и у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.

На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.

Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.

Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.

Мы оба сделаем

все, что должны. до встречи

в шесть часов после войны! Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ДЛИННЫЕ РАЗГОВОРЫ Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год,

войною вздыбленный, И голос: "Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!" (С большими орденами, С гвардейскими усами.) - Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?И капитан усатый Желает рядом сесть. - Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. - А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотны 1000 й, А говорят - полезный. Мы едем и беседуем Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.

А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.

Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:

За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.

Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?

Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.

Вам, горьким - всем, горючим - всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Оказывается, война не завершается победой. В ночах вдовы, солдатки бедной, ночь напролет идет она.

Лишь победитель победил, а овдовевшая вдовеет, и в ночь ее морозно веет одна из тысячи могил.

А побежденный побежден, но отстрадал за пораженья, восстановил он разрушенья, и вновь - непобежденный он.

Теперь ни валко и ни шатко идут вперед его дела. Солдатская вдова, солдатка второго мужа не нашла. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ПЕСНЯ

На перекрестке пел калека.

Д. Самойлов Ползет обрубок по асфальту, какой-то шар, какой-то ком. Поет он чем-то вроде альта, простуженнейшим голоском.

Что он поет, к кому взывает и обращается к кому, покуда улица зевает? Она привыкла ко всему.

- Сам - инвалид. Сам - второй группы. Сам - только год пришел с войны.Но с ним решили слишком грубо, с людьми так делать не должны.

Поет он мысли основные и чувства главные поет, о том, что времена иные, другая эра настает.

Поет калека, что эпоха такая новая пришла, что никому не будет плохо, и не оставят в мире зла,

и обижать не будут снохи, и больше пенсию дадут, и все отрубленные ноги сами собою прирастут. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

РАЗНЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ От имени коронного суда Британского, а может быть, и Шведского, для вынесенья приговора веского допрашивается русская беда.

Рассуживает сытость стародавняя, чьи корни - в толще лет, исконный недоед, который тоже перешел в предание.

Что меряете наш аршин на свой аршин, в метрической системе? А вы бы сами справились бы с теми, из несших свастику бронемашин?

Нет, только клином вышибают клин, а плетью обуха не перешибают. Ведь бабы до сих пор перешивают из тех знамен со свастикой, гардин без свастики, из шинелей.

И до сих пор хмельные инвалиды кричат: - Кто воевал, тому налей! Тот первый должен выпить без обиды. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ПОЛЮС Где сходятся восток и запад, сливаясь в север, там юг везде, куда ни взглянешь, там - полюс. Когда-то - точка приложенья надежд геройских, а ныне - станция на льдине с месткомом, недолгим ожиданьем почты и стенгазетой.

Там полюс, и командировку туда дают, но неохотно, поскольку он давно описан, и даже слишком, как посадки тридцать седьмого года, когда Папанин сидел на ль 1000 дине, на полюсе, и думал: сюда - не доберутся. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * У каждого были причины свои: Одни - ради семьи. Другие - ради корыстных причин: Звание, должность, чин.

Но ложно понятая любовь К отечеству, к расшибанью лбов Во имя его Двинула большинство.

И тот, кто писал: "Мы не рабы!"В школе, на доске, Не стал переть против судьбы, Видимой невдалеке.

И бог - усталый древний старик, Прячущийся в облаках, Был заменен одним из своих В хромовых сапогах. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ЗВОНКИ Диктаторы звонят поэтам по телефону и задают вопросы. Поэты, переполненные спесью, и радостью, и страхом, охотно отвечают, ощущая, что отвечают чересчур охотно.

Диктаторы заходят в комитеты, где с бранью, криком, угрозами, почти что с кулаками помощники диктаторов решают судьбу поэтов. Диктаторы наводят справку. - Такие-то, за то-то. - О, как же, мы читали.И милостиво разрешают продленье жизни.

Потом - черта. А после, за чертою, поэт становится цитатой в речах державца, листком в его венке лавровом, становится подробностью эпохи. Он ест, и пьет, и пишет. Он посылает изредка посылки тому поэту, которому не позвонили.

