьмого. Фрибалиус помог загрузить коробку в багажник, а Офелию, укутанную в одеяло, – на заднее сиденье, рядом с клеткой, в которой нахохлился белый голубок.

– Знаешь, что самое смешное? – хмыкнул Сутяга, когда мы отъехали.

– Да. Офелия умерла от передозировки, потом от переохлаждения, потом утонула, а все равно матерится.

– А мы едем на машине братьев Мазарини!!

– Действительно смешно… А куда ты везешь голубка?

– Голубка тебе Тихоня отдает на время. Пользуйся.

– А как им пользоваться?

– Главное, не выпускай из клетки. Как только выпустишь, он тут же полетит в «Кодлу» к Тихоне. Поэтому договоримся так. Открываешь клетку в состоянии полной безысходности, и мы сразу рванем на помощь.

– А он долетит?

– В прошлом году долетел из Питера. А сизый, с хохолком, вообще из Турции вернулся. Представь только, запрет тебя твой отчим в темнице, на окнах – решетки, во дворе – страшные собаки, и начнет точить нож!

– Откуда ты знаешь про нож? – подпрыгнула я.

– Я не знаю, это я так уговариваю тебя взять голубя. И когда надежда на освобождение совсем умрет…

– Сутяга! – осенило меня. – Я знаю, как вам с Тихоней и с голубем заработать десять тысяч.

Охранники-лесники не сказали ни слова. Молча стояли и смотрели на нас в машине. Сутяга занервничал:

– А у них ружья заряжены?

Когда я вышла и стала разминаться после долгой езды, старший лесник снизошел и поинтересовался, где меня носило.

– За птичкой ездила, – я достала клетку из машины. – В доме ни кошки нет, ни собаки! Могу я завести рыбок или птичку?!