Сардинка вывела Эдди на край парка, где копы выстраивали в шеренгу роботизованные розовые коконы «скорой помощи» в надежде не пропустить толпу.

— Я хочу посмотреть, что будет, — запротестовал Эдди. В ушах у него звенело.

— Они собираются драться, — объяснила Сардинка.

— Из-за чего?

— Из-за чего угодно, — прокричала она. — Не имеет значения. Они нам зубы повыбивают. Не глупи.

Схватив его за локоть, она потянула его за собой в брешь смыкающихся боевых порядков.

Полиция пригнала грузовик с клеепушкой на гусеничном ходу и принялась грозить толпе склейкой. Эдди никогда раньше не видел клеепушки — только по телевизору. Машина выглядела на диво пугающей, даже несмотря на розовую раскраску. Приземистая и слепая, с шлангом на тупорылой морде, она жужжала словно воин-термит на колесах.

Внезапно несколько копов возле пушки начали морщиться и пригибаться. Эдди увидел, как от бронированной крыши клеегрузовика отскочил какой-то блестящий предмет. Пролетев метров двадцать, предмет приземлился у ног Эдди. Он подобрал его. Это был шарикоподшипник из нержавейки размером с глазное яблоко коровы.

— Духовые ружья? — спросил он.

— Пращи, — ответила Сардинка. — Смотри, чтоб в тебя такой не попал.

— Ну да. Отличный совет, пожалуй.

На дальней от копов стороне парка группа людей — какие-то хорошо организованные демонстранты — наступали парадным шагом под огромным транспарантом в два человеческих роста. По-английски на полотнище значилось: «Единственное, что может быть хуже смерти, это пережить собственную культуру». Каждый из демонстрантов, а их было под шестьдесят, нес длинную пластмассовую пику, на острие которой красовалась зловещего вида губка-луковица. По тому, как они совершали свой маневр, стало ясно, что технику владения пикой они знают отменно; их фаланга щетинилась пиками точно дикобраз, и какой-то капитан в задних рядах выкрикивал отрывистые приказы. Хуже того, пикейщики почти обошли копов с фланга, так что последние принялись панически звать подкрепление.

Беспилотный вертолетик просвистел прямо над головами Эдди и Сардинки, причем это был не первый, что лениво ковылял над парком, а другой, решительный и злобный и нечеловечески быстрый.

— Бежим! — крикнула Сардинка, хватая его за руку. — Перечный газ…

Эдди оглянулся на бегу. Вертолет, словно опыляя урожай, пукал клубами плотного темно-бордового тумана. Толпа взвыла от неожиданности и ярости, и несколько секунд спустя снова врубили адский матюгальник.

Сардинка бежала с поразительными легкостью и быстротой. Она неслась подпрыгивая, словно под ногами у нее взрывались шутихи. Эдди, намного моложе ее годами и наделенный от природы более длинными ногами, едва поспевал за ней.

Через две минуты они уже оставили парк далеко позади, перебежали через широкую улицу и окунулись в пешеходный лабиринт магазинчиков и ресторанов. Тут Сардинка остановилась и дала ему перевести дух.

— Господи Иисусе, — выдохнул он, — где мне купить такие ботинки?

— Изготовлены по спецзаказу, — спокойно отозвалась она. — И для них необходима спецподготовка. Иначе колени можно сломать… — Она уставилась на ближайшую булочную. — Хочешь сейчас позавтракать?

В уютном помещении кондитерской, за изящным накрытым салфеточкой столиком Эдди отведал булочку с шоколадной начинкой. Два кокона «скорой помощи» с воем пронеслись по улице, за ними вразвалку прошла под барабанный бой и сталкивая с тротуаров прохожих большая колонна демонстрантов; но в остальном все было вполне спокойно и мирно. Сардинка сидела, сложив руки на груди и уставясь в пространство. Он решил, что она считывает сводки по городу и советы по охранникам с линейки внутри специфика.