Потом все это диктатора, поэта, честь и славу, стихи, грехи, подвохи, охи, вздохи на сто столетий заливает лава грядущей, следующей эпохи. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ИЗ НАГАНА В то время револьверы были разрешены. Революционеры хранили свои револьверы в стальных казенных сейфах, поставленных у стены, хранили, пока не теряли любви, надежды и веры.

Потом, подсчитав на бумаге или прикинув в уме возможности, перспективы и подведя итоги, они с одного удара делали резюме, протягивали ноги.

Пока оседало тело, воспаряла душа и, сделав свое дело, пробивалась дальше совсем не так, как в жизни, ни капельки не спеша, и точно так же, как в жизни,без никоторой фальши. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Человечеству любо храбриться. Людям любо греметь и бряцать, и за это нельзя порицать, потому что пожалуйте бриться и уныло бредет фанфарон, говорун торопливо смолкает: часовые с обеих сторон, судьи перья в чернила макают.

Так неужто приврать нам нельзя между пьяных друзей и веселых, если жизненная стезя ординарный разбитый проселок? Биографию отлакируешь, на анкету блеск наведешь сердце, стало быть, очаруешь, душу, стало быть, отведешь. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ТЕРПЕНЬЕ Сталин взял бокал вина (может быть, стаканчик коньяка), поднял тост, и мысль его должна сохраниться на века: за терпенье!

Это был не просто тост (здравицам уже пришел конец). Выпрямившись во весь рост, великанам воздавал малец за терпенье.

Трус хвалил героев не за честь, а за то, что в них терпенье есть.

- Вытерпели вы меня,- сказал вождь народу. И благодарил. Это молча слушал пьяных зал. Ничего не говорил. Только прокричал: "Ура!" Вот каковская была пора.

Страстотерпцы выпили за страсть, выпили и закусили всласть. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

О ПРЯМОМ ВЗГЛЯДЕ Честный человек должен прямо смотреть в глаза. Почему - неизвестно. Может быть, у честного человека заболели глаза и слезятся? Может быть, нечестный обладает прекрасным зрением? Почему-то в карател 1000 ьных службах стольких эпох и народов приучают правдивость и честность проверять по твердости взгляда. Неужели охранка, скажем, Суллы имела право разбирать нечестных и честных? Неужели контрразведка, например, Тамерлана состояла из моралистов? Каждый зрячий имеет право суетливо бегать глазами и оцениваться не по взгляду, не по обонянью и слуху, а по слову и делу. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Нарушались правила драки. Вот и все. Остальное - враки.

То под дых, то в дух, то в пах. Крови вкус - до сих пор в зубах.

В деснах точно так же, как в нёбе. На земле точно так же, как в небе,

сладкий, дымный, соленый, парной крови вкус во мне и со мной.

До сих пор по взору, по зраку отличаю тех, кто прошел через кровь, через драку, через мордой об стол. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Под этим небом серым, что дождиком сечет, контроль приходит верам, теориям - учет.

Смывает неумолчный дождь клочки газет, следы чернил, все то, что неумолчный вождь наговорил, насочинил,

и размокает, как сухарь, в потоках этих дождевых теоретическая старь, а до чего я к ней привык! Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ВНЕШНОСТЬ МЫШЛЕНИЯ Мускулы мыслителю нарастил Роден, опустить глаза заставил.

Словно музыка сквозь толщу стен, словно свет из-за тяжелых ставен, пробирается к нам эта мысль. Впрочем, каждый мыслит как умеет. Гений врезывает мысль, как мыс, в наше море. Потому что смеет.

Кто нокаутом, кто по очкам ловким ходом, оборотом пошлым в быстром будущем и в тихом прошлом самовыражается. И по очкам, по академическим жетонам мыслящего определять ныне мы дурным считаем тоном.

Предложу иной критерий, свой: песенку с бессмысленным мотивом.

Вот он ходит, бодрый и живой, в толще массы, вместе с коллективом.

Все молчат, а он мычит, поет и под нос бубучит, тралялячит.

Каждый понимает: значит, мысль из немоты встает. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

В УГЛУ Мозги надежно пропахали, потом примяли тяжело, и от безбожной пропаганды в душе и пусто и светло.

А бог, любивший цвет, и пенье, и музыку, и аромат, в углу, набравшийся терпенья, глядит, как храм его громят. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Золотую тишину Вселенной, громкую, как негритянский джаз, записали на обыкновенной ленте. Много, много, много раз.