— Ты ведь не устала? — спросил он.

— Я во время операций не сплю, — ответила она, — но иногда хочется посидеть неподвижно. — Тут она наградила его улыбкой. — Тебе не понять…

— Нет уж, спасибо, — с полным ртом отозвался Эдди. — Там сущий ад творится, а ты тут сидишь, попивая апельсиновый сок, спокойная, как пупырышек на соленом огурце… Черт, эти круасаны или как они там называются, потрясающе хороши. Эй! Герр Обер! Принесите мне еще парочку. Ja, danke.[5]

— Проблемы последуют за нами повсюду. Здесь мы в такой же безопасности, как в любом другом месте. На деле тут даже лучше, поскольку мы не на открытом месте.

— Хорошо. — Эдди кивнул, не переставая жевать. — В парке была жуткая сцена.

— В парке еще не так плохо. А вот у Рейн-Спайр совсем худо. «Боевые птицы Махаона» захватили вращающийся ресторан. Они крадут кожу.

— Что за «Боевые птицы»?

Сардинка поглядела на него удивленно:

— Ты о них не слышал? Они из НАФТА. Преступный синдикат. Вымогательства со страховкой, защита, плюс они держат все казино Республики Квебек…

— Ладно, ладно. А что такое кража кожи?

— Это новый вид мошенничества. Они крадут кусочек кожи или образец крови. Понимаешь? С твоим ДНК. А через год объявляют тебе, что держат в заложниках твоего новорожденного сына или дочь, что ребенка прячут где-нибудь на Юге… А потом они пытаются получить с тебя деньги и заставляют платить снова и снова…

— Ты хочешь сказать, они крадут гены тех, кто обедает в ресторане?

— Да. Поздний завтрак в Рейн-Спайр — это очень престижно. Все жертвы люди или состоятельные, или знаменитые. — Внезапно она рассмеялась, довольно горько, довольно цинично. — Меня ждет очень напряженный год, Эдди, и все благодаря этому. Новая работа — охранять кожу моего клиента.

Эдди подумал немного:

— Что-то вроде наемной матки, а? Но чистой воды извращение.

Сардинка кивнула:

— «Боевые птицы» — все помешанные, они даже не этнические преступники, они сеть групп по интересам… Преступление — чертовски гадкое дело, Эдди. Если когда-нибудь подумывал сам попытаться, даже думать забудь.

Эдди хмыкнул.

— Подумай об этих детях, — пробормотала она. — Рожденные благодаря преступлению. Изготовленные под заказ для преступных целей. В странном мире мы живем, а? Иногда он меня пугает.

— Да? — бодро переспросил Эдди. — Незаконнорожденный сын миллионера, воспитанный хай-тек мафией? Как по мне, так звучит чудно и романтично. Я хочу сказать, подумай, какие возможности.

Сардинка впервые сняла специфик, чтобы поглядеть на него. Глаза у нее оказались голубые. Очень странного и романтического оттенка голубизны. Вероятно, цветные контактные линзы.

— У богатых людей с незапамятных времен бывали незаконнорожденные дети, — продолжал Эдди. — Вся разница в том, что кто-то взялся и механизировал процесс. — Он рассмеялся.

— Пора тебе встретиться с Культурным Критиком, — сказала Сардинка и надела специфик.

* * *

Идти им пришлось далеко. Система городских автобусов почила. Очевидно, футбольные болельщики спорта ради взялись обрабатывать муниципальные автобусы: вырывать коконы и забивать их как мячи в двери. По пути на встречу с Критиком Эдди видел сотни болельщиков; город буквально кишел ими. Поборники Англии были ребята крутые: буйные, в тяжелых ботинках, огрызающиеся, топающие ногами, распевающие что-то, анонимные молодые люди в наждачных плащах до колен со стрижками бобрик, с лицами, скрытыми за масками или за боевой раскраской под «юнион джек». Английские футбольные хулиганы путешествовали гигантскими сворами по две-три сотни голов. Вооружены они были дешевыми сотовыми телефонами. Антенны они замотали изолентой, так что получились ручки дубинок, а из противоударной керамической оболочки телефона получалось прескверное оружие. Невозможно запретить туристу иметь при себе сотовый телефон, так что полиция была бессильна прекратить подобную практику. С практической точки зрения здесь все равно ничего поделать было нельзя. Английские хулиганы захватывали улицы просто своим числом. Любой, завидев их, сломя голову скрывался в переулке.

За исключением, разумеется, ирландских болельщиков. Ирландцы носили толстые борцовские рукавицы по локоть с кошками, судя по всему, что-то вроде латных рукавиц рабочего класса, а также длинные зеленые с белым футбольные шарфы. В кармашки на концах шарфов были вшиты грузы, способные крушить черепа, а бахрома была украшена проволочными крючками, чтобы рвать кожу. Грузами служили совершенно законные столбики монет, а проволока — ну, проволоку можно раздобыть где угодно. Ирландцы, похоже, были в меньшинстве, но возмещали это тем, что на улицы они вышли еще более, если такое возможно, безудержные и пьяные, чем их соперники. В отличие от английских оболтусов ирландцы не пользовались даже сотовыми телефонами, чтобы координировать свои уличные драки. Они просто неслись на врага во весь опор, размахивая над головой шарфами и криком восхваляя Оливера Кромвеля.

Ирландцы нагоняли ужас. По улицам они прокатывались словно губкой. Все, что бы ни попадалось на их пути, было перевернуто и затоптано: сувенирные киоски, тумбы с видеопропагандой, будки с плакатами, столики с футболками, люди, торгующие комбинезонами-однодневками. Даже постродовые аборционисты, вот уж истинные фанатики, и жутковатые, облаченные в черное активисты за эвтаназию покидали свои подиумы на тротуарах, чтобы скрыться от ирландских ребятишек.

Эдди передернуло от одной мысли о том, что должно твориться на стадионе Рейн.

— Крутые, черт побери, ребятишки, — сказал он Сардинке, когда они выбрались из проулка, предоставившего им временное укрытие. — И все это из-за футбола? Боже, это кажется таким бессмысленным.

— Если б они бесчинствовали в собственных городах, вот это было бы бессмысленно, — возразила Сардинка. — Здесь на Перевороте они могут колошматить друг друга и всех в округе, а завтра они будут в полной безопасности каждый в своем городе в своем собственном мире.

— А, понял, — сказал Эдди. — Тогда в этом есть смысл.

Проходящая мимо блондинка в мусульманском хиджабе налепила значок Эдди на рукав. «Ваш адвокат станет говорить с Богом?» — громко и требовательно спросил значок по-английски. Эдди сорвал устройство и раздавил его каблуком.

Культурный Критик держал двор на явке в Штадтмитте. Явкой оказалась анонимная четырехэтажная трущоба двадцатого века, с обеих сторон окруженная приятными реставрированными доходными домами девятнадцатого столетия. Ночью на квартал совершила налет банда граффитистов, превратив поверхность улицы в размашистую полихромную фреску, сплошь огромные ухмыляющиеся котята, фрактальные спирали и прыгающие розовые фалло-поросята.

— Жаркий скачок, — с готовностью предложила одна из свинок, когда они проходили мимо.

Эдди, подходя к двери, подальше обошел место под слова.

На двери красовалась небольшая табличка, на которой значилось «Ликвидация и защита от Электронных Диверсий GmBH». Имелся и зарегистрированный именной логотип корпорации, судя по всему, кубик тающего льда.