Сравниваю записи. Одна межпланетная тишина. Если дальше глянуть по программе тишина в заброшенном храме.

Эту тишину - погибший взвод, ту - законсервированный завод издают и излучают. Впрочем, их почти не отличают. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ПОСАД Дома напоминали ульи, где вился рой чудес: не деревянные, как стулья древесные, как лес.

Не плотники - краснодеревцы, не спрохвала - благословясь, выкидывали те коленца, ту вили вязь.

Я этот город, словно сонник, прошел, перелистал, и каждый новый подоконник иным цветком блистал.

То ладаном, то палисандром шибало из окон, и каждый новый палисадник иначе огражден.

Брехали псы. Успешно пели большие петухи, пока в душе неспешно спели такие вот стихи. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Нелюдские гласы басов, теноров немужские напевы не люблю я таких голосов. Девки лучше поют, чем девы. Я люблю не пенье, а песню, и не в опере, в зальную тьму в поле, в поезде, в дали вешней, в роте и - себе самому. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

НОВЫЕ СЛОВА Ветер с севера - "Иван". Ветер с юга - "Магомет". В русском языке словам переводу, видно, нет. Ветер с севера сильней. Ветер с юга горячей. Не найти ни слов точней, ни значительней речей. Белой полосой едва обозначила Москва на асфальте переход, и веселый пешеход "зеброю" ее зовет. Я по "зебре" перейду, радуясь тому словцу. Может быть, и я найду что-нибудь Москве к лицу. Вот найти бы оборот, сказануть настолько метко, чтоб нечаянно народ подобрал, словно монетку, спотыкнулся, подобрал, много раз бы повторял. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

РУССКИЙ СПОР Русский спор про русский спорт и международный спорт, про хоккей и про футбол, кто и как вбивает гол, бывший гол, а ныне - мяч, не кончается, хоть плачь!

Спорит дом, и спорит двор. Спорщиков повсюду хор. Длится, длится русский спор, спор про спорт. Этот спор забыть помог русский спор: "А есть ли бог? Есть ли черт?"

Жены всем кричат в окно, что обед готов давно. Надо все же знать и честь. Надо все-таки поесть.

А Белинский есть не мог, не садился за обед, потому что, есть ли бог или нет, он решал, решал, решал с давних пор, а обед ему мешал кончить спор. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

НАТЯГИВАТЬ НЕ СТАНЕМ УДИЛА Натягивать не станем удила, поводья перенапрягать не станем, а будем делать добрые дела до той поры, покуда не устанем.

А что такое добрые дела, известно даже малому ребенку. Всех, даже основных адептов зла, не будем стричь под общую гребенку.

Ну что мы в самом деле всё орем? Где наша терпеливость, милость, жалость? В понятие "проступок" уберем, что преступлением обозначалось.

По году наказания скостим, и сложность апелляций упростим, и сахару хоть по куску прибавим и то в веках себя прославим. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Последнею усталостью устав, Предсмертным умиранием охвачен, Большие руки вяло распластав, Лежит солдат. Он мог лежать иначе, Он мог лежать с женой в своей постели, Он мог не рвать намокший кровью мох, Он мог... Да мог ли? Будто? Неужели? Нет, он не мог. Ему военкомат повестки слал. С ним рядом офицеры шли, шагали. В тылу стучал машинкой трибунал. А если б не стучал, он мог? Едва ли. Он без повесток, он бы сам пошел. И не за страх - за совесть и за почесть. Лежит солдат - в крови лежит, в большой, А жаловаться ни на что не хочет. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

КЁЛЬНСКАЯ ЯМА Нас было семьдесят тысяч пленных В большом овраге с крутыми краями. Лежим

безмолвно и дерзновенно, Мрем с голодухи

в Кёльнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь До самого края спускается криво. Раз в день

на площадь

выводят лошадь, Живую

сталкивают с обрыва.

Пока она свергается в яму, Пока ее делим на доли

неравно, Пока по конине молотим зубами,О бюргеры Кёльна,

да будет вам срамно! О граждане Кёльна, как же так? Вы, трезвые, честные, где же вы были, Когда, зеленее, чем медный пятак, Мы в Кёльнской яме