Сардинка обратилась по-немецки к видеокамере двери; дверь распахнулась, и они вошли в вестибюль, заполненный взрослыми с бледными и перекошенными лицами. Все, как один, присутствующие были вооружены огнетушителями. Несмотря на атмосферу нервозной решительности и явной готовности к рукопашной, Эдди счел их за профессиональных преподавателей: скромно одетые, при галстуках и шарфах, узлы которых несколько сбились на сторону, диковинные татуировки на скулах, рассеянные взоры, слишком серьезные. Пахло в вестибюле неприятно, вроде как затхлым творогом и пылью книжных полок. Стены в пятнах грязи были увешаны схемами и диаграммами проводки, а вдоль них высились горы до отказа набитых коробок, помеченных неразборчивыми каракулями — какие-то архивы на дисках. По полу и по потолку змеились приклеенные скотчем электропровода и проводка оптоволокна.

— Всем привет! — объявил Эдди. — Как дела?

Защитники здания поглядели на него, отметили его комбинезон и среагировали с безразличным облегчением. Они заговорили между собой по-французски, очевидно, возобновилась ненадолго отложенная и исключительно важная дискуссия.

— Привет, — отозвался, поднимаясь на ноги, немец лет тридцати, притулившийся в уголке.

У него были длинные редеющие сальные волосы и бледное как поганка лицо со впалыми щеками. На носу у него сидел секретарский полуспецифик, а за ним прятались самые бегающие глазки, какие Эдди когда-либо доводилось видеть. Эти глазки то и дело шныряли из стороны в сторону, злорадствовали, скользили по комнате. Он протолкался между защитниками и неопределенно улыбнулся Эдди:

— Я ваш хозяин. Добро пожаловать, друг.

Эдди пожал протянутую руку и бросил искоса взгляд на Сардинку. Та словно одеревенела и руки в перчатках засунула к тому же глубоко в карманы плаща.

— Ну, — забормотал бессвязно Эдди, поспешно отдергивая руку, спасибо, что согласились нас принять!

— Вам, наверное, захочется увидеть моего прославленного друга Культурного Критика, — с мертвенной улыбкой заявил хозяин. — Он наверху. Это мой дом. Он мне принадлежит. — Он огляделся по сторонам, лучась переполнявшим его удовлетворением. — Это моя Библиотека, видите ли. Мне выпала честь дать приют на Переворот великому человеку. Он ценит мои труды. В отличие от других. — Хозяин порылся в кармане мешковатых штанов. Эдди, инстинктивно ожидая увидеть раскрытый нож, был несколько удивлен, увидев, как хозяин протягивает ему старомодную визитную карточку с обтрепанными углами. Эдди глянул на нее.

— Рад познакомится, господин Шрек. Как поживаете?

— Волнующие настали времена, — с ухмылочкой заявил Шрек, потом коснулся своего специфика и прочел онлайн биографию Эдди. — Юный гость из Америки. Как мило.

— Я из НАФТА, — поправил Эдди.

— Борец за гражданские свободы. Свобода — вот единственное слово, что еще способно меня взволновать, — с настойчивостью чесоточного возвестил Шрек. — Мне нужно много больше американских задушевных друзей. Располагайте мной. И всеми моими цифровыми службами. Эта моя визитка — ах, позвоните по всем вашим сетевым адресам и расскажите своим друзьям. Чем больше их будет, тем счастливее вы сделаете меня. — Он повернулся к Сардинке. — Kafee, фройляйн? Zigarretten?

Сардинка едва заметно покачала головой.

— Как хорошо, что она здесь, — сказал Шрек Эдди. — Она поможет нам сражаться. Вы поднимайтесь. Великий человек ждет посетителей.

— Я поднимаюсь с ним, — сказала Сардинка.

— Останьтесь, — настаивал Шрек. — Опасность грозит Библиотеке, а не ему.

— Я телохранитель, — ледяным тоном возразила Сардинка. — Я охраняю тело. Я не охраняю гавани данных.

Шрек нахмурился:

— Тем глупее окажетесь вы.

Сардинка последовала за Эдди по пыльной, устланной цветастым ковром лестнице. На площадке направо имелась антикварная офисная дверь двадцатого века — из светлого дуба с матовым стеклом. Сардинка постучала; кто-то откликнулся по-французски.

Телохранитель толкнула дверь. Внутри офиса два длинных рабочих стола были заставлены престарелыми настольными компьютерами. За до половины задернутыми шторами виднелись решетки, какими были забраны окна.

Культурный Критик в специфике и в перчатках виртуальной реальности сидел в ярком пятне солнечно-желтого света, отбрасываемого установленной на полозе лампы верхнего света. Он грациозно тыкал кончиками пальцев в тонкий как облатка инфоэкран из тканой материи.

Когда Сардинка и Эдди вошли в офис, Критик свернул экран в рулон, снял специфик и отсоединил перчатки. У Критика оказались растрепанные волосы цвета соли с перцем, еще Эдди заметил темный шерстяной галстук и длинный бордовый шарф, наброшенный поверх прекрасно скроенного пиджака цвета слоновой кости.

— Вы, должно быть, мистер Дертузас из ЭКоВоГСа? — спросил он.

— Вот именно. Как поживаете, сэр?

— Отлично. — Он коротко оглядел Эдди. — Полагаю, его одеяние твоя идея, Фредерика?

Сардинка коротко кивнула, вид у нее был кислый. Эдди улыбнулся, порадовавшись, что узнал настоящее ее имя.

— Присаживайтесь, — предложил Критик и налил себе еще кофе. — Я бы предложил вам чашечку этого… но мой кофе… приправлен.

— Я привез вам вашу книгу. — Эдди сел и раскрыл сумку, а затем протянул Критику вышеназванный предмет.

— Великолепно.

Критик запустил руку в карман и, к удивлению Эдди, извлек из него нож. Щелкнув ногтем большого пальца, Критик выщелкнул лезвие. Сверкающий клинок с помощью фрактализации превратили с настоящую пилу; даже на самих зубьях имелись крохотные зазубрины. Это был складной нож размером с палец и острым как бритва лезвием длиной в руку.

Под неотразимой вспарывающей лаской ножа прочная обложка книги разошлась с тихим треском взрезанной ткани. Ловким движением из-под переплета Критик выдернул тонкий и мерцающий диск-накопитель. Книгу он положил на стол.

— Вы это прочли?

— Диск? — Эдди пустился в импровизацию. — Я решил, что он закодирован.

— И верно решили, но я имел в виду книгу.

— Думаю, она немало потеряла при переводе.

Критик вопросительно поднял брови. Брови у него были темные и густые, с глубокой складкой между ними, а под ними поблескивали запавшие серо-зеленые глаза.

— Вы читали Канетти в оригинале, мистер Дертузас?

— Я имею в виду перевод между веками, — сказал Эдди и рассмеялся. После прочтения у меня остались одни лишь вопросы… Вы могли бы ответить на них, сэр?

Пожав плечами, Критик отвернулся к ближайшему терминалу. Это был компьютер ученого, наименее обветшалая машина во всем офисе. Он нажал последовательно четыре клавиши; си-ди-ром завертелся и выплюнул диск. Критик протянул диск Эдди.

— Все ответы вы найдете здесь, во всяком случае, те, какие я могу дать вам. Полное собрание моих сочинений. Прошу вас, возьмите диск. Скопируйте его и отдайте кому пожелаете, разумеется, с указанием копирайта. Стандартная академическая процедура. Уверен, этикет вам известен.

— Большое спасибо, — с достоинством отозвался Эдди, убирая диск в сумку. — Разумеется, у меня уже есть ваши труды, но я рад получить исправленное и дополненное издание.

— Мне говорили, за экземпляр собрания моих сочинений можно получить чашку кофе в любом кафе Европы, — раздумчиво произнес Критик и, вставив закодированный диск, нажал еще несколько клавиш. — По всей видимости, цифровое отоваривание еще не вышло в тираж, даже в литературе… — Он уставился на экран. — Чудненько. Я знал, что мне еще понадобятся эти данные. И уж конечно, мне не хотелось бы держать их у себя дома. — Он улыбнулся.